Мальчик для утешения

      Солнце слепило глаза, лучи его приветливо касались загоревшей и взмокшей кожи на спине, согнутой над перепаханной землей. Руки, хоть и в перчатках, по локоть извазюканы перегноем и удобрениями, ошметками корней и каких-то сорняков. На лбу выступила испарина, а мышцы начали поднывать, но на душе — легкость и ощущение полной беспечности, чего не случалось уже очень давно.       Несмотря на припекающее весеннее солнце и тяжесть проделанной работы, он обернулся и осмотрел усеянный им самим участок огорода. В груди заклокотало чувство удовлетворения, но к земле прибил взгляд вперед, где его ждало еще столько же. Провозится до самого вечера, как пить дать, но это не сильно печалит. Сколько парень себя помнил, он всегда любил ковыряться в земле, заботливо засеивать каждый метр с мольбами о хорошем урожае к осени. Где-то на подсознании писклявый голос верещал, что что-то здесь не так, но Юнги просто отмахивался от этого, как от надоедливой мошкары, пытаясь насладиться моментом.       Он опустил взгляд на свои запястья и нахмурился. Тоненькие, немного костлявые, без мозолей от оружия. Это добавило громкости голосу сомнения, потому он с усердием принялся вновь за работу. Нужно успеть, нужно доделать, хотя он и не знал, куда ему торопиться.       В поле стояла абсолютная тишина, прерываемая только шелестом ветра в отдаленной роще. На губах вновь появилась улыбка от воспоминаний. По деревне ходили слухи, будто в лесу обитает зловещий леший. Слово-то еще какое: «леший» — где только подцепили эти забулдыги с красными носами, живущие на окраине деревушки? В их краях обычно про природных духов сказки сочиняли, а вот про другой фольклор никогда не было слышно. История пошла после того, как два придурка спьяну заблудились и плутали по лесу дня два, вышли только на голос соседской аджумы, что хоть и была в возрасте, но держала пьяниц и мелких хулиганов в узде, пользовалась уважением, как старожил, и в целом старалась приглядывать за поселком, когда не стало ее мужа — почившего главы. Тогда-то двое растерянных и перепуганных, с кристальной трезвостью в глазах, решили, что их заплутало чудище лесное, ведь рощу они «как два своих пальца!» знают.       Юнги ни за что не променял бы свою жизнь в деревне на городскую суету. Здесь солнце теплее и приветливее. Здесь ночное небо, усыпанное тысячами звезд, кажется намного ближе. Здесь даже дышится легче. Он вдохнул полной грудью, подтверждая свои мысли, и продолжил работать. Его убаюкивал методичный процесс: раскопать лунку, насыпать удобрение, положить пару семян, прикопать и разрыхлить. К вечеру, когда солнце уляжется, надо будет еще раз пройтись с лейкой, чтобы будущие всходы уже сейчас ощутили заботу и любовь хозяина. Мину нравилось общаться с огородом и всходами, как с живыми существами, он верил, что те чувствуют легкую руку и даруют чудесный урожай при подготовке к зиме.       Калитка старого покосившегося забора заскрипела, привлекая к себе внимание. Тяжелой поступью к нему приближался отец, и только сейчас отчего-то Юнги обратил внимание на то, как он постарел. Осунувшиеся плечи, чуть сгорбленный, местами поседевший, с глубокими морщинами меж бровей. Все это — отпечатки нелегкой жизни. Парень уверен, что, будь его отец чуточку беззаботнее, морщинки были бы вокруг глаз, но у жизни были свои планы и правила, приходилось играть с тем, что есть. В груди защемило, а изворотливый голосок в подсознании снова встрепенулся, напоминая о своем существовании.       — Ну, как ты тут? — Присаживаясь на корточки не без усилий, скрипуче спросил мужчина, — Вижу, неплохо продвинулся. Откуда в тебе только такое рвение?       Юнги мягко улыбнулся. Откуда-то появилась мысль, что он очень сильно скучал. Он уверен, что в огороде он провозился пару-тройку часов, но тоска и желание обнять отца все не унимались. Это было странно настолько, что от сдерживаемого порыва в уголках глаз защипало. Показывать этого старику совсем не хотелось, а потому он дернул головой и потупил взгляд в землю, поднимаясь и помогая отцу встать. Рука родителя показалась какой-то ватной и слишком легкой, но он отбросил мысли.       — Весь в Вас, отец, — вежливо ответил парень и снова вцепился взглядом в худощавую высокую фигуру, как будто желая отпечатать этот образ в голове, — Еще пару лет назад Вы бы сделали столько же за меньший срок.       — Что правда — то правда, — смеясь ответил он и вновь окинул печальным взглядом посадки.       Юнги был поздним ребенком и ему пришлось столкнуться со старостью родителей будучи еще очень юным. Он понимал, почему между ним и старшим братом такая разница в возрасте. Родители не хотели приводить в оккупированный и беспокойный мир еще одного малыша, чья судьба казалась смутной и неопределенной. Да и жизнь была совсем несладкой, пусть их и кормил огород, а брат отца был фермером, помогая мясом и молоком. Снова он улыбнулся своим воспоминаниям о такой незначительной детали. Отдельная баночка молока всегда была для младшего в семье. Она была непастеризованная, без обработки, собранная почти в конце дойки, чтобы было побольше жиру и сливок, остающихся на губах приятной масляной пленкой. Горло свело от воспоминаний об этом вкусе, а в голову ударило осознание, что больше он никогда его не почувствует. Вновь странная мысль, ведь буквально завтра должен приехать дядя на своем вороном коне, запряженном в повозку, и передать продукты на предстоящий месяц.       — Нет уже у меня прежней силы и прыти, совсем старым стал, — сетовал мужчина, осматривая свои морщинистые руки.       — Не говорите так, папа, — мягко и очень тихо произнес Юнги, потому что в душе был согласен со сказанным, но не хотел с этим мириться, — Вы еще мне фору дадите, если захотите.       — Подхалим, — мужчина потрепал парня по взмокшей щеке и задержал на нем взгляд, — Совсем уже взрослый стал. Совсем мужчина. Молюсь только о том, чтобы успеть увидеть и понянчить внуков. От твоего брата ведь не дождешься, ему лишь бы коням на хозяйстве хвосты крутить, балбес.       Они оба засмеялись от этой непосредственности. Семья у них была дружная, сплоченная, где каждый относился к другим с нежной любовью, хоть и скрывал большую часть за уважением и строгостью. Юнги и это понимал, ведь в семье, где росло двое сорванцов-мальчишек, не могло быть иначе — распустились бы совсем и отбились бы от рук. Но Мин никогда не чувствовал себя обделенным или недолюбленным, ему с лихвой хватало того, что давали ему родители при столь тяжелой жизни.       