Мальчик для утешения

      Каждый раз, когда наставал момент возвращаться, хотелось выхватить у своей охраны оружие и пустить себе пулю промеж глаз. Если быть честным, Чимин немного завидовал своим соседкам, которым не дозволялось выходить за пределы маленького дворика, огороженного забором из криво уложенного кирпича, поверх которого тянулась колючая проволока. Ему казалось, что зная, что за воротами находится нечто недоступное и непостижимое, прикоснуться к которому равносильно подписать себе смертный приговор, жилось немного проще.       Пак уверен, что многие девушки здесь даже не видели окрестностей города, не подозревали о живописной архитектуре, о красоте раскинувшейся меж зданий реки, о маленькой, но пышущей жизнью березовой роще, в которой очень редко, но встречались дивной красоты птицы и дикие кролики. Их привозили на Станцию с мешками на голове и снимали их только тогда, когда забрасывали в одну из прелых комнат. Казалось, что им не с чем сравнивать. Было, конечно, несколько девушек из местных, кто по своей тоскливой воле пришел и сдался в жадные, липкие и пропахшие кровью и порохом руки. Хотя, тяжело назвать «волей» решение, принятое в момент, когда из выбора была или голодная смерть в полуразрушенном войной доме или растерзанное солдафонами тело. Но даже им, по мнению парня, было немного проще, ведь они знали, что живыми отсюда уже не выберутся. А вот Чимину, хоть и редко, но дозволялось покидать заточение, чтобы восполнить свои запасы медикаментов.       Хозяин сначала противился этому, боялся потерять ценный экземпляр из своей коллекции утешительниц, приносивший немалый доход, но поиск нового врача, которого забрала в санчасть вошедшая в город армия, затянулся. Чимин свои услуги лекаря не предлагал и не собирался, он просто пытался помочь себе и девушкам под покровом ночи, когда никто не видел, обрабатывая порезы, разрывы и колотые раны — больных ублюдков, приходящих на Станцию, никто не заставлял сдавать оружие на входе. Однажды это заметили, вычислили, всучили скудную аптечку и сказали занять место. Затем хозяин увидел выгоду в том, что Чимин иногда покидал свою тюрьму, занимаясь пополнением расходников для приготовления лекарств, ведь меньше денег тратилось на содержание медицинского кабинета, и большую часть мазей и препаратов парень готовил сам. Пак уверен, что если бы не распоряжение начальства и периодические проверки Станций ради формальностей и отписок от требований Красного креста, хозяева этих мест не стали бы создавать кабинет для оказания медицинской помощи и осмотров.       Вот и сейчас он шагал слишком медленно, ноги буквально разворачивались в другую сторону и уродливо кривились под тяжелой поступью. Он ощущал, будто набрал несколько десятков килограмм перед возвращением на Станцию, потому что каждый шаг отдавался нытьем в суставах. Идущий под боком развязный солдат, бросающий на него жадные взгляды, ничуть не помогал справиться с накатывающей тоской. Чимин неловко переставлял ноги, пока пытался сконцентрироваться на хорошем. У него есть еще пару часов в запасе, чтобы принять душ, собраться с мыслями, может быть, даже простирнуть рубаху, ведь вечером она ему будет ни к чему. Он планировал занять свою голову и руки какими-то методичными бытовыми вопросами, чтобы расслабить растущее в теле напряжение.       — Ну что, Чимин-и, расскажи, как тебе живется под защитой таких бравых солдат, как я? — попытался начать диалог Сато.       Что ж, Пак готов отдать ему должное. Чувство самодостоинства и самооценка у солдата были что надо. Ложкой можно было жрать его самолюбие и трепет перед Императорской армией и ее заслугами. Это сочилось в каждом слове. Он не знал точно, намеренно ли парень бахвальствует или просто набивает себе цену, но звучало это настолько дешево и липко, что в душ захотелось с большей силой. В глубине души, придумывая ответ, он надеялся, что ему просто косо удалось перевести в своей голове фразу с японского на корейский, но убедить себя в этом вряд ли получится — он уже много лет говорит на этом языке. Возможно, даже лучше, чем на родном.       — М-м, — потянул еще немного Чимин, стараясь придать своему виду беззаботности, — Прости, сложно было разглядеть вашу защиту в пыльном мешке на голове, когда меня сюда приволокли. А сейчас я ее лицезреть не могу, к сожалению, забор с колючкой немного закрывают обзор.       Чимин чуть склонил голову в бок и продолжил идти, делая вид, будто не заметил оторопевшего и остановившегося солдата. В голове забилась пульсация, предупреждающая, что он пожалеет о сказанном, как это бывало всегда, когда он позволял себе лишнего, но именно в этот момент парень ничего не мог с собой поделать. Злость и обида переполняли его через край, хотелось слить это кому-нибудь на голову вонючей жижей, что он и сделал, не удержав язык за зубами. Бушевавшую бурю эмоций сбила крепкая рука поперек тонкой талии и ощущение крепкой груди между лопатками. В голове вспышками пронеслось нечто неясное, замелькали образы.       Все тело сковал страх. В нос ударил запах кислого пота, теплого дыхания из прокуренного рта, нечто цветочного и крови. Дурманящая смесь, из-за которой хотелось дышать гораздо реже. Он осмотрел еще раз крохотную каморку, залитую рассеянным лунным светом, сочившимся из грязного окна. Мышцы ныли и просили сменить положение, но сил не было исполнить желаемое. Он просидел весь день с поджатыми коленками в уголочке, вжавшись настолько сильно, что выступающие лопатки саднили от трения. Не в силах проронить и слезинки, он просто глупо пялился на свои грязные и поцарапанные запястья, с которых пару часов назад срезали тугую веревку.       Чимин попытался взбрыкнуть, топая крохотной босой ногой, но лишь напоролся на щебень, скуля от незабываемых ощущений. Ему не хотелось вспоминать, не хотелось проваливаться в ту злополучную ночь, но в затылок ударило жаром чужого дыхания, перебивая все попытки сконцентрироваться на настоящем.       Дверь со скрипом отварилась. В комнату ввалилось двое: хозяин, который поприветствовал его по прибытии и пообещал, что постарается не обижать, если мальчишка будет вести себя хорошо и послушно, и немолодой офицер. На вид тому было около сорока, худощавое, но не лишенное мышц тело рвано подергивалось под парами спирта и, по всей видимости, опиума. Запах тяжело спутать после пары лет обучения в медицинском, но он все же надеялся, что ему показалось в первый раз. Чимин инстинктивно поджал к себе ноги и постарался слиться со стеной еще больше, но попытка успехом не увенчалась.       — Чимин, да? — обратился к нему хозяин Станции, — К тебе посетители. Обычно я так не делаю, но ты новенький, так что…       Шелест купюр. На маленькой тумбочке около раковины расположились мятые и будто бы влажные бумажки, вызывая приступ тошноты. Он прекрасно знал, где оказался, ему все объяснили вполне себе доступно по прибытии, поэтому понимал, где могли побывать эти деньги перед тем, как оказаться в его комнате. Захотелось разорвать их на мелкие кусочки. А потом вспороть себе брюхо отколотым от керамической раковины куском, лишь бы не узнавать, что его ждет дальше.       — Будь послушным, и ты получишь остальную часть своей зарплаты.       Хозяин вышел, оставляя его наедине с солдатом, чьи глаза расширились при неудержанном Чимином всхлипе. Крупные и широкие шаги в его сторону вывели из транса. Пак подскочил со своего места и выставил обе ручки вперед, желая оттолкнуть липнущее к нему уже полуголое тело. Китель валялся на полу около входа, а страх услужливо стер из памяти момент, когда он успел там оказаться.       — Не трогай меня, — разъяренно крикнул он и попытался пнуть мужчину.       — О, нет, дорогой. Я заплатил как раз за то, чтобы потрогать тебя.       Вонючая, склизкая, дешевая фраза из задушенного фильма для взрослых. Чимин почувствовал, что его пинок легко перехватили одной рукой и притянули к себе за лодыжку. Он чертыхнулся и попытался извернуться, чтобы не допустить новых прикосновений к своему пока еще чистому телу. Он не хотел для себя такой жизни. Он никому бы подобного не пожелал.       В следующую секунду раздался звонкий хлопок, вытряхивающий из головы буквально все мысли до последней буквы. Через пару мгновений парень почувствовал, как неприятно хрустнул позвонок где-то в середине шеи, а потом и жжение на своей щеке. Дыхание перехватило от размашистой пощечины, а ноги подкосились из-за желания сопротивляться, не имея на это никаких сил. Он был меньше и слабее, и это не играло ему на руку.       Руки загуляли по его телу, сжимая то тонкие бедра, то затекшую задницу, видимо, получив разрешение в момент растерянности. Ему казалось, что по коже размазывают грязь вперемешку с дерьмом. Он был облеплен этим зловонием с головы до ног, хотелось просто отряхнуться. Чимин всколыхнулся всем телом и начал колотить руками по бокам своего мучителя, пинать острыми коленками по бедрам, мечтая зарядить по звенящим от возбуждения яйцам и мокрому члену, который пульсировал с каждым вырывающимся из груди мальчишеским визгом все сильнее. И, будто услышав мольбы, он все же попал в последний раз в цель.       Мужчина скрутился от боли, сжимая ноги, но хватку не расслабил и не намеревался отступать. Вероятно, война научила терпеть многое, в том числе и такие до одури неприятные ощущения, которые, конечно, не сравнятся ни с пулями, ни с ножами, ни даже с осколками гранаты. Солдат разъяренно взревел, когда Чимин воспользовался промедлением и полоснул своего соперника по лицу чуть отросшими ногтями. Этот звук эхом отозвался в груди у юноши и дал понять, что сейчас настанет час расплаты за свою непокорность.       Одной рукой офицер развернул его, словно тряпичную куклу, к себе спиной и перехватил за тонкую талию, а второй принялся молотить по ребрам, будто бы ожидая, что от этого парень подчинится. Чимин содрогнулся от первого удара, всхлипнул от второго и разрыдался от третьего. Было достаточно, но только для парня — солдат сзади так не считал, продолжая неистово бить дрожащее тело.       Через пару минут таких развлечений Чимин понял, что скоро потеряет сознание. Боль от ребер расходилась по всем мышцам, что ныли и просили о передышке. Он больше не мог стоять на ногах и безвольно повис на жилистой крепкой руке, испещренной порезами и ожогами. Ни штанов, ни нижнего белья на нем не было — все отобрали на входе, сказав, что первое время, а может и никогда вовсе, ему это не пригодится, поэтому сквозь натягивающуюся все туже кромку боли и сбитого дыхания, он ощутил своей наготой прижатый к бедрам склизкий и горячий член.       Хотелось бы, чтобы случился прилив сил, но пришла только удушающая тошнота. Ему хотелось захлебнуться в своей рвоте, когда сзади начались неловкие и очень нервные фрикции. Чимин почувствовал, как чужой член проехался в опасной близости от сфинктера и, больше следуя инстинктам, чем затуманенному рассудку, изо всех оставшихся возможностей стиснул бедра. Сзади послышался хриплый и пошлый стон, который хотелось вырезать из своей тяжелой башки сию минуту, но такой возможности ему не дали. Мужчина легко перетащил его на мешок, набитый сеном, все еще держа только одной рукой, и пнул по коленям, сгибая в позу на четвереньках. Дергаться и отбиваться возможности не было, когда между разведенных ног оказалось чужое тело, а руки заломили за спину, перехватывая в замок, поэтому Чимин начал кричать, надсаживая легкие и связки. За каждый крик он получал порцию боли нецеремонящимися с его промежностью пальцами. Пак издавал крик — палец входил по самые костяшки или даже глубже.       На сухую, с отвратительной растяжкой, упертым в мешок лицом, чтобы не мешал своими визгами наслаждаться… Так больно ему еще не было никогда в жизни. В конце от него, по ощущениям, остались только рваные лоскутки, истекающие чужим семенем, а на столе прибавилось купюр. Тогда-то он и усвоил урок, что при сопротивлении все будет гораздо-гораздо хуже.       Чимин с силой дернул башкой, чтобы отплеваться от того дня, почти впечатываясь затылком в чужой нос, и вонзился уже отросшими ногтями в руку. После той ночи он понял, что единственное доступное ему оружие самообороны — это его руки и острые ноготки, которыми можно было поддеть чужую кожу, если ему делали чрезмерно больно. Вот и сейчас парень сзади зашипел и убрал свою руку с талии, не ожидая подобного поворота. Пак гордо расправил плечи и обернулся всем телом, чтобы заглянуть в глаза напротив. Ничего того, чего он не ожидал бы: пышущая злость в раздувающихся ноздрях, нахмуренные брови, тяжелое дыхание и подрагивающие в ярости зрачки.       — Ты не знаешь правил, солдат? — все так же непоколебимо спросил Чимин, — Сначала ты платишь, а потом прикасаешься.       О да, он научился играть по законам этого мира. Пак понимал, что ему не удастся сбежать, не получится победить в драке с бывалыми солдатами, не светит даже отыграться за причиненную боль, поэтому для выживания он использовал то, что было ему доступно — манипуляции, эмоциональное давление и собственное тело. После той ночи парень понял, что если он будет отбиваться так яростно от каждого охотливого до его плоти придурка, то превратится в жалкий отбитый кусок мяса с разрывами всех внутренних органов уже через пару дней, а потому он начал грязно флиртовать, брать власть в свои руки, чтобы получить хотя бы какое-то удовольствие от того, к чему его склоняли, и заигрывать. Вот и сейчас он развязно улыбнулся только уголками губ и подошел поближе.       Его все еще мелко потряхивало от нахлынувших воспоминаний и страха за свою жизнь, бросало то в жар, то в холод, но он держался только ради того, чтобы побыстрее отделаться от назойливого конвоира и оказаться в шаткой безопасности или хотя бы на своей территории, где он мог себе позволить применять все свои грязные тактики. Надо поблагодарить Сато, он явно пробудил в нем волну желания вернуться на Станцию. Он положил ладошку на вздымающуюся грудь парня и аккуратно поднялся вверх на пару сантиметров, ощущая игру мускулов под своей дорожкой прикосновений.       — Ты не глупый парень, Сато, — тихо сказал Чимин, — Догадываешься, что мое положение на Станции держится в строжайшем секрете от местных, чтобы не нарываться на очередной визит Красного креста. Так чего же ты меня трогаешь на глазах у всей улицы?       — Если бы ты не распускал свой поганый язык, когда говорил о солдатах, грязный маленький ублюдок… — попытался парировать япошка, но выглядело это как лепет ребенка, чему Чимин ухмыльнулся и перебил его.       — Так если я такой маленький и грязный, чего ты меня салишь всю дорогу? Чего сейчас дуешься? Мы тут все взрослые, дорогой, и, если ты хочешь получить от меня что-то, а я вижу, что ты хочешь, — Пак опустился до шепота, — Тогда не дергай меня за косички. Иначе я пожалуюсь хозяину Станции, что ты поставил под угрозу мой маленький секрет, и тебя ко мне уже никогда не подпустят.       Чимин почувствовал, что победил. Он с облегчением выдохнул, когда развернулся, чтобы продолжить свой путь на Станцию. Его разрывало между желанием вернуться к себе и побыть в одиночестве и отвращением к тому месту, куда он направлялся. Но Пак повеселел на тон от того, что получилось сломить еще одного строптивого. Не все поддавались на его игры, не каждый солдат позволял парню делать так, как нравилось ему, приходилось время от времени страдать от грубости и жестокости, но все же какую-то часть своих мук ему удавалось отодвигать. Не могло не радовать.       Из-за желания побыстрее остаться в одиночестве, он слишком быстро оказался в прокуренном и пропитанном потом блядушнике снова. Губы скривились в подобие оскала, когда за ним захлопнулась дверь, но в груди разлилось облегчение, что вместе с солнцем и свежим воздухом за пределами этих стен остался шальной и пылкий взгляд солдафона, который со стопроцентной вероятностью наведается к нему сегодня вечером, когда наступят офицерские часы. Нужно отвлечься, подготовиться, привести себя в чувства, чтобы не распластаться на своем матрасе сегодняшней ночью в недееспособную лужицу.       Он дернул плечом и двинулся в свою комнату, встречая по пути напомаженных и надухаренных девушек и женщин, которые сегодня были веселее, чем обычно. Станция начинала работу только к четырем часам дня, когда наступало офицерское время, в дни медицинских осмотров или санитарные выходные, когда они все дружно отдраивали полы, стены, потолки и окна от скопившейся пыли, грязи, спермы и крови, запаха табака, вина и водки, опиума и резины. В самых больших комнатах охрана снимала деревянные балки и позволяла открыть окна, чтобы проветрить и наполнить здание подобием свежего воздуха. Сегодня не надо было пластаться с тряпками или ждать обхода от врача, их освободили от работы только ради проверки в лице вышестоящих чинов, а значит, у всех была возможность просто выдохнуть, поболтать, сходить в душ без длинной искалеченной очереди и простоять под водой дольше одной выделенной минутки. Чимин уверен, что все они из раза в раз держались только ради этих одного-двух дней в месяц.       Парень перекинулся парой вежливых фраз с соседками, спрашивая, что это за цвет помады или как получилось сделать такие прекрасные локоны, пока не добрался до своего пристанища. Ему нравилось делать легкие комплименты невзначай, замечая, как девушки светлеют и улыбаются ему. Всем им нужна была поддержка время от времени, всем не хватало человеческой ласки и тепла. С появлением Чимина на Станции стало немного легче дышать — так говорили ему несколько раз после прибытия. Все потому, что, в первую очередь, не надо было бояться остервенелого врача-старикана, который позволял себе ущипнуть за грудь или ягодицу, шлепнуть или назвать как-то грязно во время осмотра; все были уверены, что будь он еще дееспособен, он бы точно воспользовался своим служебным положением. Во-вторых, будучи парнем, Пак возвращал им некую светлую веру в то, что не все мужчины звери, отдающиеся своим желаниям без толики сомнения в адекватности и сдержанности, что есть те, кто способен прийти, помочь, защитить, утешить.       Извращенный смысл слова «утешение» крепко въелся в его голову. Он не мог больше воспринимать его с теплотой и любовью, потому что даже само слово пропиталось теми запахами и звуками, что хранила в себе Станция. Мало того, что сама по себе идея создания нечто подобного была больной фантазией какого-то кровавого ублюдка в погонах, так еще и опорочили одно из светлых проявлений человеческой натуры. За этими мыслями и нелепыми короткими диалогами, он оказался в своем убежище, плотно закрывая двери.       Чимин припал спиной к хлипкому древу и скатился вниз, оседая на пол бесформенным мешком. Страх, окутавший его от лобового столкновения с солдатом, и ожидание сегодняшней ночи превратились в вековую усталость и тоску где-то в районе сердца. День был в самом зените, но он от него уже устал до невыносимости — слишком много эмоций, слишком много лишнего. Он сбился со счету, который раз промелькнуло желание удавиться.       Парень стянул с себя посеревшую рубаху и ловким рывком встал, подходя к раковине. Пользоваться прачкой ради такой мелочи не хотелось, а еще пульсировала острая нужда побыть в одиночестве, наедине со своими мыслями и внутренним диалогом. За последний год ему редко удавалось побыть одному не во сне или ранним утром, при этом не ощущая боль во всех мышцах и суставах после многочасового марафона по «утешению» бедных и несчастных армейцев. Хотелось насладиться сегодняшним дарованием.       Он достал из сумки бутылек с перекисью и мешочек с зубным порошком, кинул рубаху в раковину и открыл холодную воду, замачивая. Слив забился рукавом, создавая подобие ванночки, и он всыпал туда содержимое пакетика, лениво бултыхая. Стирать вещи таким способом было странной привычкой, что осталась у него еще из детского дома, когда у руководства не хватало финансирования на закупку хозяйственного мыла, а ходить в грязном уже просто не было сил. Благо, средств для чистки зубов было в достатке, все тот же Красный крест заботился о сиротах так, как мог, в годы голода и безумства. Вода медленно уходила в слив с хлюпающим и урчащим звуком, а ее температура холодила руки и лицо. Отвлекало безотказно.       Он помял ткань между собой в особенно жирных местах, оттер щеткой для пола въевшиеся пятна, а на багровые капельки своей или чужой крови обильно капнул перекись, давая время растворить или хотя бы осветлить следы бесчинства. Одежду им никто не покупал и не отдавал в дар, считая, что тут она не сильно нужна. В чем-то все «доброжелатели» были правы, ведь использовалась она только для ночного сна, если хватало сил накинуть что-нибудь на плечи, и выхода на двор, чтобы развесить белье в солнечные и теплые деньки. Поэтому приходилось беречь ту единственную тряпочку, что возвращала капельку человечности образу, как зеницу ока, настирывать, духарить, сушить и отглаживать.       