Мальчик для утешения

      — Юнги! — послышался встревоженный голос с улицы, — Юнги, выйди, пожалуйста!       Все тело облепили мурашки. Он замер над телевизором, в котором уже бессчетное количество времени ковырялся в попытках выяснить причину отсутствия звука. Его пробило дрожью, глаза лихорадочно начали метаться по пространству небольшой прихожей: потрепанный бежевый диван, ворсистый коврик с запутавшейся в нем собачьей шерстью, небольшой деревянный столик с какими-то фантиками, цветы на подоконнике, открытое настежь большое окно, через которое лился поток солнечного света.       Юнги выпрямился, промокнул взмокшее от жара и пыли лицо лежащим рядом полотенцем, постарался собраться, оглядел себя с ног до головы: резиновые тапочки с погрызенным носком — щенячьи шалости, тонкая перчатка на левой вечно мерзнущей руке, что сейчас нервно дергалась, чуть мятая белая рубаха. Все не то. Попробовал глубоко продышаться, задерживая дыхание и ведя отсчет секундам. Мин чертыхнулся про себя — ни один из методов контроля тревоги не помогал, придется смириться и выходить на зов в растерянном виде. Он сцепил руки за спиной, будто уже готовясь к конвою, и поплелся к выходу.       Чимин и раньше судорожно окликал его с улицы, когда начинала фонтанировать колонка или Луна — их палевый лабрадор — начинала гонять по двору куриц, перемахнувших через невысокую рабицу. Бывало, он слышал подобные нотки страха в голосе своего Огонька, когда в их фермерском дворике начинался скандал за высокие цены на продукты, и Юнги приходилось вмешиваться; выглядел он все же более габаритно и устрашающе, но сейчас было что-то другое. Сейчас это была не просто неурядица, с которой его милый не мог справиться самостоятельно, это была растерянность, недоумение, волнение и еще что-то, отчего позорно тряслись коленки.       Уже десять лет они жили бок о бок со страхом: найдут, вычислят, призовут к ответу. Поначалу было действительно невыносимо.       Первый год его мучали кошмары. Юнги просыпался в холодном поту, кричал, что было силы, отмахивался и хватался за свой пистолет, приобретенный для охоты, вскакивал с кровати и метался по комнате, выискивая тех, кто мог навредить его семье. Не помогали оклики взволнованного Чимина, не помогали и успокоительные на травах, что заботливо готовил его личный врач, благовония и звуки природы, не приносили удовольствия ни разговоры по душам, ни даже попытки начать курить на постоянной основе. Он все равно вздрагивал, когда слышал свое имя, сетовал на то, что не поменял его при побеге с фронта, все равно позорно прятался в переулках небольшого города, когда замечал военную полицию, и десятой дорогой обходил все посты союзников, расставленные на случай вторжения Оси. Ночи и вовсе превратились в неконтролируемую карусель ужаса и безумия.       Поэтому на второй год он начал пить. Сначала бутылочка-две на выходных, потом пара бокалов каждый вечер, медленно превращающихся в ежедневную попойку до поросячьего визга. Теперь невыносимо было Чимину. Юнги до сих пор стыдно за то свое состояние: пьяный, грязный, зачастую в собственной рвоте и моче, не следящий за языком и не доходивший до дома почти никогда. Сначала Пак пытался разговаривать, потом кричать, а затем начал медленно угасать — не каждый выдержит ежедневный уход за пьющим, что не может даже в туалет сходить без посторонней помощи.       Точкой невозврата стала их драка, спровоцированная тем, что Чимин сорвался, отобрал все бутылки со спиртным у бунтующего Мина и начал планомерно выливать их на землю, закрыв перед этим своего солдата в доме. Юнги, не помня себя от злости, обмотал свою несчастную левую руку каким-то куском ткани, выбил хлипкое окно в прихожей, вылез через осколки, разодрав на себе все вещи и кожу в некоторых местах, и ринулся отбирать то, что еще было не уничтожено. Чимин сопротивлялся, пытался вырваться, плевался оскорблениями, и Мин не выдержал. Он со всего размаха проехался по челюсти врача зажатым кулаком, а затем поднял выскользнувшую из ослабленных рук бутылку и жадно присосался к ней.       