Снова скрипнула калитка. Всполох рыжих волос матери, обычно заплетенных в длинную косу, и убранных под косынку, разметался по плечам. Красивая, статная, с точеной фигурой даже в столь почтенном возрасте. Юнги всегда восхищался ей и ее умением держать себя даже в самые непроглядные времена. Глаза безумные, переполненные слезами, в руках до треска зажата какая-то бумажка и платочек. Она посмотрела сначала на сына, а потом на мужа, пожимая губы, стараясь удержать слезы.       Голос в голове Юнги становился все громче и громче, ухая уже у самого сердца, забиваясь в самые отдаленные уголки сознания. Сейчас-сейчас-сейчас. Откуда-то взявшееся слово заполонило все пространство, и он невидящим взором уставился на появившихся за спиной матери солдат в японской форме.       Не помня себя от ярости, он подбежал к матери, ставя себя между ними, будто живой щит. Он ощущал затылком взгляд отца, подошедшего ближе и пытающегося оттянуть женщину, крепко держащую сына за плечи. Все начало превращаться в водоворот мутных красок, от которого тошнотворный ком подступил к горлу. Юнги выхватил у матери письмо и бегло прошелся по нему взглядом. Мобилизация населения в трудовые лагеря. Вот почему он так старался успеть с огородом, вот почему все вокруг казалось странным и несуществующим. Только сейчас Юнги понял, что он совершенно не чувствовал запахов все это время, хотя почти носом тыкался в землю. Злость начинала залезать под кожу, будоража застоявшуюся кровь, застилая пеленой глаза. Он не хотел проживать этот момент снова.       — Ты должен вернуться домой! — кричала ему мать, подбегая к забору, все еще сдерживаемая помрачневшим отцом.       Юнги обернулся, зажатый между солдат, будто под конвоем, и замер. Он впервые видел мать настолько безутешной, настолько потерявшей себя. Он впервые увидел, как с ее лица смылась вся гордость и сила, и это заставило затрястись еще больше, чем двадцать минут назад, когда он зашел в дом, чтобы собраться.       — Ты должен вернуться живым, Мин Юнги! — крикнула из последних сил она и упала в руки отца, что лишь грозовой тучей глянул на уходящего сына.       Он резко открыл глаза и вперился взглядом в выбеленный и потрескавшийся потолок школьного кабинета. На глазах застыли так и не скатившиеся слезы, в горле комом встал крик отчаяния, тоски и боли. Юнги не хотел. Он просто чертовски не хотел переживать этот момент снова и снова, возвращаться к нему столь живо и ярко, чтобы кожей ощущать на себе взгляды родителей. Парень до трясучки желал вырезать из себя то, что причиняло столько страданий, даже спустя два года кровоточило и ныло под ребрами. Лучше пулю в лоб в поле, чем каждую ночь этот сон, выжимающий все соки. Он находился в плену собственного сознания.       Горько. Во рту расползлась горечь от прокушенной изнутри щеки, когда он рывком сел и оглядел убежище, где они со своей ротой расположились несколько месяцев назад. Чувство абсолютного отвращения покрыло его кожу тонкой корочкой, которую хотелось с себя содрать, растоптать, расстрелять из винтовки и поджечь в конце. Еще один такой сон — и он рехнется окончательно.       Юнги поднялся со спального мешка и с шорохом пнул его в угол. Воспоминание о дне, когда они только прибыли, пронеслось мимо него, вызывая безумную ухмылку. Тогда парню пришлось вступить в рукопашку с половиной дивизии за этот чертов угол у самого выхода, пожертвовать своими ребрами и невозможностью еще пару недель лежать ровно и не ерзать при исполнении наряда по охране территории. Но он отстоял это, когда его, с расползающимися синяками и разукрашенным лицом, за плечо из самой бучи драки вытянул капрал. Все застыли с лицами подбитых и провинившихся щенков, увидев начальство. Все, кроме Юнги, вперившего остервенелый взгляд на запыхавшегося солдафона с начищенными погонами. Ему было настолько наплевать, что он готов был и с этим человеком вступить в бой, лишь бы доказать, что никакая сила на свете не заставит его отступиться и лечь между смердящих и храпящих солдат где-то под партами. Сейчас, спустя время, он понимал, что это был абсолютно дурацкий поступок, но в тот момент он был продиктован ненавистью и запекшейся чужой кровью на руках.       — На кой черт тебе сдался этот треклятый угол, — взвизгнул капрал и еще раз обвел взглядом всех участвующих в мордобое, — Рехнулся?       Юнги сощурил глаза и одарил капрала елейной улыбкой. Он постарался вложить в свой трясующийся после избиения голос столько злости и ненависти, что хватило бы на то, чтобы потопить в ней всю чертову Императорскую армию Японии. Капрал от этого отшатнулся и выпустил плечо из цепкой хватки.       — По-моему, лучше у входа будет лежать обученный снайпер с чутким сном и в обнимку с винтовкой, чем храпящий мешок мышц, которого можно прирезать — тот и охнуть не успеет.       Капрал только кивнул и дал какую-то отмашку своим цепным песикам, чтоб отстали от ополоумевшего пацана, только что перестрелявшего восемнадцать человек без единой промашки. После этого дня вопросов к его внешности, национальности, прошлому не осталось. Только мерзкие шепотки за спиной и злобные гляделки в его сторону, будто плевки в лицо.       Сейчас, стоя у небольшого зеркала и раковины, Юнги точно также кивнул себе и не стал задерживать взгляд. Ему не нравилось то, что он видел в зеркале. Ему не нравилось то, каким человеком он стал. Частенько он задумывался над тем, что не такого сына мать ждет с фронта, но обрывал себя на половине мысли и запихивал ее поглубже в глотку. Если мать и ждет его до сих пор, то уж точно любого, несмотря на то, что с ним сделала война.       Ответы на письма в отеческий дом перестали приходить, как только они очутились в Бирме. Юнги не знал, с чем это было связано, и узнать было негде. Из фронтовых новостей он не слышал хотя бы слова о своем родном селе, но это не давало ровным счетом ничего. Село было настолько маленьким, что могло просто не попасть в сводку потерь и зачисток. Бессонными ночами Мин терялся в догадках, живы ли его родители и брат, ждут ли они его возвращения, не забрали ли брата следующим эшелоном, когда объявили о наборе в войска. Он не знал ничего, и это терзало его и без того израненное сердце. Успокаивал себя парень только тем, что почту могли перехватывать вражеские диверсанты или собственные бойцы, поставленные на отслеживание сообщения с внешним миром.       