Когда со стиркой было окончено, парень хорошенько отжал рубашку, любуясь ее белизной. Он растянул ткань на дверном полотне, цепляя за края рукавами, и втянул запах мяты и свежести чувствительным носом. Следующим на очереди будет спальный мешок, но с ним придется подождать до следующих выходных, когда будет массовая стирка белья. Чимин уселся на пол и вывалил все содержимое своей сумки, еще раз бегло осматривая. Увиденное умиротворяло его сердце и ум, ведь теперь у них всех есть шанс пережить еще парочку недель. Если хозяин, конечно, достанет ему хотя бы что-то из списка требований.       Он методично разложил перед собой два металлических вытянутых контейнера и налил спирта на самое донышко — приходилось экономить. В контейнер побольше он выложил три металлических шприца, раскрученных на составляющие, два гинекологических раскрытых зеркала и несколько ложечек Фолькмана, которыми он практические не пользовался, так как не было под рукой ни микроскопа, ни термостата для взращивания культуры бактерий. Все обследование на заболевания, передающиеся половым путем, проводилось с помощью аппарата «ГПУ» — глаз, палец, ухо.       В контейнер поменьше он вытряхнул свой набор хирургических игл, аккуратно раскладывая их с помощью пинцета по дну, туда же отправил обычные иглы для шприцев, металлические ножницы и сам пинцет. Чимин достал спичку и чиркнул, любуясь оранжевым язычком пламени какое-то мгновение, а затем аккуратно поднес к каждому контейнеру, завороженно наблюдая, как инструменты охватывались синим огнем. По-другому стерилизовать инструменты в этом месте было невозможно, это обычная полевая практика — спирт и пламя. Он, конечно, каждый вечер тщательно промывал свой набор, стащенный еще со времен практики, а затем обрабатывал перекисью, которой было в достатке, но полноценно стерилизовать мог редко, как позволяли ему расходные материалы.       Он взял порошок крапивы и ромашки, высыпал их в алюминиевую рюмку и тщательно перемешал, чтобы зернышки не отсеивались друг от друга. Затем достал пакетик с желатином и поместил содержимое в подобие половника с длинной деревянной ручкой, влил туда немного воды для инъекций и разместил над пылающим синим огнем, наблюдая, как медленно растворяется и подкипает желатин. Завораживающее зрелище, расслабляющее все извилины, разглаживающее морщины между бровей. Это то, что было нужно. Чимин всыпал порошковую смесь в растопленный желатин и наспех перемешал, чтобы не допустить закипания, иначе все пришлось бы выбрасывать, снял с огня и аккуратно, стараясь не пролить ни капельки, разлил содержимое в резиновые формы для вагинальных свечей. Он не знал, делал ли кто-то из врачей и провизоров что-то подобное, или все предпочитали простые примочки и спринцевания, но в условиях быстрой и безболезненной помощи, свечи были самым лучшим вариантом, которым он пользовался.       Когда свечи были готовы, а огонь не до конца догорел, он положил в чистую поварешку последний большой кусок жира, взятого у аджумы из холодильника, насыпал в плавящуюся структуру перетертый можжевельник и календулу, потом немного подумал и закинул остатки ромашки, дождался полного растворения всех ингредиентов, помешивая деревянной шпажкой, и разлил в плоские металлические баночки, плотно закручивая крышку. Получалось подобие советской «звездочки», которое он использовал для заживления ран. Расход такого средства получался очень экономный, хватало его на гораздо больший срок, чем эфирного масла или тех же примочек.       Чимин изготовил еще пару мазей из остатков трав, набивая ими непрозрачные черные пакетики, плотно закручивая узлом на конце. За не имением более удобной тары, он пользовался подобием кондитерского мешка; когда требовалось, он просто срезал уголочек пакета и выдавливал нужное количество. Наконец, он накрыл крышками догоревшие контейнеры, чтобы теперь простерилизовать их остаточным теплом и паром, и разложил все изготовленные средства в отведенные для них кармашки сумки. Перемыл все используемые инструменты, небрежно закинул в большой отсек и застегнул, вешая потяжелевшую подругу дней военных на ручку двери — больше было некуда.       Он прошелся по комнате, разминая затекшие суставы и наслаждаясь тишиной в голове. Расправил свой спальный мешок, перебивая солому внутри и без сил рухнул на него, рассматривая потолок. Чимин старался не следить за временем, и как никогда радовался отсутствию часов в комнате, просто чтобы не накручивать себя в ожидании неизбежного. Возможно, он бы даже уснул, если бы дверь не распахнулась, ударяясь о стенку, а в проходе не показалось бы два знакомых лица — Сато, который удерживал за плечо второго. Это был Юнги.

***

      Парень лениво болтал кружку со свежим и горячим чаем, слушая бессвязную болтовню мальца напротив о том, как он давеча сходил на рыбалку и вытащил «во-о-о-от такого карася», которого точно-точно хватит на неделю. С его слов, аджума разделала его на несколько пакетов: требуху для дворовых котов, голову и хвост для наваристого супа, филейную часть на несколько партий для обычной жарехи и котлет. Это королевское меню для военных лет, и Юнги не мог с этим не согласиться. Даже у него во рту собрались слюни от такого количества перечисленных блюд.       Нельзя сказать, что в армии плохо кормили. Голодный солдат — бесполезный солдат, и это чертовски верное утверждение, если вспоминать бессилие и отчаяние, с которым приходилось пробираться по чащобам и перелазам, подступая к городу, не ощущая во рту маковой росинки уже третий день к ряду. Но сухие пайки, которыми их снабжало государство последний год в оккупации, уже порядком приелись. Хотелось бы, чтобы звезды на его погонах принесли хотя бы скудную прибавку к рациону, но это было бы слишком жирно, пришлось закатать губу обратно. Паек, который был рассчитан на сутки, растягивался на три-четыре дня в целях экономии и заработка. Те, кто хотел курить и выпивать, вынимали из содержимого одно блюдо из трех, галеты и пакетик чая, продавая остальное местным голодающим и нуждающимся. Делать так было категорически запрещено и каралось законом, но кто в здравом уме напишет донос на оккупантов, которые удерживают город силой, и будут удерживать всеми возможными способами. Местные наверняка уверены, что, если бы для продолжения осады армии пришлось бы перебить всех мирных жителей, они бы без колебаний сделали бы это.       Юнги не мог быть уверен, что этого бы не случилось.       Сам он старался экономно — на случай перебоев с поставками — пользоваться сухим пайком, в который входили всегда сухари, концентрированная каша из пшена и суп-пюре, галеты, шоколадка, пакетик с чайными листьями и веревкой, шпик или колбаса, сахар, соль, таблетка для обеззараживания речной воды, несколько спичек и концентрат травяной для восполнения витаминов. Скудно и невкусно, если не знать, как распределять продукты и готовить их. Юнги повезло, что год до призыва он провел на заводе, собирая и фасуя эти сухие пайки, а потому он все принципы знал на зубок.       