Юнги было стыдно, но он не собирался признавать. Пьяный мозг упорно твердил ему, что любимый сам напросился, сам устроил этот цирк. Он обернулся, чтобы помочь встать распластанному по земле Чимину, держащемуся за щеку, но тот в ужасе вскрикнул хриплое: «не прикасайся» и попытался отползти. В глазах его, нежных и ореховых, мелькнул страх — настоящий, животный, весь он походил на загнанного в угол зверька, и Мин осознал, какое же он на самом деле дерьмо. Три года он искал подход, был поддержкой и опорой, не давал поводов сомневаться в том, что он никогда не причинит вреда, по крайней мере, физического, и феерично разрушил все это доверие одним поступком.       Он встал на колени, опустил голову и завел руки за спину, будто готовясь к расстрелу. Чимин уже успел подняться и уставился на него немигающим взглядом, все еще сотрясаясь всем телом от страха и саднящей боли в нижней челюсти.       — Пожалуйста, убей меня, — тихо прошептал Юнги.       — Что ты-       — Убей. Или отдай пистолет, я сам застрелюсь, — пытаясь связать слова еле ворочающимся от опьянения языком, несобранно проговорил Юнги, — Я больше так не могу. И ты тоже.       Пак опустился рядом с ним на колени и прижал его, сопротивляющегося и нежелающего слышать никаких оправданий своему поступку, к своей груди. Они плакали не в силах что-либо объяснить, рассказать, услышать. Чимин сотрясался беззвучно, глотая горькие слезы отчаяния и страха, Юнги выл, словно раненный зверь, оба чувствовали вину и то, что они не справляются. Война закончилась, но она все еще жила в них, потерянных и разбитых, казалось, что ее не вытравить, поэтому единственным выходом оставался тот, что делают в последнюю очередь.       — Ты прав. Ты больше не можешь. И я тоже, — тихо сказал Чимин, когда рыдания сошли на нет, — Но мы должны. Разве для этого мы выгрызали себе жизнь зубами, чтобы сдаться? Сдаться даже не перед армией, а перед самими собой?       Так начался третий год. Врачи разводили руками, говорили, что сейчас все так живут: пьют, курят опиум, уходят в нелегальные подпольные бои — сходят с ума, если говорить проще. Рассказывали по секрету своему коллеге, что количество добровольных уходов из жизни среди бывших солдат бьет все рекорды и поражает воображение, что с этим делать — никто решительно не знал, просто закрывали глаза, советовали отдых, побольше сна и поменьше стрессов, что могут спровоцировать агрессию и возврат в то, что пришлось пережить на фронте. Помощи было ждать не откуда, и они снова оказались в ситуации, когда только они сами есть друг у друга. Чимин составил список здоровых привычек, которые помогают ему успокоиться и забыться: зарядка по утрам, домашние животные, цветы, и попросил сделать то же самое Юнги. Мин мучился с этим заданием бог весть сколько времени, но кривовато выделил: огород, физическая нагрузка, чтение.       Так они и начали осуществлять свой небольшой план. Сначала работали в поте лица, не доедали, не досыпали, но смогли собрать скудные финансы и купить небольшой домик на окраине города с парочкой гектаров хорошей, плодородной земли. Чимин продолжал работать, а вот Юнги ударился в строительство гнезда: довел дом «до ума», сделав из него не просто халупу, а очень уютное и пригодное жилье, построил загоны для коров и свиней, по просьбе своего драгоценного отстроил еще и кошару, а потом и курятник — тогда-то Пак ему и рассказал о несчастных курицах, что жили в его детстве в подполе. После перепахал огород, подготовил его к весне и вернулся в доки, чтобы заработать на хозяйство. Физическая нагрузка действительно помогла ему разгрузить голову, за стройкой с утра и до ночи он успел перелопатить мысленно всю свою жизнь: с детства и до сегодняшнего дня, по крупицам разобрал все то, что происходило с ним на фронте, поразмышлял над тем, что случилось с ними за три года после побега. Дышать становилось легче.       