Уйдя в свои мысли, Юнги не заметил, как за спиной материализовался все тот же не дающий покоя солдат, что вчера в пьяном угаре устроил стычку. По загривку поползли мурашки, когда на его плечи легла чужая тяжелая рука, и он в долю секунды обернулся, перехватывая запястье, покрепче сжимая между пальцами. Он зацепился взглядом за развязную улыбочку, играющую на сухих и потрескавшихся губах, успел увидеть рассеченную когда-то давно бровь и скоптившуюся на лбу грязь, что сейчас мутно блестела на вспотевшем от похмелья лбу. Омерзительная картина, которую Мин не хотел лицезреть с самого утра, но, как и всегда, у жизни были совершенно другие планы на этого бедного мальца.       — Я, кажется, сказал тебе вчера, что стоит тебе еще раз меня тронуть, и я насажу твою плоть на штыки, а потом нашпигую всеми имеющимися у меня патронами, Сато, — тихо, но четко произнес Юнги, чтобы не будить перепивших и ошалелых солдат, что еще оставались в классе.       Сато сбросил с запястья чужую хватку поразительно легко. Он действительно был сильнее Юнги, ведь уже несколько лет лоб в лоб сталкивался с врагом, идя на штурм в самых первых рядах. Как только не зацепила шальная пуля — загадка для всех. Поразительно живучий мерзавец. Мин не сомневался — только такие и доползут до конца этой треклятой бойни, устроенной за не пойми каким чертом. Парень напротив состроил многострадальную рожу и поднял глаза к потолку, не сильно радуясь столь нерадушному приему в послеобеденное утро.       — Какой ты все-таки невежливый, щеночек Юнги, — почти пропел Сато и все же отошел на шаг назад, замечая бегающий от него к винтовке на полу взгляд мальчишки, — Я всего лишь услышал, как ты хныкал во сне. Хотел вот позаботиться о тебе, подставить крепкое плечо с мундиром под твои сопельки. Что, к мамке под юбку захотелось?       Юнги в момент вспыхнул. Терпеть он готов был многое, но только не распоясавшегося солдафона, который посмел неровно высказаться о его матери, особенно после увиденного сегодня ночью во сне. Он краем сознания понимал, что ничего такого Сато не сказал, что лишь пытался задеть побольнее, но, к сожалению придурка, у него это получилось. Мин прытко подсек приближающегося к нему парня, который по всей видимости не усвоил еще, что шутки давно кончились, а Юнги давно не бесхребетный и запуганный мальчишка, коим был, когда попал в пятнадцатую армию. Пора бы закрепить этот жизненный урок. Он коленом придавил свалившегося бесформенным мешком парня, не обращая внимания на задушенный всхлип из-за конечности на груди, и приставил маленький охотничий ножик к горлу, обжигая холодом лезвия чужую шею.       Вот он. Страх, промелькнувший в глазах напротив. Растерянность, когда взметнувшаяся рука была прижата второй ногой. Это учение Сато запомнит на пару месяцев, пока снова не выбьет в очередном бою из своей дурной башки, но Юнги намерен напоминать ему об этом до последних дней, проведенных бок о бок.       — Не зарывайся, ублюдок, — отплюнул Юнги, сильнее вжимая нож, — Ты можешь сколько угодно салить меня своим взглядом. Можешь сколько угодно пиздеть про меня со своими неотесанными болванами-друзьями. Но еще одно слово про мою семью, и я отрежу тебе твой гадкий, паршивый язык. Ты меня понял?       Парень активно закивал, не замечая, как сам почти насадился на ножик. Юнги слез с него также прытко, как оказался сверху, и взглянул отупевшим взглядом, убирая нож в полевые брюки. Он протянул парню руку и помог подняться с пола, подмечая испуганный взгляд в глазах напротив. Видит Бог, Мин пытался быть хорошим сослуживцем, прикрывал своим ребятам задницы, когда смог наконец обуздать страх перед винтовкой и победить в неравном бою с оружием. Он поддерживал солдат в те дни, когда все казалось беспросветным и абсолютно проигрышным. Играл на гитаре вечерами, когда становилось невыносимо, и наслаждался нескладным хоровым пением какой-то незатейлевой армейской песенки о том, что дома ждет любимая или что-то в этом духе. Впрочем, все армейские песни были или о потере, или о том, что кто-то ждет. Петь больше было не о чем, в сущности.       Но в такие моменты, когда ему услужливо напоминали, кто он такой и где он находится, приходилось сбивать спесь с зарвавшихся идиотов, которые не очень понимали, видимо, что происходило вокруг них. Под носом кипела война. Ни сегодня-завтра устоявшийся тихий мир мог рухнуть, обрушивая на их головы очередные бои, кровопролития, жестокость и смерть. Зачем было грызться между собой, когда можно было насладиться минутами покоя в осаде? Юнги отчаянно искал ответ на этот вопрос, когда наблюдал за очередным мордобоем в импровизированной казарме, но никогда не находил. Хотелось чего-то человеческого хотя бы на своей стороне, пусть он и не считал ее «своей» до конца.       — Какие планы на выходной, Сато? — повеселев от ударившей в голову победы, спросил Юнги, присаживаясь, чтобы завязать свои ботинки.       — Я в наряде, патрулирую улицы, так что покой мне только снится сегодня, — все еще в замешательстве несмело ответил ему парень, наблюдая за каждым действием собеседника.       — Ой, ли? На улицах живой души нет, когда у дивизии выходной. Нас все еще боятся, как огня. И есть чего бояться, да? Кажется, в прошлые выходные ты с компанией здорово повеселился в местном пабе, отметелив компанию городских. Здорово прилетело от начальства?       Как и ожидалось, Юнги не получил никакого ответа на заданный вопрос, лишь уловил тихое «идиот», брошенное в спину и колючий взгляд. Рано или поздно они вновь схлестунтся в неравном бою, если не убьет снарядом до этого времени, но сегодня Мин справился, вновь защитил себя и свою семью и показал, что не стоит развозить скандал с немного поехавшим и агрессивным человеком, если знаешь, что тебе с ним спать под одной крышей.       Парень вытащился на залитую солнцем улицу и подставил лицо под полуденные лучи. Нежеланный сон все еще болтался где-то на затворках сознания, упрекая непонятно в чем, но настроение заметно улучшилось от столь небесполезно проведенного начала дня. Он обеспечил себе месяц-два спокойной жизни хотя бы в стенах казармы. В руках он нес свернутый спальный мешок, который давно нуждался в стирке, а погода как нельзя лучше подходила под его планы. Сегодняшний день будто улыбался ему, и Юнги воспользовался возможность улыбнуться ему в ответ.       