Например, шпик в обычном своем виде не съедобен, от него отворачивали носы даже бездомные собаки, встречающиеся на пути. Но вот если раздобыть где-нибудь немного крупы и котелок, то получалась прекрасная жирная каша на мясном отваре, сваренная в полевых условиях. Галеты обычно сухие и пресные, но, если размочить их в хорошо подсахаренной теплой воде или чае, получался мягкий десерт, обволакивающий язык. Таблетка супа была мерзкой и концентрированной на вкус, отдающей химическим завитком на нёбе, но, если выварить ее с костями дичи и диким топинамбуром, найденным в лесу, получался хороший наваристый бульон, который сметался из кастрюльки в считанные секунды. Стоит ли говорить, что его отряд снайперов голодал реже всего? Матушка могла бы им гордиться.       Сейчас же, когда ему посчастливилось познакомиться с аджумой, он питался хотя бы раз в неделю домашней теплой едой, приготовленной заботливыми руками. Это было в тысячу раз вкуснее и сытнее всего того, что попадало ему в рот за последние два года. С эфемерным вкусом маминой стряпни, застрявшим где-то в подсознании, это не сравнится, но все же, это было потрясающе. Юнги не любил злоупотреблять гостеприимством, а еще понимал, с каким трудом женщине удавалось содержать огород и мелкую скотину, поэтому старался отказываться от всех предложений, но старушка даже слушать его не хотела, сетуя на то, что и без того уродливая армейская форма с каждым разом сидит на нем все хуже и хуже.       Сегодня он пришел слишком рано, а потому из предложений были только чай и паровые булочки с кристалликами сахара на поверхности, расплавившиеся местами от теплого теста, образуя карамельную корочку. Это было приятным бонусом к сегодняшнему дню, который так прекрасно начался. Мысли его до этого часа были легкими и воздушными, не цепляющимися ни за что, но теперь там то и дело вспыхивали аккуратно заплетенная в маленький хвост рыжая макушка, теплые и немного грустные глаза и неразборчивая крохотная улыбка, которую сложно было выцепить из общей картины. Юнги и сам не знал, почему мимолетная встреча с незнакомым ему человеком так затесалась в уголки его сознания, но думать о парне было приятно. Возможно, дело было в том, что он просто до бессилия соскучился по матери.       Не прошло и дня, чтобы он не думал о доме. Иногда это было какое-то мимолетное воспоминание о ком-то из родителей или их огороде, в котором он мог копаться часами даже под палящим солнцем. Иногда это были полноценные провалы с жадным желанием кожей ощутить тот или иной день, прожить его снова. Такие живые и яркие воспоминания чаще всего были связаны с матерью. Юнги любил старшего брата, свято ценил своего отца, но к матери он всегда был сильно ближе.       В печи потрескивали поленья, древесина лопалась и тлела под языками огня, наполняя все пространство небольшого домика в две комнаты и кладовку приятным звуком, согревая всех присутствующих. Посередине стоял резной деревянный стол с широкой плотной столешницей, который лет тридцать назад сделал отец своими руками, когда они с товарищами молодости закончили строительство, и он смог привести домой свою молодую жену. Поверх лежала плетеная узорчатая скатерть, напоминающая разноцветные салфетки и коврики, что примерно столько же лет назад сделала своими руками мать, когда попала в необжитое, холодное помещение, обещавшее стать ей домом и крепостью. Казалось, каждая вещица в их домике была наполнена каким-то смыслом, несла в себе память минувших лет. И Юнги с детства с удовольствием запоминал эти истории, чтобы в будущем передать эти знания. Где-то в душе он знал, что и стол, и скатерть переживут своих создателей.       На столе было непривычно много закусок, горячего, овощей и мяса. Они не жили на грани голода никогда, но и не позволяли себе широкие расточительные жесты, ведь никто из них не мог предсказать, что станется завтра. Но сегодня был особенный день. Взгляд его был обращен к ней одной, красующейся перед небольшим зеркалом в уголке комнаты. Ее рыжая коса, неприкрытая косынкой, опускалась до самой талии и приятно пушилась сечеными концами. На плечах лежала белая пуховая шаль, согревающая и приносящая радость при каждом прикосновении к воздушной ткани. Довольно дорогая и ценная вещь в разверзнувшимся под ногами адским пепелищем, но Юнги ни минуты не жалел ни о деньгах, ни о пути, который пришлось проделать, чтобы урвать вещицу.       Однажды на рынке им с матерью повстречалась женщина с такой шалью, только в сером цвете, и Юнги успел заметить вспыхнувший в глазах матери интерес и легкую печаль при взгляде на вещь. Для их страны и их культуры это был совсем необычный предмет гардероба, такое чаще использовали на Северах, где вечная зима, снег и вьюги, но, надо признать, как раз из-за несоответствия, шаль и притягивала к себе столько внимания. Мать сказала ему тогда, что когда-то давно в детстве ее бабушка привезла две таких же шали для своих внучек из долгой поездки куда-то за границу. Она души не чаяла в шали и хранила ее, как самую большую драгоценность, только вот при переезде из отчего дома в свой собственный так и не нашла бабушкин подарок.       И вот, к ее дню рождения, парень собрал все свои заработанные гроши и отправился к прялке-славянке, что жила в другой провинции и по каким-то неведомым причинам скрывалась. Найти ее было трудно, уговорить продать одежку — еще сложнее, но ему для матери было не жалко и последнюю рубаху отдать. Сейчас, любуясь слезинками в уголках ее глаз, когда она вновь и вновь приглаживает чуть торчащий белый пух, он понимает, что все это стоило брошенных усилий.       Мама повернулась к нему, сияя мягкой улыбкой, и больше не смогла сдерживать слезы. Вечно собранная, строгая и умная женщина повисла на плечах уже взрослого сына, хлюпая раскрасневшимся носом и тихо благодаря его за столь ценный подарок. Юнги приобнял ее за плечи и также тихо ответил, что будь его воля, он бы и мир к ее ногам положил.       Это теплое воспоминание грело его в самые непроглядные ночи. Он любил вспоминать ее улыбку, ее морщинки в уголках теплых карих глаз, ее бледные от возраста веснушки и мягкие, воздушные, рыжие волосы. В семейное древо свое он не вдавался, не у кого спросить было, в кого такой необычный цвет волос у кореянки, а потому он смирился со своей детской мыслью, что его мать — неземная женщина, ведь таких он больше не встречал на своем пути. В целом, Юнги не успел сильно разобраться в противоположном поле, хотя ровесники его к началу войны уже были женаты, обзавелись одним или двумя детьми, строили собственные дома на выделенных селом участках и слыли примерными семьянинами. Отчего у него не складывалось, парень не задумывался. Просто ни одна женщина не привлекала его внимание, не западала в сердце и не трепала сознание при мыслях о ней, хотя попытки сватовства были. А вот пленный врач со станции отчего-то запал.       