Чимин привнес в новый дом уют: выбрал дешевую, но практичную и красивую мебель, заставил кухню множеством кастрюлек и тарелок, хоть и не умел готовить — обязанность эта лежала на Юнги, — засадил множество горшков самими разными цветами и расставил по комнате. В день переезда принес на порог маленького белого щенка, что прибился к порогу их больницы и жалобно скулил. Оказалось, девочка, назвали Луной. Пак еще год отработал на пункте акушером, не выдержал невероятного количества абортов, что проходили через его руки — никто не готов был приводить в шаткий и голодный мир дитя, — переучился на ветеринара и подался в семейное хозяйство, что с каждым годом набирало обороты и начинало кормить не только их, но и горожан: мясо, молоко, яйца. Позже начали делать творог, сметану и сыр, даже наняли парочку работников для этого. Жизнь потекла своим чередом.       Все годы было трудно, порой, до невыносимого, но они держались друг за друга. Темными ночами делились своими страхами о том, что все, что они построили через пот и слезы, может рухнуть, если Японская армия о них вспомнит, если их ищут. Каждый справлялся с этим так, как мог: Юнги в бессоннице и хандре читал много и жадно, учил через книги языки, помечал для себя какие-то идеи и сам порой что-то писал, но не показывал никому, даже самому себе. Чимин же уходил на овчарню и долгие-долгие часы ухаживал за кучерявой плотной шерстью небольшого стада, разговаривая тихим шепотом о своих бедах с милыми сердцу животными. Иногда, когда сил не оставалось и на это, они зажигали свечи, сбивались комочком на своей кровати под теплым пледом, пили душистые чаи и разговаривали всю ночь напролет о своем прошлом, о самом хорошем и светлом, что у них было, чтобы напитаться этой энергией и продолжить жить.       Сейчас же страх потерять это облепил Юнги с ног до головы. Он на ватных ногах вышел на крыльцо и вцепился взглядом в взволнованного и почти пружинящего от пола Чимина: рыжая растрепанная коса лежала на плече, руки были измазаны в грязи — снова ковырялся в своей теплице с клубникой, а лицо поблескивало от капелек пота.       — Юнги, это же… — начал он, указывая куда-то пальчиком.       Мин перевел свой взгляд по направлению и обомлел. Все его тело будто превратилось в камень, застыло и стянулось, угрожая треснуть по швам от малейшего вздоха. Глаза заплыли пеленой недоверия, ему захотелось ущипнуть себя, чтобы понять, что это точно не сон, не наваждение, не обманка глупой головы. Перед порогом стояло двое молодых парней: высокие, широкоплечие, с улыбкой от уха до уха на смешных юношеских лицах. Один был явно помладше, с приглаженными темными волосами, в смешной рубахе с цветами, держал в руках несколько дорожных сумок. Второй был старше, сдержаннее, с кудрявыми каштановыми локонами, в каком-то нелепом комбинезоне на подтяжках цвета хаки. Но все это пролетело перед глазами мельком. Юнги вцепился взглядом в старушку в летнем зеленом платье в крупный горох, с той самой косынкой на голове, прикрывающей редкие рыже-седые пряди, с точно таким же разрезом глаз, как у него самого.       — Мама!       Отчаянный крик вырвался из глубины души. Юнги его не ожидал, он сам его испугался. Уже десять лет он стискивал зубы, когда произносил это слово, все четырнадцать — с ухода на фронт — он ощущал рези в области груди, когда вспоминал, каково это — быть рядом с ней. Не видя ничего от слез, не имея возможности дышать от кома в горле, он ринулся в сторону женщины и упал перед ней на колени, задушено всхлипывая, хватаясь рукой за подол ее платья, втягивая носом этот запах, который будто стерся из памяти, но на самом деле всегда был рядом: огород, выпечка и ее кожа. Он дрожал всем телом и рыдал, крепко держась за платье, будто боялся, что, отпустив, образ ее растает в воздухе.       — Мама… — совсем тихо выдохнул он в подол и поднял глаза.       Женщина возвышалась над ним: чуть сгорбленная под гнетом прожитых лет, с мягким морщинистым лицом, которое он старался не забывать, с теплыми глазами, от которых тянулись безостановочные дорожки слез. На фоне что-то происходило: Чимин, шмыгающий носом, тихо звал парней в дом, обнимал их, расспрашивал, как они тут оказались, а парни неловко толклись на пороге и старались не смотреть на семью, но все это обратилось в надоедливое жужжание, не имеющее сил отвлечь от того, что Юнги видел перед собой.       — Вставай, мой милый, — позвала женщина и опустила дрожащую руку на макушку сына, — Дай посмотреть на тебя.       