Он пришел к выстроенной наспех бане и зашел вовнутрь, чтобы попросить у начальника немного порошка и щетку. Его встретил беглый пацанячий взгляд, испуганно разглядывающий снайперскую винтовку на плече из-под стола, заваленного журналами по расходным материалам. Бедный парнишка младше его самого боялся, казалось, собственной тени. Призвали еще несовершеннолетним, облачили в форму и отправили к вооруженным до зубов противнику, как пушечное мясо. Все бои мальчишка прошел с гордо поднятой головой — откуда только смелости набирался — но в последнем зацепило знатно, оторвало ногу. Хотели списать как отработанный материал, только возвращаться юнцу было некуда. Дом, да и весь квартал, разнесло снарядами, погребшими под собой всю его семью. Сам вернулся в ряды и попросил какое-нибудь место в штабе. Так и оказался в роте материального обеспечения, а после перешел работать «на баню». Юнги узнал всю его историю от начальника бани, когда в очередной раз пришел на бесполезные вечерние разговоры ни о чем, просто чтобы расслабить напряженные в разведке мозги.       — Капитан Мин, вы хотели постирать спальный мешок? — спросил его парень, что-то наспех записывая в свой журнал.       — Проницательно. Да, именно это я и хотел, — беззлобно ответил Юнги.       — Давайте я заберу в прачку, а вам выдам новый. У нас недавно привезли расходку, офицерскому составу можно выделить из первой партии.       — Какой, все-таки, приятный день, — пропел Мин и передал парню мешок, получая новый взамен.       Он вышел на улицу, все еще ощущая забившийся в ноздри запах мыла, порошка и хвои, потянулся и направился к домику, где любил проводить свои свободные часы. Мин вообще любил проводить время вне казармы и дивизии, чтобы не смотреть на и без того примелькавшихся солдат, оружие, ночлежку, армейскую похлебку и лизоблюдские улыбочки, которые появились с тех пор, как ему пришпандорили пару звезд на погоны. Не самое приятно зрелище. Вот небольшая березовая роща за городом, отдаленное устье реки или дом аджумы Мины — это совсем другое дело.       По пути к дому, Юнги вспоминал их первую встречу. В тот день, когда они совсем недавно зашли в город, на улицах было тихо. Парень нес патруль вместе с еще одним снайпером, побредшим в другую часть города. В те дни от них требовали поддержания безоговорочного порядка среди населения, соблюдения комендантского часа и полного оцепления территории, чтобы не столкнуться с диверсантами среди местных.       Стояла непроглядная ночь. Винтовка бесполезно болталась на плече и холодила кожу, побрякивая при столкновении с бедром. Он не боялся себя демаскировать, не боялся нападения в спину, потому что население все еще было напугано, не зная, что ожидать от захватчиков, а подбирающегося врага он не видел прошлой ночью в патруле на смотровой площадке. Вокруг была тишина, дополняемая свежим морозным воздухом — все то, чего так не хватало в душном тесном классе, где они только начинали обживаться и привыкать к мирной жизни.       Но в его ноги припечаталось что-то мягкое и блеющее, оповестив о своем присутствии звоночком на шее. Дурная коза, заверещавшая от того, что Мин схватил ее за ошейник. Он остановился, как-то беспомощно оглядываясь по сторонам. Странная мысль о том, что животному не помешал бы адресник успела мелькнуть в его голове перед тем, как следом за козой в него врезалась низкая и пухленькая женщина в годах.       Она покрыла ничего непонимающего парня с ног до головы нецензурной бранью на корейском, схватила нерадивую козу за ошейник и начала волочь в сторону покосившегося от времени домика с желтыми стенами, где болтался одинокий неяркий уличный фонарь.       — Простите? — на корейском окликнул женщину Юнги, все еще стоя на своем месте, чтобы не пугать.       — Бог мой! — только воскликнула та и остановилась.       Через пару мгновений молчания, Мин аккуратно сделал шаг в сторону женщины, пробуя почву под ногами, но та не шолохнулась. Плечи ее расслабились, когда парень встал в тонкую полоску желтого света от ее дома, а на губах заиграла какая-то до боли в ребрах нежная улыбка. Точно также улыбалась его мать, когда была счастлива видеть старшего брата Юнги, который стал появляться дома все реже и реже. Это сходство чуть не сбило его с ног, а потом он осунулся и улыбнулся точно также в ответ.       — Что ты здесь делаешь, мальчик, — спросила его женщина, запихнув упирающуюся козу за ворота дома.       — Патрулирую, — глупо ответил он.       — Нет-нет, дорогой. Я про форму на тебе. Хочешь чаю?       Стоит ли говорить, что Юнги провел почти всю ночь на летней кухне аджумы, как на духу выдав ей все подробности своей жизни. Очень опрометчивый поступок, который в перспективе подарил ему прекрасную подругу военных дней. Женщине было за шестьдесят. Она переехала в Бирму еще до аннексии с мужем-военным, которому нашептали, что скоро в родных краях станет неспокойно. Бросила все свое хозяйство, бросила мать с отцом, бросила выстроенный быт, чтобы оказаться спустя много лет здесь, одинокой затворницей, когда собственный муж оказался в плену захватчиков, где и погиб за военные заслуги минувших дней. Юнги знал о том зверстве, когда выловили абсолютно всех, кто по мнению начальства мог представлять угрозу, но отказался приставлять ни в чем неповинных по его мнению людей к стенке; чуть не лишился погонов и жизни, но не согнулся.       После того случая при любом удобном моменте он заглядывал к аджуме на чай, помогал чинить покосившийся дом и забор, за что частенько получал неодобрительные взгляды командиров, но только неопределенно пожимал плечами на вопрос: «Зачем ты это делаешь?»       Вот и сейчас Юнги намеревался зайти к ней на чашечку прекрасного чая, привезенного с родины окольными путями. Он подошел к калитке, когда заприметил рядом с женщиной на веранде двух парней. Один ему был знаком — Чонгук-и, внук аджумы, который не успел уехать из города до захвата, и теперь был разделен со своими родителями. Как-то вечером, когда пацан снова затосковал, Юнги сказал ему, что, может быть, это и хорошо. Лучше затворником в оккупированном городе, чем в форме оккупантов с оружием наперевес, как он сам. Тогда парень немного воспрял духом и больше сопли не развозил, хотя и имел на это право в свои-то пятнадцать.       