Из воспоминания выдернуло обеспокоенное бурчание аджумы, вернувшейся к ним на кухню с клубничным вареньем в маленькой плошке. Она неловко плюхнулась на подушку около низкого и узкого стола и одарила заботливым взглядом сначала повеселевшего в присутствии солдата внука, а затем и самого Юнги. Одному Богу известно, что пережила эта старушка, и почему она не сломалась, почему продолжала ворковать над молодежью, почему не обозлилась. Невероятная сила была в женщинах этих военных лет, с этим Мин даже не собирался спорить. Да, мужчины воевали, порой голой грудью шли на пули, мины, гранаты и танки, но женщины в тылу сносили не меньшие муки, а порой и куда большие, ведь на их плечи ложилась забота и защита дома в отсутствии мужа или сына.       — Эти ваши солдафоны — необузданные дикари без всякого намека на манеры. Ну, скажи мне, дорогой, как можно так бессовестно тыкать и шпынять мальчишку, у которого все ребра на просвет? — обратилась женщина к Юнги, который при всем желании не смог бы ответить на ее негодование.       — Я и сам задаюсь вопросом, аджума, откуда в них столько злости, ярости и нелюбви к людям. Армеец, вроде, должен защищать мирных, даже если он… оккупант.       Юнги ненавидел свой статус. Он понимал, что думают о нем местные, видевшие его с винтовкой на плече, когда совершался ночной патруль улиц, когда ему приходилось просить вернуться домой жителей, чтобы не нарушать комендантский час или, когда он от неожиданности выставлял оружие на появившихся из ниоткуда подростков, забывших о времени на часах. Ему претил страх в глазах мирного населения, что те испытывали к нему, но пришлось смириться со своей ролью, если хотелось дожить до конца войны и вернуться домой, чтобы исполнить, может быть, последнюю волю своей матушки. В сердце неудобно закололо.       — Бедный мальчик, попал в плен к этим кровожадинам таким юным и теперь вынужден обслуживать наших бедных девчушек на поганой Станции. Надеюсь, когда все это закончится, их всех осудят и приставят к стенке, как моего почившего мужа, — все не унималась женщина, теребя подол своего платья.       — Так и будет, милая моя, — положив руку поверх рук аджумы, чтобы немного успокоить, проворковал Юнги, — А как вообще они посмели взять в плен врача? Красный крест не в курсе этого кощунства? Даже на поле боя считается грехом смертным выстрелить в кого-то с повязкой.       Интерес к парню не хотел укладываться в обеспокоенном сердце. Юнги чувствовал необходимость разузнать, как можно больше. Что-то в его голове уродливо пищало и извивалось от желания как-то подобраться поближе, познакомиться, помочь тем, чем сможет. Может, на него так повлияло сходство с матерью и то, в каком положении оказался беззащитный юноша. Наверное, бессознательно он сложил, что и его мать сейчас могла быть в плену, что ей тоже приходилось проходить через муки оккупации, и ему хотелось бы, чтобы нашелся такой же добрый человек, который сжалился бы над возрастом и с уважением бы отнесся к его семье.       — Не знаю, дорогой. Кто ж пойдет писать донос, когда всю почту обрезали? Это равносильно тому, чтобы подойти к солдату и попросить выстрелить в висок.       — Тут мне не поспорить. А к вам он зачем наведывается? Простите мое любопытство, просто раньше я никогда его не видел у вас, хотя я уже явно стал злоупотреблять вашей добротой, — как можно аккуратнее старался узнавать положение Юнги.       — Ай, прикуси язык. Я рада, когда ты приходишь. Да и Чонгуку не скучно, а-то совсем уже тут одичал в обществе престарелой бабки, — отмахнулась женщина.       — Аджума! — воскликнули в голос Мин и Чонгук, недовольно переглядываясь.       — Цыц. Я знаю, о чем говорю, — включила командирский голос старушка и с трудом поднялась с насиженного места, чтобы начать убирать посуду и готовить ужин, — Чимин очень образованный и смышленый юноша, привыкший к работе в полевых условиях. Черт знает, где успел столько знаний и опыта нахвататься в свои семнадцать, но он сам готовит лекарства для девушек со Станции. То ли знает, что хозяин этого… не знаю, как назвать, не будет ковыряться и выделять средства. То ли оккупация перекрыла все поставки. Я вот тоже не могу получить свою мазь от суставов уже третий месяц к ряду. Вот мы и ходим для него в лес, набираем трав, сушим и мелим, чтобы ему сподручнее было. Где ему там всем этим заниматься?       Юнги поднялся следом за ней, аккуратно взял свою винтовку и повесил за спину, чтобы не пугать никого из присутствующим видом оружия. Он помог составить чашки и тарелки в раковину, а потом аккуратно обнял хлопотавшую уже в фартуке женщину за плечи. Мин не сомневался в том, что у аджумы большое любящее сердце, но все равно, убеждаясь в этом раз за разом, не переставал удивляться и преисполняться гордостью. Парень поблагодарил за чай и прекрасную выпечку, обещал прийти на следующих выходных и потрепал подскочившего к нему мальца по макушке, с удовольствием наблюдая, как тот плавится от получаемой ласки.       Юнги еще час или два петлял по городу, встречая тут и там своих сослуживцев, что лениво перекатывались по улицам, болтали с местными девицами, не побоявшимися выйти из домов, вероятно, под строгими взглядами родителей. Интересно, двигал ли ими реальный интерес к солдатам или все же алчная выгода получить какую-нибудь поблажку для себя и своей семьи? Даже если второй вариант, Юнги не мог осуждать. Каждый на этой войне выживал так, как мог, и использовал все, что было в его доступе. У кого-то это было оружие, а у кого-то, как не печально признавать, только тело.       Он вернулся в часть, когда зимнее солнце уже начало садиться за горизонт. Темнело быстрее обычного, не хотелось оставаться на улице с оружием в руках и пугать загулявшихся людей в те дни, когда он не нес караул. Далеко не все разделяли его мнение, а потому в своей комнате он обнаружил лишь пару солдат, рассыпанных на спальных мешках. Кто-то читал газету или книгу — где только умудрялись доставать, кто-то играл в шахматы, но Юнги зацепился взглядом за высокую фигуру у раковины, набривавшую холеную морду перед зеркалом опасной бритвой. Мелькнула мысль метнуться и всадить ее прямо в горло опротивившему солдату, но пойти под трибунал сейчас хотелось меньше всего.       Он лениво подполз к Сато и оперся плечом на стенку рядом с зеркалом, винтовка за спиной скатилась и уперлась с металлическим звоном в дерево, привлекая к себе внимание. Солдат лишь скосил свой взгляд на некоторое время, поджал губы и продолжил свое занятие, как будто старался не замечать подошедшего к нему Мина.       — Что мы такие не разговорчивые? С утра ты был охоч языком потрепать, — весело спросил Юнги и скрестил руки на груди, что-то в нем очень сильно хотело поиздеваться над взвинченным придурком.       — Встречный вопрос. Что распизделся? Давно по своему милому личику не получал? — огрызнулся Сато, смывая пену с лица и придирчиво осматривая слепые зоны под подбородком.       