Юнги боялся ее отпустить. Он вскочил с колен, чувствуя в себе готовность выполнить любую ее просьбу, ощущая, что он сейчас может горы свернуть и птицей полететь, только бы не переставать слышать ее голос — такой теплый, родной, забытый, но щемящий душу в каждом сне и воспоминании. Признаться, все десять лет Мин пытался выкорчевать из себя эти мысли, эти отрывки прошлого, чтобы не натыкаться, чтобы больше не резаться об них, но каждый раз проваливался. Он хотел помнить родителей и брата, хотел держать эту ниточку связи, но в то же время отчаянно страдал от того, что их больше нет и никогда не будет. Сейчас же, стоя рядом с матерью, держа ее за морщинистую руку, разглядывая то, что сделали с ней годы и война, он готов был открутить себе голову за попытки забыть, за попытки отдалиться и ограничиться.       Мин боролся с собой все эти годы. Он хотел попытаться написать письмо, выяснить хотя бы что-нибудь через архивы, попросить Чонгука, с которым у них была очень редкая связь, разыскать, но бил себя по рукам и ничего не делал. Юнги знал, что даже официальный рапорт Сокджина с версией плена должен был вызвать подозрения, что пусть их и не ринулись искать с собаками, но о нем точно не забыли, и при первой же зацепке вытащили бы из укрытия и устроили показательную казнь, как и полагалось с дезертирами, а потому он держался, сжимал зубы и старался жить с мыслью, что его родители будут доживать свой век без него.       — Милый, как ты возмужал, — заговорила женщина, приглаживая темные длинные волосы сына.       — Четырнадцать лет прошло, мам, — смущенно отозвался он.       Все казалось сном. Юнги хотел поверить в реальность, пытался надышаться, насмотреться, напитаться, чтобы удостовериться — все это происходит наяву, но отчаянно в это не верил. Он и помыслить не мог, что когда-нибудь вновь окажется рядом с матерью, сможет прикоснуться к ней и услышать ее голос. Но пускай! Пускай так, даже если это сон! Он очень реалистичный, достоверный, настоящий, даже если все это растворится через мгновение, Юнги будет хранить воспоминание об этом сне до конца своих дней.       — Четырнадцать… — повторила Хаюн и прижала одну ладонь к дрожащим губам.       — Мам, это все… правда? — шепотом произнес Юнги, ожидая, что после этого вопроса все рассыпится на частицы и он откроет глаза от сна.       — Правда, милый. Я и сама не верю.       Они еще долго стояли рядом, любовались друг другом, обнимались, крепко прижимаясь друг к другу, и не могли насытиться. Все эти десять лет, все страдания и горести, что выпали на его душу, стоили того, чтобы оказаться в этом моменте, почувствовать самого родного человека и насладиться тем, что они живы. Наверное, они могли бы и вечность смотреть друг на друга, если бы не выскочившая из-за угла Луна, несущая в зубах свой резиновый мячик и виляющая хвостом так, что казалось, он сейчас отвалится вместе со всей задней частью тела. Смышленый лабрадор никогда не лаял, не кидался на чужих и был вовсе не охранной собакой, мог только зализать воров и разбойников до смерти, поэтому сейчас она подлетела к незнакомому человеку и начала исполнять свой танец радости, отвлекая от душераздирающей сцены.       — Бог мой, а это кто? — наконец возвращаясь к реальности, произнесла Хаюн.       — Это моя сладкая девочка Луна, ей уже шесть, но ведет она себя, словно щенок. Ничего не могу с ней поделать, — задорно отозвался Юнги, начиная верить в то, что все окружающее реально.       — Да как же ж с ней что-то поделаешь, — поглаживая мягкую шерсть, через улыбку сказала женщина, — Правда сладкая девочка.       Дверь в дом снова открылась с легким звоночком колокольчиков, висящих над ней. На пороге показался Чимин, уже облаченный в фартук, держащий какую-то корзину с фруктами в руках. Щеки его были красные и мокрые, рыжие волосы растрепались из косы и теперь хаотично лежали на плечах — стричься тот не хотел, ему нравились его мягкие локоны и незамысловатые прически. Он любовно смотрел на своего мужчину и его мать, боясь прервать момент, но все же решаясь.       — Пойдемте в дом, вы наверняка устали с дороги, — ласково позвал он и открыл дверь шире.       — Боже, действительно, пойдем, мам, — спохватился Юнги и предложил свою руку женщине.       Хаюн всегда была такой: строгой, собранной, рациональной, редко дающей выход своим эмоциями и чувствам. В детстве Мину казалось, что, на самом деле, мама у них глава семьи, потому что под ее взглядом сдавался даже отец, но она никогда не брала все управление открыто, чтобы не принижать достоинство мужчин своей семьи. В обществе она казалась обычной домохозяйкой и матерью, но за закрытыми дверями блистала умом, потрясающе вела семейные дела и не позволяла хаосу ворваться в их жизнь. Вот и сейчас она не растеряла своего боевого духа, а потому гораздо быстрее сына собралась с мыслями и вернулась к окружающей действительности.       Под руку они вошли в дом, где было непривычно много людей. Чонгук, словно мальчишка, рассматривал своими огромными глазищами длинные, заставленные книжные полки, метался от одного цветка к другому, нюхая каждый горшок, пытался отобрать мячик у непоседливой собаки, забежавшей в дом минутой ранее. Тэхен собранно сидел на корточках перед полуразобранным телевизором и, склонив голову на бок, рассматривал микросхемы о чем-то напряженно думая. Взгляды их устремились на Юнги, стоило ему переступить порог.       Чонгук отмер первым. Он сорвался с места и налетел на старшего, стискивая в крепких объятиях, повторяя свое «хен», будто в бреду. Мин прижал пацана к себе на долгие мгновения, вспоминая все дни, проведенные во дворе аджумы Мины, пытаясь узнать в этом мужчине того незамысловатого подростка, но улавливая только сходные черты внешности. Парень вытянулся, расширился в плечах и явно занялся спортом, загорел и отрастил волосы, сменив свой извечный ежик.       — Господи, сундуни, как ты повзрослел, — наконец расцепляя объятия, выдохнул Юнги, — Совсем мужчиной стал.       Чон покраснел до самых кончиков ушей, начал неловко топтаться на месте и смотреть из-под отросшей челки своими шкодливыми большими глазами на старшего. Вот сейчас он похож на того шестнадцатилетнего мальчишку больше всего: такой же нервничающий, такой же забавный и такой же волнующийся рядом со своим хеном. Юнги вдруг понял, что он невероятно скучал по этому пацану.       За десть лет Мин смог написать ему несчастных четыре письма. Первое — через полгода после того, как они освоились на новом месте, получили документы через посольство и политическое убежище, с коротким текстом, который Юнги помнил, как сейчас: «Живы, в безопасности, далеко от вас, но вместе. Надеюсь, когда-нибудь увидимся». Тогда он боялся даже помыслить о том, чтобы как-то раскрыть себя, дать знать Японии, где они находятся, поэтому письмо пришло без данных отправителя и обратного адреса, только с Австралийской маркой, давая намек, но не раскрывая деталей, ведь по его данным Бирма все еще была под оккупацией. Второе он написал уже после окончания войны и ядерных атак на Хиросиму и Нагасаки, оно было подробнее, без точного адреса, но уже с городом. В ответ они получили огромное письмо на три листа, где Чонгук изливал душу, писал про то, что еле успел получить письмо, потому что бабушку хватил сердечный приступ от бомбардировок города, и он вынужден сейчас бросать дом, в спешке собирать вещи и бежать из города, полагаясь на помощь знакомого солдата. Остальные письма уже были из Кореи, но не могли быть чаще — Юнги просил не раскрывать ничего, что могло бы навести на их след и не вызывать к себе подозрений.       Сейчас же, стоя перед мальчишкой и вглядываясь в повзрослевшие черты лица, Мин даже не пытался сдерживать свою глупую, но очень нежную улыбку. Он воспринимал Чонгука как своего младшего брата и не мог нарадоваться тому, что тот жив, что он справился, что сейчас он стоит перед ним. Страх быть раскрытым от столь дерзкой вылазки петлял по разуму, но только сейчас, глядя на то, как изменился этот пацан и его мать, Юнги смог в полной мере ощутить, сколько же времени уже прошло.       — Хен, как же я рад тебя видеть. Не думал, что когда-нибудь это случится. Но вот ты и Чимин-хен передо мной, это… — парень закусил губу, — Это невероятно. И это все заслуга Тэ-хена.       