Второй повернулся и Мин чуть не отшатнулся от калитки с отвращением. Чертов Сато сегодня преследует его — не иначе. Только сейчас он зацепился взглядом за одежду солдата и понял, почему не приметил сразу — на нем были офисные брюки бежевого цвета и простая белая рубаха. С каких пор в патруле разрешили такие фривольности Юнги не знал и узнавать не хотел.       Он прошел во двор, не привлекая к себе внимания сидящих на веранде. Только сейчас он заметил, что на каменных ступенях, ведущих к дому, были разложены травы неизвестного происхождения, перевязанные бечевкой, засушенные листья малины, бутыльки с родниковой водой, порошок из перечной мяты в ступке и какие-то полупустые коробочки и шкатулки. На ступенях вместе с аджумой сидел третий парень, которого он никогда раньше не видел.       Сердце защемило. Он был совсем тоненький, хрупкий, с выпирающими костьми на запястьях, где красовались фиолетово-желтые синяки, будто его привязывали на несколько часов тугим узлом. Грязно-серая рубаха болталась мешком на плечах и открывала взор на поцарапанные раскрасневшиеся ключицы, смазанные какой-то мазью, поблескивающие на солнце. Он не обращал внимания на присоединившегося к компании, хотя точно должен был почувствовать на себе пристальный цепкий взгляд. У парня были ярко-рыжие волосы, свисающие почти до плеч, прихваченные жгутом в маленький хвостик сзади, открытые участки кожи были покрыты веснушками. Юнги узнал в нем мать, и на какой-то момент ему стало дурно.       — Здравствуйте, аджума, — севшим голосом поздоровался Мин и поклонился в знак уважения.       Наконец все подняли на него взгляд. У всех он был абсолютно разный. Сато смотрел с ненавистью и страхом, видимо, тоже подумав о преследовании, быстро сменив эмоцию на отвращение из-за «корейских расшаркиваний». Чонгук засверкал глазами и радостно подскочил к нему, не решаясь все же обнять, как делал это всегда, замечая колючий взгляд солдафона. Аджума взглянула на него с толикой облегчения, быстро пробежавшись взглядом по успевшему, видимо, надоесть сослуживцу Мина.       — Здравствуй, Юнги, — поднимаясь со ступенек, поздоровалась легким поклоном женщина под цыканье Сато, — Будешь чай? У меня сегодня столько гостей, что можно церемонию устраивать.       Юнги невпопад кивнул и аккуратно присел на ступеньки, снова бессовестно разглядывая рыжего незнакомца, явно начавшего бесноваться из-за количества солдат на квадратный метр. Кореец — вот, что зацепило Мина. Еще одно родное до боли лицо, на которое было приятно смотреть. Так хотелось заговорить с ним на родном языке, дать понять, что он не враг, но тот, кажется, и так все понимал, увидев национальность пришедшего.       — Хватит шаркаться, Чимин. Мне твой хозяин голову снесет, если подумает, что ты сбежал, — плюнул Сато и пнул лестницу сапогом, чуть не смахивая ветки сушеного багульника и череды.       Юнги захотелось пнуть Сато. Он сдержал порыв только из уважения к аджуме, но когда-нибудь он ему это припомнит с особым рвением. Обязательно. Рядом с ним на ступеньки опустился Чонгук, и Мин почти уверен, будь у мальчишки хвост, он вилял бы им из стороны в сторону с завидной частотой. Это заставило улыбнуться.       Чонгук скучал по родине, по дому, по семье, по младшему брату. Очень сильно хотел к нему вернуться и даже одно время разрабатывал план побега. Появившийся в его жизни Юнги быстро осадил парнишку, надавив винтовкой в грудь и сказав, что будет точно также, если тот подумает сбежать, но винтовка у солдата будет заряжена и спущена с предохранителя. Мальчик прикипел к Мину, как к родному, получая от того заботу и какое-никакое тепло. Самому же Юнги было просто приятно получить от кого-то родные объятия и пообщаться с кем-то на родном языке, чтобы не забыть его к чертям собачьим. Да и Чонгук был парнем интересным, умным не по годам, рассказывал веселые истории. Приятно было провести с ним время.       Однако сейчас все его мысли были заняты неизвестным ему юношей. Он продолжал вглядываться в полуприкрытое свисающими прядями лицо. Теплые ореховые глаза, внимательно осматривающие какие-то травяные сборы. Крохотные ручки с небольшими пальцами, бережно укладывающие все добро в свои помятые коробки или небольшие кармашки потрепанной сумкой. Россыпь веснушек на лице и шее, приятно отливающая апельсиновым оттенком. Потрескавшиеся пухлые губы, сжатые сейчас в тонкую полоску из-за пинка Сато, который мог прилететь ему в спину. И эти рыжие, свежие после купания волосы с небольшими завитушками на затылке от влажности.       От парня пахло хозяйственным мылом, бадьяном и спиртовым раствором. Он был просто невероятно красив, даже несмотря на болезненную бледность и синяки на запястьях и щиколотках. Только сейчас Юнги обратил внимание на то, что парень босой, а рядом не лежало никакой обуви. Между бровей пролегла морщинка, когда он отметил это в своей голове.       Аджума принесла поднос с ароматным чаем. Вопреки всему, там стояло только три кружки, хотя по несложным подсчетам их тут было пятеро. Она всунула фарфор с вьющимся над ним паром в руки Юнги и отправила за стол на летнюю кухню. Он не смел противиться, но все же в последний раз взглянул на парня, когда тот все уложил в свою сумку и улыбнулся женщине, поднимаясь со ступенек.       — Спасибо, Аджума, этого хватит на месяц-другой, потом снова придется воспользоваться вашим расположением, — смутно расслышал Юнги через открытое окно на кухне и возню Чонгука, пришедшего следом.       — Не за что, Чимин-и. Напиши, что будет нужно, я отправлю Чонгука в лес, как только понадобится.       Чимин развернулся и бросил взгляд на сидящего за столом Юнги. Возможно, ему показалось, но губы того дрогнули в слабой и болезненной улыбке. Сато дернул парня за локоть и повел под своим конвоем. Босого. По сырой земле. Юноша попытался вырваться, за что получил неслабый тычок с локтя по ребрам. Юнги захотелось ткнуть Сато. Это какое-то безумие, но он готов был броситься ублюдку на шею и закончить начатое утром. Отвлек Чонгук.       — Это Чимин. Он пленный врач… На Станции, — каким-то замогильным голосом произнес мальчишка, потупив взгляд в кружку.       Юнги бы соврал, если бы сказал, что сделанный глоток чая не встал ему поперек глотки.