Юнги не знал, к чему весь этот цирк. Он всегда старался жить мирно со своими сослуживцами, налаживал контакт, чтобы армейские будни не казались таким уж адовым пеклом, но сейчас просто не мог удержаться от того, чтобы подтрунить над выведшим из себя с утра парнем. К тому же, хотелось расспросить, что он делал с утра рядом с Чимином, если он должен был нести патруль по улицам города. Мин оторвался от стенки и указательным пальцем ткнул в неубранное скопление мелких жестких волосков прямо под скулой. То, как дернулся от этого Сато, повеселило его.       — Вот здесь не добрил, герой. Кстати, а с каких пор в патруле свободная форма одежды, не подскажешь? — Юнги отошел на безопасное расстояние и вернулся в свою исходную позицию под уничижающий взгляд Сато.       — Меня сняли с патруля. Хозяин Станции попросил сопроводить его врача в город, а я не смог отказать. И что ты вообще пристал ко мне? Хотел сыграть в крысу и нажаловаться начальству, стыдливо поджав хвостик, на который я могу наступить? — Сато начинал злиться, и это немного сбило спесь с развеселившегося Юнги       — Боже упаси. Такое, как ты, только палкой трогают. Надо оно мне, руки о тебя марать. Но слов своих не забираю, ты сегодня герой. Впервые вижу в тебе человеческий порыв, молодец.       Юнги, вдоволь наигравшись в кошки-мышки и утолив свой интерес, решил пока что затаиться. У него еще будет возможность припомнить солдату тычок в ребро рыжего парнишки. Парень отошел к своему углу и достал свежий и новый спальный мешок, аккуратно расправил его, но небрежно кинул, намереваясь сейчас же плюхнуться следом, чтобы уснуть, пока на ужин не собралась вся гудящая после выходного толпа. От мешка приятно тянуло чистотой, порошком с отдушкой и стеганной тканью, что пока что шелестела от каждого прикосновения, напоминая о новизне. Предвкушение от того, как он зароется носом в складки и мирно уснет без лишних мыслей, заставляло лихорадочно снимать с себя китель, чтобы остаться только в рубахе.       — Юнги-я, — потянулось за спиной, и парень сию минуту пожалел о том, что решил обратить на себя внимание солдата, когда вернулся домой, — А вот скажи мне честно, ты девственник?       Юнги оторопел и развернулся со вскинутыми бровями, оставляя расстегнутый китель болтаться на плечах. Он ожидал издевки, которая обычно следовала за его именем, соскочившим с уст этого человека. Ожидал неприкрытого оскорбления или прямого посыла в нелицеприятный пункт назначения, но вот такого вопроса точно не мог предвидеть. Хотелось что-нибудь ответить, ведь взгляды занятых чем-то сослуживцев начали стекаться к его персоне, но он просто не мог придумать что-нибудь колкое или хотя бы достойное.       — Что, прости? — глупо вывалил он и продолжил широко распахнутыми глазами смотреть на Сато.       — Да я просто понять не могу. Ни разу не видел тебя на Станции, никогда не видел, чтобы ты общался с местными девчонками, да даже ни разу не видел, чтоб ты дрочил в бане или в своем уголочке. Я сначала думал, что ты только ради этого и бьешься за этот угол, а потом вообще растерялся, — загибая пальцы, развязно вещал япошка.       В помещении потянулась сальная, веселая атмосфера. Мужики порой хуже баб сплетничали и обсуждали кого-то из сослуживцев и местных, а потому сейчас все присутствующие с косыми улыбками смотрели то на Сато, то на Юнги в ожидании интимных подробностей. Это было просто отвратительно, учитывая, что им всем здесь не по пятнадцать лет, они все ни один год служат в армии и сражаются с врагом на самой настоящей войне. Что за детский сад, штаны на лямках?       — А, так ты про это, — подстегнутый отвращением и злостью наконец-то собрался Юнги, — Не приходило в голову, что мне просто хватает сил держать свой член в штанах, в отличии от тебя, что всех девок уже в городе перепортил?       — Ой, морализаторством не занимайся. И не уходи от темы, я не поверю, что за год в армии ты ни разу не пользовался тем, чем природа наградила.       — Если ты про мозги, чем тебя обделили, то я ими регулярно пользуюсь. Встречный вопрос, ты ведешь тетрадочку, где считаешь, кто из нас сколько дрочит и девок щупает? Еще и в бане подглядываешь, кто чем занимается?       По классу покатились смешки. Ему удалось взять верх на короткий промежуток, и это немного расслабило плечи и ум. Он наконец-то снял свой китель, аккуратно сложил его, чтобы не помялся и подошел поближе к Сато, что теперь напыщенно пытался придумать ответ на полученную колкость. Видно было, что слова Мина его зацепили, и ему хотелось как-то оправдаться, когда его уличили в столь повышенном внимании к чужой интимной жизни, но в голове ничего не находилось. Юнги почти слышал, как в его голове верещат и трутся друг о друга шестеренки, в попытках зацепиться хотя бы за одну мысль.       — Ну? Что молчишь, герой? Сам охоч посмотреть на чужие члены, раз так упорно следил за моей половой жизнью? Может, ты поэтому меня цепляешь из раза в раз? Так ты скажи прямо, я тебе покажу, даже потрогать дам, если будешь себя хорошо вести, и разойдемся как в море корабли.       Сато вспыхнул. Юнги самому было мерзко от своих слов, но не он первый зашел на эту территорию, он просто играл по предложенным правилам. Признаваться всем вокруг, что он действительно давненько не пользовался «тем, чем природа наградила» по прямому назначению не хотелось ни капельки. Мин еще даже самому себе не до конца признался, что ему не нравятся девушки и, впрочем, никогда не нравились, сколько бы он не пытался, а тут перед половиной роты такое вывалить — увольте. А потому он избрал тактику, в которой лучшая защита — это нападение.       — Сдался мне твой стручок…       — А, так ты все-таки подглядывал в бане, да? — развязно спросил Юнги и подошел еще на шаг ближе, хотя и чувствовал, что уже перешел границы дозволенного, и сейчас может вспыхнуть скандал с мордобоем.       — Смешно. А пойдем со мной на Станцию? Там и покажем все друг другу, может, и правда разойдемся как в море корабли.       Диалог снова вильнул в неуправляемое русло. Юнги почувствовал, как воздух в легких сжался и наполнился чем-то тяжелым. Он не хотел показывать, что предложение вновь выбило его из колеи беседы, а еще очень уж хотелось снова утереть нос придурку на глазах у других солдат. Детская шалость, но такая приятная, что аж пальчики на ногах подгибались.       — Ну, так бы сразу. А-то все дергаешь меня за косички. Молодец, растешь, набрался смелости прямо попросить показать, — огрызнулся Юнги и подошел еще на пару шагов ближе, — Пойдем, но если тебе увиденное понравится больше, чем сиськи какой-нибудь девушки, обещай заплатить мне, а не ей.       