К ним подошел тот самый Тэхён. Он сдержанно протянул свою руку, пожал крепким хватом и чуть склонил голову в уважении. Юнги помнил его смутно, видел-то всего лишь один раз в жизни, но не мог не отметить, что и этот парень превратился из зеленого солдата в настоящего мужчину — раздобрел, стал выше и крепче, черты лица чуть огрубели, но не потеряли своего шарма. Смотреть на этого молодого человека было приятно.       — Рад видеть, что вы в здравии, Юнги-щи. Знаю, как вам было тяжело не понаслышке, — произнес мужчина своим глубоким, низким голосом и улыбнулся.       — Давай без официоза, — скривился Мин, — Я, конечно, постарел, но не так сильно, а как-       — Ну и дурак, — вдруг отозвалась Хаюн, — мальчишки очень вежливые и воспитанные, правильно к тебе обращаются, а ты обалдуй.       И комната наполнилась смехом. Искренним, чистым, звонким, какого, казалось, Юнги не слышал уже много лет. Они были счастливы в стенах этого дома с Чимином, встречали все горести с улыбкой на лице и под руку, но их семья была очень маленькой, немного закрытой, из гостей бывал разве что Хосок со своей женой, но это было вовсе не то единение и веселье, что царило сейчас. Это больше было похоже на их редкие встречи в доме аджумы Мины, когда они вчетвером сидели за маленьким столиком и наслаждались компанией друг друга.       — Так, вы же останетесь у нас? — с толикой надежды спросил Чимин, выглядывая с кухни.       — На три дня, хен, — отозвался Чонгук, — Мы въехали по туристической путевке в сопровождении госпожи Мин, потом нам нужно будет возвращаться.       — Тогда давайте я сейчас подготовлю вам спальни, — начал хлопотать Пак, — Парни, вам достанется гостевая на втором этаже, там два футона, я их как раз недавно чистил, а Госпоже-       — А госпоже Мин предложим мою спальню, — вдруг перебил Юнги, — Я пока у тебя тут, в гостиной поживу, ты же не против?       Чимин, к которому было обращено все внимание, уставился на своего мужчину и чуть сощурил глаза. Он пытался понять, что за спектакль разыгрывает Юнги, назвавший их спальню своей личной. Мин же, воспользовавшись тем, что мама стоит к нему спиной, прикоснулся к своему деревянному кольцу на левой руке, поджал губы и покачал головой. Пак понял все без слов.       — Тогда я сейчас быстро все подготовлю, вы оставите свои вещи, отдохнете, а мы придумаем какой-нибудь ужин, — скрыв свое расстройство, сказал Чимин, — И, да, Мин, обещай не храпеть. Не выношу просто.       — О, это у него от отца. Не знаю, как меня не контузило за столько лет с ним, — елейно произнесла Хаюн и наконец повернулась к сыну.       Пак принес на стол поднос с чашками зеленого чая и какими-то незамысловатыми сладостями и фруктами, а сам поспешил скрыться на лестнице, не взглянув на Юнги. Мину было чертовски стыдно за то, что он струсил и не захотел раскрывать тайну их отношений. Конечно, за столько лет жизни в Австралии, они уже привыкли врать всем, что они братья, рассказывать небылицы о своем детстве, проведенном в Корее, но сейчас перед ними были не незнакомцы с улицы, не покупатели и не их рабочие, сейчас рядом были родные люди, с которыми Паку спустя столько лет разлуки хотелось быть честными, наверное, да и одно дело — играть братьев пару минут, а другое — три полноценных дня, но у бывшего солдата были свои мотивы. Он знал свою мать, знал, насколько она правильна и как придерживается традиций в семейной жизни, осознавал, что она не поймет и не примет своего сына, а этого Юнги хотелось меньше всего. Он только-только обрел частичку своей семьи и не мог себе позволить потерять ее из-за глупых предубеждений и стереотипов, сталью выбитых в их обществе.       — Так, милый, расскажи мне, как у вас тут все устроено? Вы живете вместе с этим чудесным юношей? — присев на диван, завела разговор Хаюн.       — Да, мам… Он был пленным врачом на Станции утешения, — поморщился Юнги и рефлекторно сжал кулаки, — Когда выпал шанс, я прихватил его с собой… Так, я сейчас пойду помогу ему все подготовить, а потом вернусь, мы познакомимся и все обсудим, никто не обидится?       