***

      День не сулил ничего хорошего. От слова совсем.       Чимин ворочался на своем мешке, пытаясь продышаться от запаха пота, табака, спермы и запаха крови вперемешку со спиртом. Его душило, колотило от этого тошнотворного сочетания и вызывало тряску в самых мелких мышцах. Ненависть, навалившаяся парой часов ранее, отпустила. Он ударился в истошно вопящую жалость, когда подорвался с пола слишком резко и отбросил чертов мешок в другой конец комнаты. Хотелось разорвать его на мелкие клочья, выпотрошить, забить себе глотку жухлым и мокрым сеном и сдохнуть, лишь бы больше не слушать жалостливый голосок в голове.       Нет, не умереть. Именно сдохнуть. Позорно, как и полагается тому, кем он стал. Чимин, растирая почти переломанную поясницу — по крайней мере, так это ощущалось — подошел к окну на негнущихся ногах. Мелькнула шальная мысль обмотать руку рубашкой и выбить к чертовой матери стекло, чтобы вздохнуть полной грудью, но по головке его за это не погладят, а он сегодняшней ночью достаточно настрадался. Поэтому юноша только ткнулся мокрым носом в холодное пыльное окно и всхлипнул. Не хотел ведь плакать, не хотел показывать слабости, но кому сдалась его сила? Для кого этот спектакль? Зачем он молчал каждый раз, когда было физически больно в процессе изнасилования? Зачем он затыкал себе рот тканевым кляпом, когда обрабатывал сам себе рваные мышцы и слизистые, ставя свечки с воском и крапивой? Зачем разрывался от внутреннего крика, когда помогал истерзанным женщинам на Станции? Он просто жалкий мальчишка.       Чимин отошел подальше от окна, где начал алеть рассвет, чтобы точно не разбить его к чертям, хватаясь за рыжие волосы, будто в попытке выдрать их с корнями, лишь бы никто больше к ним не прикасался. Слезы безудержно катились по щекам, а сам он задушено стонал от подкатывающей тоски. За ночь не получилось уснуть ни на миг. Ни на одну секунду мысленный поток не оставил его в эти часы, проведенные со вперенным взглядом в подгнивающий потолок. Глаза были сухими и воспаленными, сейчас он их здорово увлажнит накатившей истерикой.       Такое случалось с ним редко. За долгие годы безутешности он научился давить все то, что так рвалось наружу, желая отрыгнуть миру всю его чернь. Он научился проглатывать обиду, слезы, боль, безвыходность точно также, как жизнь однажды пережевала и проглотила его самого. Он учился искать хорошее, смотреть плохому в глаза с улыбкой на лице. Учился быть любящим и прощающим, но то, что сделала с ним война, он простить не мог.       Ему не хотелось вспоминать, как он оказался в этом месте. Еще раз пережить ужас первой ночи в этом блядушнике он не отважился бы, даже если бы накурился опиумом до звездочек под веками. Хотя, кто знает, может найдется такое средство, что развяжет ему язык, и однажды он расскажет эту историю, чтобы излить душу и иметь возможность зализать раны, но только не сейчас. Только не в момент, когда все рушится и земля уходит из-под ног по внутренним ощущениям. Когда жалость наступает на собственный хвост.       Барак начал просыпаться. Называть это место «домом» язык ни у кого из живущих под этой крышей не поворачивался. «Барак», «Станция», «Блядушник», «Концлагерь» — вот названия этого места, но точно не «Дом». Послышались первые несмелые стуки по дверям. Это девушки стучали с обратной стороны, пытаясь привлечь к себе внимание охраны, чтобы те отвели их в уборную для утреннего туалета и подготовки к еще одному дню в аду.       Надо сказать, что охраны здесь было не так уж и много. По два человека на этаж и хозяин, который жил в одной из комнат первого этажа. Как этому ублюдку удавалось сладко спать под крики и стоны оставалось для Чимина загадкой, потому что сам он, порой, когда к нему никто не приходил, хотел проткнуть себе барабанные перепонки иглой шприца, чтобы больше этого не слышать. Отвратительная смесь боли, вымученного оргазма и рычания голодных солдафонов, больше похожее на звериное, утробное. При всем желании, в самом начале Пак мог бы расправиться с пятью ублюдками на своем пути, но что дальше? За дверями город полнился армией, вооруженной и кровавой, оккупировавшей всю землю до единого клочка. Дышалось в Бирме отвратительно тяжело, как только появился дурман пороха, опиума и дешевого алкоголя.       Оставалось только сидеть, позорно поджав свой прищемленный хвост, и ожидать, что кто-нибудь явится со спасением. Прошел год с момента его прибытия, но спасать никто не пришел. Некоторые девушки, особенно живучие за счет низкого спроса, жили тут прямо с 1939, с самого открытия Станции, но никто с белым плащом не появился. Все скалили зубы на очередную попытку каких-то общественников и Красного Креста запретить это варварство и отчитывались наверх, что никакого «варварства» не происходит, все здесь находятся по согласию и вольны уйти, все получают трехразовое питание и оплату за свой труд. Прям настоящая работа с графиком с девяти до девяти. Почти курорт.       Хотелось удушиться.       Чимин еще раз оглядел свое заспанное нелепое отражение в потрескавшемся зеркале и оскалился. Он перебирал в голове мотивацию жить и выудил две вещи, которые могли скрасить его день. Есть вероятность, что сегодня ночью он отключится из-за отсутствия сил и недосыпа и проведет в бессознательном состоянии большую часть экзекуции, и то, что сегодня последний день проверки — завтра генерал со своей сворой кровавых ублюдков уедет восвояси, и страдания парня на этом закончатся, хотя бы на какое-то время. Что в первый, что во второй факт верилось с трудом, потому что невозможно отключиться, когда нутро огнем горит, а в последнюю ночь на нем уж точно оторвутся. Но Чимин хотя бы попытался собраться с силами, чтобы пережить этот не такой уж длинный день, который, как назло, в ожидании ночи, летел со скоростью света, разрезая свистом воздух около головы Пака.       Он наспех умылся и покачал головой, вслушиваясь, как капли с лица разбивались о кафель раковины. Когда его притащили в эту комнатку, служившую ранее кладовой, сладко присвистнули и сказали, что таких условий нет ни у кого. Считай, бесплатный и круглосуточный доступ к источнику проржавевшей воды с запахом железа и соли. Ну, как и говорил, почти курорт.       Удушиться сегодня хотелось просто непозволительно часто.       Чимин шумно втянул воздух носом, взял повешанную на ручку двери опустевшую сумку с медикаментами, перекидывая ее через плечо, и вывалился в прохладный коридор. Необычные ощущения, ведь двери на Станцию открываются только в девять утра, а значит воздух до сих пор должен быть спертым, дурманящим, смешивая в себе сладкие духи, ароматические масла, сигарет из мундштуков и растопленного желатина, который использовали для укладки. Все это было, но не оставалось противным привкусом на языке, а вымывалось из помещения.       