Ведьма и Чернобог

Запретная черта была пересечена. Словно тяжелый занавес упал за спиной, отрезав последние следы знакомого мира. Воздух, уже не упругий, а тяжелый и влажный, обволакивал Гордану, как саван. Он пах не просто гнилью — пах медью, прокисшим медом и чем-то невыразимо древним, пыльным, словно из глубин раскрытого склепа. Тишина здесь была иной. Не мирной, а вымершей. Не слышно было ни стрекотания насекомых, ни пересвистов птиц. Лишь изредка доносился приглушенный хруст — то ли под ногами, то ли в чаще — заставлявший ее вздрагивать. Первый знак она заметила не сразу. Пучок побуревшей шерсти на колючем кусте терновника. Присмотревшись, она с ужасом узнала в нем останки зайца. Но это была не обычная добыча хищника. Тушка была… целой, но совершенно высохшей, будто вся влага, вся жизнь была вытянута из нее за считанные секунды. Глаза-бусинки превратились в мутные, белесые шарики. От него исходил сладковатый, тошнотворный запах тлена. Сердце Горданы учащенно забилось. Она ускорила шаг, но чем дальше углублялась в этот чахлый лес, тем больше смертей встречала на своем пути. Вот мышь, застывшая в позе бега, с оскаленной в безмолвном крике мордочкой. Вот белка, все еще цеплявшаяся острыми коготками за кору дерева, но уже бездыханная, ее пушистый хвост стал безжизненной метелкой. В небольшой лужице черной, маслянистой воды плавала вверх брюхом птица-овсянка, ее перья были ломкими и осыпались при малейшем движении воды. Это была не просто смерть. Это было необъяснимое, тотальное уничтожение жизни, высасывание самой ее сути. И с каждой новой находкой знак на ладони Горданы отзывался не болью, а странным, тревожным теплом. Будто он… радовался. И тогда она увидела Дуб. Он должен был быть великаном, древним стражем этого леса. Но то, что предстало ее глазам, было жалким подобием. Мощный ствол был мертв, кора потрескалась и облупилась, обнажив серую, иссохшую древесину под ней. Ветви, некогда простиравшиеся к небу, теперь безвольно свисали, как сломанные кости. Листва давно осыпалась, превратившись в черную труху у подножия. А у его корней, среди спутанных и почерневших от гнили отростков, белели кости. Не старые, выбеленные временем и дождем, а свежие, с темными остатками плоти и сухожилий. Это была косуля. Она лежала в неестественной позе, будто застигнутая гибелью в середине прыжка. Но самое ужасное было не это. На самом стволе дуба, на высоте человеческого роста, кто-то вырезал знак. Он не светился, как ее собственный, а был угольно-черным, будто древесину насквозь прожгли адским пламенем или вытравили кислотой. Знак был простым и оттого еще более зловещим — три перечеркнутых треугольника, образующих нечто, похожее на падающую звезду с когтями. От него веяло такой леденящей, безразличной ко всему живому ненавистью, что у Горданы перехватило дыхание. Она медленно, почти против воли, подняла руку и протянула ее к знаку. Ладонь с ее собственной меткой пылала, багровый свет пульсировал в такт учащенному сердцебиению. Она чувствовала незримую связь между этим выжженным руной проклятием и своим знаком. Это было послание. Подношение. Или… приветствие. «Видишь? — прошелестел в ее сознании знакомый, безжизненный Голос, от которого кровь стыла в жилах. — Все уступает. Все становится прахом. Ты идешь по пути истинной силы. Силы, что не просит, а берет». Гордана стояла, не в силах оторвать взгляд от зловещей руны. Страх и омерзение боролись в ней с чем-то темным, горделивым, просыпающимся в глубине души. Эта сила была ужасна, отвратительна. Но она была реальна. И она была ее путем.