Просто мерзость. Юнги хотелось помыться от своих собственных слов. Быстро шагая вслед за Сато, что почти летел на крыльях своей ярости, расправленных Мином, он почти не ощущал холодящий кожу мороз, лижущий спину и грудь под тонкой рубашкой. Парень даже не дал ему накинуть китель, просто схватил за локоть и поволок к выходу, когда класс разорвало от смеха на последней выплюнутой фразе. Юнги даже не совсем понимал, зачем он в это все вляпался, что его ожидает на Станции, и что от него ждет Сато, в конце концов. Не заставит же он переспать с какой-нибудь бедной девушкой у него на глазах? Юнги очень надеялся, что нет.       Однако, в голову его влетела мысль, что это маленький шанс на то, чтобы встретиться с Чимином. Раз он пленный, значит и живет он там же. Возможно, солдафону снесет голову от вида какого-нибудь голого тела под собой, и он забудет изначальную цель визита, оставляя бедного Юнги в покое. Мысль наивная, но он не знал устройства Станции и ее правил; может, там действительно никто не следит за перемещением посетителей и девушек?       Они быстро пересекли несколько улиц, маленький дворик за кирпичным забором с колючкой поверху, и оказались у хлипких деревянных дверей. Сато дернул ручку так, что почти сорвал полотнище с петель — в нем все еще бушевала злость за то, как Мин умело померился с ним достоинством, и ему по-детски хотелось доказать то, что у него больше. В глаза, привыкшие к темноте, ударил едкий желтый свет от лампочек под невысоким потолком, а в нос тут же забилась какофония самых неприятных запахов, ото всюду разносились отчаянные стоны и пошлые хлюпанья, хотелось зажмуриться и плотно закрыть уши. Как вообще подобное могло разжечь желание?       Юнги скрыл свое отвращение и обратил свой взгляд к Хозяину за небольшим столом, где стояла тяжелая касса и валялся исписанный почти полностью журнал. Сато хмыкнул и подал пример: назвал свое имя, звание, положил на стол купюры и жестом пригласил Мина сделать тоже самое. Он неохотно повторил, рассматривая за спиной хозяина полки, заваленные коробками презервативов, салфетками, скрученными веревками, тоненькими киями и бутыльками с разным содержимым, рядом с которыми красовались ценники. Юнги даже думать не хотел, кто покупал это все, а главное, как этим пользовался. Это было верхом извращения.       Хозяин назвал им номер комнаты, мазнув заинтересованным взглядом по их невеселой компании, но быстро отвернулся. Не в его правилах, вероятно, уточнять, что происходит и какова цель визита. Если они хотели поразвлечься с его товаром вдвоем — это было их право. Любой каприз за деньги. Юнги ощутил на своем плече закинутую руку и почувствовал себя еще более отвратительно. Видимо, Сато действительно предлагал ему разделить «трапезу» вдвоем, чтобы продолжить нелепое соревнование. Мин уже хотел скинуть с себя его руку и уйти, чтобы не влипать в эту вонючую вакханалию дальше, по самое горло, но ровно в этот момент перед его глазами распахнулась дверь, и он увидел подорвавшегося на своем спальном мешке Чимина, что испуганно пялился в ответ.       Юнги оторопел в который раз за вечер, но все же скинул с себя надоедливую руку «товарища», оставаясь стоять в проходе, в то время как Сато, хозяйски прошел в небольшую комнату и уже навис над рыжим мальчишкой, что все так же испуганно глядел только на Мина, цепляясь за него взглядом как за единственного спасителя.       — Карты на стол, Юнги, — начал вещать Сато, расстегивая мелкие пуговицы на вороте своей рубахи, — Ты ведь тоже по мальчикам? Не отпирайся, знаю я ответ. Рыбак рыбака, как говорится.       — Что здесь происходит? — вскакивая на ноги, испуганно запищал Чимин и отшатнулся от протянутой к нему ладони Сато.       Юнги отдал бы последние гроши и рубаху, чтобы мочь пошевелиться и что-нибудь сказать, но он лишь пялился распахнутыми глазами на бронзовую тоненькую кожу, обхватывающую слишком плотно ребра. На пояснице и тазу мальчика виднелись грубые синяки, а все тело подрагивало от нависшей над ним угрозы. Парень пытался уложить в своей голове то, что происходило здесь в данный момент. Мелькнула мысль, что сначала надо пройти обследование у врача, чтобы приступить к своим утехам, но она подавилась сразу же, как Сато притянул к себе за талию все еще трепещущего парня, который хотел было начать отбиваться, но безвольно обмяк в его руках и смиренно прислонился мокрой щекой к груди. Картинка наконец-то сложилась в его голове. Вот почему врача держали в плену, вот почему мальчик был босым и с синяками на запястьях, вот почему никто не писал доносы. Его использовали здесь точно также, как и всех живущих девушек. В голове щелкнул тумблер ярости.       — Сато, — угрожающе тихо начал Мин, наконец-то подходя ближе, — Убери свои руки от него.       — С чего бы? Он мне сегодня сказал, что я должен заплатить, а потом смогу получить от него то, что хочу, да, милашка? — Юнги бросил быстрый взгляд на Чимина, что невольно кивнул и зажмурился, — Я правила выполнил, я заплатил.       — В тебе вообще ни грамма чести? Он же врач! Я сказал, чтобы ты убрал свои руки, — полностью выйдя из оцепенения, тихо сказал Юнги и отцепил большие ладони от плеч парня, что тут же отскочил в сторону, чтобы не оставаться в эпицентре скандала, — И свалил отсюда.       Сато, кажется, наконец-то сорвался с цепи. Он сжал руку в кулак и бросился на Юнги под визг Чимина и пронзительный стон какой-то девушки за стенкой. Было бы комично, если бы он не готов был сжечь дотла всю эту поганую Станцию со всеми ее хозяевами. Мин ловко увернулся из-под кулака и успел подсечь летящего на него парня, тот с грохотом повалился на пол и получил слабый пинок в ребро. Вот и отомстил, говорил же, что шанс еще представится. Мин присел перед ним на корточки и прижал рукой к полу, чтобы не вздумал дергаться, приставляя выхваченный из кармана брюк охотничий нож. День оказался цикличен.       — Я сейчас отдам тебе деньги, которые ты заплатил, и ты уберешься к чертовой матери отсюда, сверкая пятками. И если я еще раз увижу тебя в непосредственной близости к Чимину, клянусь, я убью тебя и пойду под трибунал. Ты понял меня?       Юнги поднялся, пнул парня еще раз и вывалил на пол рядом с ним какие-то бумажки, даже не особо разбираясь, сколько он ему отсыпал. Все это было так мелко в сравнении с тем, что он зацепил мелькнувшее в глазах Чимина, вжатого в стенку и трясущегося от страха, облегчение. Мин поймал себя на мысли, что действительно готов пойти под трибунал и встать к стенке, если ему удастся защитить парня. Он сам себе не мог объяснить этого порыва, но думать сейчас совсем не мог.       Сато плюнул на пол, одним рывком поднялся и сгреб брошенные ему деньги. Никакого чувства собственного достоинства, и Мину он стал настолько противен, как никогда раньше не был.       — Я не пойму, ты настолько собственник, что не хочешь делиться мальчиком, на которого слюни пустил? — не унимался парень, однако уже начал отходить к двери, ведь побоялся голыми руками идти на человека с ножом.       — Пошел вон, — просто сказал ему Юнги и вернул свой взгляд к Чимину.       — Ты пожалеешь о том, что сделал. Я тебе клянусь, завтра каждая собака будет знать, что ты пидор.