Паку необходимо было провести утренний обход и проверить девушек на признаки венерических заболеваний, чтобы отстранить от работы тех, кто потенциально нес угрозу несчастным солдатским членам. Оторвать бы их к хренам, но приходилось и их порой подлечивать, когда хозяин Станции рявкал своим писклявым голоском. Тогда Чимин с особым садизмом обрабатывал уретру и крайнюю плоть, чтобы придурок навсегда запомнил необходимость использования контрацепции. Ну и немного умерил свой пыл, держа мелкого товарища за поясом брюк.       Думал ли когда-нибудь Чимин, что ему придется вариться в постоянном круговороте из осмотров, подшивания и залечивания гениталий в семнадцать лет? Определенно нет. И эта реальность ему просто чертовски не нравилась. Он отмахнулся от мыслей и натянул теплую и мягкую улыбку, встречая на своем пути уже припрудренных девушек и женщин, подмигивающих и махающих ему тонкими ручками. Парень и этому не уставал поражаться, ведь сколько силы нужно было иметь, чтобы ночью выдирать на себе волосы от перенесенного за день ужаса, а утром вставать и завивать на эти волосы локоны. Пак уверен, что этот мир держался только на женщинах и их внутреннем стержне. Правь они миром, ныне живущие бы не оказались втянутыми в мировой конфликт. Все решилось бы парой пощечин и подранными платьями на заседаниях.       Ему не почудилось. Дверь на улицу была распахнута, заливая коридор солнечным светом. Он с любопытством подошел к хозяину, лебезившему перед — какая неожиданность — его ночным кошмаром. Толстопузый генерал стоял в проходе и оглядывал место, как будто бы в первый раз. Естественно, ни одна мелкая сошка не должна была знать, что такой высокопоставленный чин провел тут нескончаемые ночи, измываясь даже не над девушкой. Чимин уверен, что отморозок должен знать планировку наизусть, ведь уже две недели он тут самый званый гость. Желание выкрикнуть что-нибудь компрометирующее поднялось в нем, расправляя крылья, но было вновь посажено на цепь. Ему бы явно вырвали язык через пару часов после этой выходки, но, несмотря на желание сдохнуть, хотелось сохранить при этом человеческий облик. Хотя бы его остатки.       — Ах, господин генерал, — цепляя подошедшего слишком близко Чимина за локоть и подтаскивая к себе, — Это наш штатный врач, Чимин. Не смотрите на молодость, он прекрасно справляется со своими обязанностями, лучший в своем деле, если учитывать, что он не успел закончить обучение медицинскому делу из-за развернувшейся в его городе войны.       «А не потому ли, что твои придурки сцапали меня прямо с пастбища и с мешком на голове приволокли в этот гадюшник?» — отплюнул про себя Чимин, но на деле только улыбнулся и почтенно склонил голову. Он чувствовал на себе тяжелый замасленный взгляд, ощущал себя зверушкой в клетке, выставленной на потеху, но ничего не мог с этим сделать. Только в очередной раз помолиться ночью, мечтая, что старого извращенца зацепит снарядом или пулей в ближайшее время. Пока что не сработало, но Чимин надежды не оставлял.       — Не сомневаюсь. По глазам вижу, смышленый парень, — еще раз пробегаясь взглядом с головы до пят, елейно произнес генерал и погладил себя по выпяченномму животу.       О, а вот и снова желание удушиться. Какой сегодня стабильный день, позавидовать можно. Инспекция в составе генерала и двух капитанов двинулась вперед по первому этажу, а хозяин воровато огляделся и оттащил Чимина почти в угол.       — Я ожидал, что ты что-нибудь выкинешь, но ты меня приятно удивил. Сегодня осмотр отменяется, Станция будет закрыта до восьми вечера, пока не начнут приходить из высшего офицерского состава. Сам понимаешь, для них нет понятия «инвентаризация».       — Потрясающе, сравнение с продуктовым я еще не слышал, — тихо плюнул Чимин и ощутил давление на зажатом локте.       — Не дерзи, идиот. Иначе сам знаешь, что будет, — прошипел ему в лицо хозяин Станции и еще раз зыркнул на спину генерала, который ворковал с какой-то девушкой, — Скажи, куда нельзя заводить, сколько покалеченных настолько, что видно из-под платья и проваливай к черту на пару часов, чтоб глаза не мозолить. Еще моя туша не тряслась за то, что ты можешь вытворить что-нибудь непоправимое.       На мгновение Чимин просиял. Ему редко удавалось покинуть стены Станции, хранящие в себе погребенные крики и стоны, и эти дни были самыми лучшими, самыми светлыми, позволяющими набраться сил на еще одну головокружительную карусель из неприглядных картин внутреннего мира человека и его биологических жидкостей, а также собственной тоски и отчаяния, когда лицо его снова было вжато в ненавистный мешок с сеном. Он мысленно пробежался по всем комнатам, озираясь точно также, как хозяин.       — В пятнадцатую, там девушка под антибиотиками спит уже третьи сутки. Не знаю, выберется ли после той дозы, что ты сказал в нее вкачать. В двадцать седьмую, солдафоны изорвали ей всю грудь, — Чимин прикусил щеку, слыша за спиной шорох, — И в ясли. Там вообще какие-то изуверы побывали. Две девочки там теперь больше похожи на латанное полотно.       Чимин скользнул взглядом по холеной морде молодого японца, вставшего сбоку от него. Одет не по форме — спесь молодости и уверенности во вседозволенности, а вот горящий огнем взгляд Пак мог трактовать только одним образом, в который очень сильно не хотелось верить в только начавший проясняться день. Оставалось надеяться, что ему показалось.       — Это — Сато. Он отведет тебя к дражайшей тетушке или как ты ее там называешь на своем собачьем и присмотрит, чтоб ты глупостей не наворотил. Запомни, Чимин, я тебя из-под земли достану, если ты вздумаешь сбежать.       — Мне нужны материалы, — окликнул он уже собирающегося уходить хозяина, — Свои настойки я добуду сам, но мне нужны стерильные перчатки, спички или горелка и пару банок спирта. Можно зеленки немного еще.       Чимин надеялся, что брошенное гневное «Ай» было знаком согласия, иначе в следующие пару недель придется очень туго. Его, безусловно, обучили, как работать в полевых условиях. Для антисептики годилось что угодно, имеющее в составе спирт: одеколон, любой крепкий алкоголь, даже боярышник в бутыльках, но все это было просто варварством, когда приходилось работать с самыми нежными органами человека. Можно было обойтись и без перчаток, если руки обработаны, но не хотелось голыми руками лезть к разрывам и гною. Для врача любой пациент потенциально опасен, если не имеет справки трехдневной давности на руках. Умирать от сифилиса не хотелось, там никакого человеческого обличия не сохранялось, даже ошметками.       Он думал об этом на пути к аджуме. Улыбка дрогнула на его худощавом лице, когда он представил в голове образ полненькой старушки, что так радовалась приходу Пака, особенно, когда тот был один, без сопровождения какого-нибудь урода в форме и оружием наперевес. Познакомились они совершенно случайно, когда Чимину понадобилось выбраться в лес за составляющими мазей и болтушек, и он настолько увлекся своим занятием вкупе с разглядыванием природы и попыткой надышаться, что не заметил стоящую под ногами корзинку с грибами. Парень запнулся и, стараясь не раздавить чей-то улов, упал прямо к маленьким ногам грузно нависшей над ним женщины.       Пак сразу узнал корейские ругательства. Он так много лет не слышал родной язык, что уже забыл, как он звучит. В детском доме тоже разговаривали на японском, продавливая принципы нового правительства. От неожиданности и накативших воспоминаний из глаз хлынули горячие слезы, и он попытался их унять, когда услышал обеспокоенный голос женщины, но не получалось. Обнаружил он себя через полчаса, скрюченного, со вспухшими от слез глазами, лежа головой на мягких коленях и ощущая аккуратные поглаживания по волосам.       — Ну, стоило ли так реветь из-за грибов, даже не подавил ничего, — весело позвала его старушка, наконец обращая на себя внимание, когда слезы стихли, и Чимин впервые за много лет по-настоящему улыбнулся.       Из воспоминаний выдернул камешек на разбитой дороге, что больно вцепился в кожу его ступней. Он не сдержал мат, проскакивая пару шагов на одной ноге. Еще одно унизительное правило, созданное специально для жителей Станции — никакой обуви, чтобы было меньше прыти для побега. Знак рабства, почти метка, только избавиться было сложнее. Чимин каждый раз пересчитывал появляющиеся на огрубевшей коже шрамики, и поражался способности регенерации человеческого тела. Сато лишь елейно улыбнулся, но ходу не сбавил, чертов садист. Пак все больше надеялся, что бросаемые в его сторону взгляды были из простого любопытства, а не из проявленного интереса к его жалкому телу.       Парень тепло обнял женщину, когда оказался на ее территории, и прошептал, что он сегодня надолго не задержится, потому что к нему приставили охрану. Она лишь обняла его в ответ и взглянула жалостливыми глазами, отмечая впалые щеки, ссадину под ключицей и проступающие синяки.       Чимин с удовольствием потрепал по макушке выскочившего из дома Чонгука, который нес в руках ворох нужных ему трав. Он знал, что пацан получил от него записку на прошлой неделе и самолично пошел в рощу, чтобы набрать все нужные составляющие по списку. Чимин постарался и обучил мальчишку всем названиями, попутно рассказывая зачем они нужны и какой эффект производят, если их правильно приготовить. Такого внимательного слушателя у него не было уже давно. Вот и сейчас он присел с ним на бетонную лестницу, внимательно разглядывая каждое действие и задавая свои вопросы. Чимину было приятно, в отличии от Сато, который мало что понимал по-корейски, лишь обрывками из похожих слов. От этого было приятно не меньше. За этим занятием он и провел следующий час, слушая рассказы Чонгука и аджумы и том, как они жили с их последней встречи.       Несмотря на полураслабленную обстановку и приятную беседу, он был собран. Паку пришлось выработать в себе внимательность. Он годами вслушивался в шаги за дверью детского дома, чтобы научиться различать, что его ждет. Затем весь прошедший год старался уловить шепотки и всхлипы за дверями, чтобы наверняка знать, куда идти и где он сейчас нужен больше всего. Поэтому он первым обратил внимание на открывающуюся калитку и приближающегося парня в форме, но виду не подал, лишь инстинктивно напрягаясь всем телом. Неужели пришли за ним? Генерал решил бесчинствовать посреди белого дня?       Он растерялся, когда напротив, вопреки собственным страхам, оказался парень-кореец в военной форме. Чувствовал на себе пытливый взгляд, от которого мурашки расползались по телу. Чимин сначала подумал, что взгляд этот голодный до его плоти и хотел задушенно расхохотаться, а потом припечатать двух солдат носом в землю, пусть и пришлось бы поплатиться за это, но сковавший его ужас от неожиданных поклонников, что могли стать завсегдатаями Станции, не давал поднять глаза.       Солдаты явно были знакомы, это было понятно по их нелепому взгляду друг на друга, и явно были не в лучших отношениях, что отразилось на настроении его тюремщика, начинавшего злиться. Паку, несмотря на подкатывающую истерику, очень хотелось окинуть пришедшего диким взглядом и дать понять, что Чимин не слабак, что он сможет себя защитить. Однако, парень мог лишь незаметно взглянуть на молочного цвета кожу, темные бархатные волосы, переливающиеся в свете солнца. Когда Сато отвернулся, он успел заглянуть в темные, словно ночь, глаза напротив и потонул в такой же, как у него самого, растерянности и жалости. Не на это он ожидал нарваться.       Чимин не знал, куда себя деть, когда истерика сменилась разрастающимся интересом, а потому начал набивать кармашки сумки, почти словив своей спиной пинок, чтобы побыстрее убраться. Очень сильно не хотелось, но обстоятельства вынуждали. Ему до побеления костяшек на пальцах хотелось узнать, кто этот парень, почему он приходит к аджуме, которая очень была рада его приходу, и почему Пак никогда раньше его не видел. Казалось, через их станцию уже давно прошла вся дивизия, почти все лица примелькались, даже Сато он видел пару раз, уходящим из одной из комнат. Впрочем, садизмом тот не отличался и девушки после его визитов оставались целыми и невредимыми. Радовало, ведь елейный взгляд на себе он все еще ощущал всей поверхностью кожи       Только на прощание Чимин бросил взгляд на Юнги и мелко улыбнулся, давая понять, что теперь не видит в нем врага, хоть и боится в последние дни даже своей тени. Кто знает, может им повезет когда-нибудь встретиться без увальня с оружием за спиной и поговорить, и тогда все прояснится. Но не сейчас.       Сейчас Чимину надо было возвращаться в пыточную, ожидая визита уже от двух человек.