Хаюн только цокнула и кивнула головой в сторону лестницы, подозвала мальчишек к столу и начала что-то им рассказывать о своей каюте, в которой ей довелось добираться сюда. Юнги же сорвался с места, чтобы побыстрее объясниться со своим драгоценным мальчиком, насладиться им и извиниться за свой страх. Он быстро преодолел лестницу, заглянул сначала в гостевую, в которой на футонах уже стопками было уложено чистое постельное белье и махровые полотенца, покачал головой и зашел в их спальню.       — Чимин, — тихо позвал Юнги, закрыв за собой дверь, — Милый…       — Юнги, я знаю, — отозвался парень, сидящий на невысокой кровати и держащий их фотокарточку в руках.       Мин сцепил зубы. Он подошел ближе, опустился на колени перед напряженными ножками своего мальчика и аккуратно взял его за руку, мельком взглянув на их совместным снимок. Они сделали его на первой ярмарке, устроенной в их дворе: в джинсовых комбинезонах, ковбойских шляпах, у Чимина в руках корзина с тыквами, а у Юнги колосок пшеницы в зубах, смеющиеся, обнимающиеся за плечи, счастливые до невозможности, потому что у них получилось — они создали свой мир на пепелище прошлых жизней, на выжженной войной земле.       Лишь пару раз за все эти годы они обсуждали, как тяжело, что их семья и все построенное ими с упорством и трудом, никогда не будет принято окружением, что им всю жизнь предстоит скрываться и врать, но они обещались пройти этот путь вместе, как бы печально это не звучало. За десять лет им не раз задавали вопросы и покупатели, и даже Хосок, почему те продолжают жить вместе и не обзаводятся семьями, детишками, но они лишь неловко отвечали, что не хотят рисковать, спокойное время еще не настало, сытые годы будут не скоро, не хотелось бы обременять потенциальных жену и детей на муки ожидания с фронта или голод.       — Огонёк мой, прости, — начал Юнги.       — Не извиняйся, дорогой. Я все понимаю, — шмыгнул носом Пак и постарался улыбнуться, — Нам нужно снять кольца?       Мин взглянул на свою левую руку, с которой незаметно для самого себя успел стянуть перчатку. После отвратительного ранения, полученного в Импхале, он потерял чувствительность указательного и среднего пальцев, слабо мог шевелить большим, часто ощущал фантомную боль в кисти, что постоянно мерзла. На безымянном пальце его было деревянное кольцо, точно такое же, как у Чимина. Он улыбнулся своим воспоминаниям.       — Юнги-я, милый! — звонко позвал Чимин, что успел уйти на пару метров вперед вдоль берега.       Солнце заливало пляж, на котором уже не было людей: рабочие унесли товар с торгового судна и, наверняка, успели расположиться на местном морском фестивале. С конца войны прошло три с небольшим года, люди пытались вернуться в привычную колею, устраивали мелкие праздники и старались искать радость во всем, что их окружало: в еде, в приветливых соседях, в солнечных днях и просто в мирном небе. Юнги начал чувствовать себя лучше, он все еще много работал и очень мало спал, но завязал с алкоголем, не притрагивался к бутылке и обходил стороной все злачные заведения, полнящиеся рабочими после каждой смены. Организм начал возвращаться в привычный ритм, а голова переставала гудеть от нескончаемых мыслей.       Чимин все это время был рядом. Помогал бороться с последствиями — тремором, безосновательной злостью, тошнотой, головной болью. Он не оставлял его в самые тяжелые периоды, когда хотелось сорваться, когда хотелось наплевать на все и выпить треклятый спирт из домашней аптечки. Порой Паку приходилось привязывать его к толстой веревкой к несущей балке в их небольшом доме, чтобы он не вырвался и не сбежал в ближайший паб. Плакали и выли они тогда вдвоем, но держались. Сейчас все это осталось позади, тяги больше не было, и Мин надеялся, что больше никогда и не будет.       В одну из ночей, когда не удавалось уснуть, размышляя о том, через что Чимину приходилось проходить рядом с ним, он смотрел из своего кресла на мягкие черты лица своего драгоценного мальчика, спящего в их постели. Тот был сотворением нежности и хрупкости: маленький, с тонкими плечами, покрытыми веснушками, точеной талией и чуть покатыми бедрами, что привлекательно выглядывали из-под смятого одеяла. Юнги не мог наглядеться и все задавался вопросом: за что ему досталось такое счастье? Как осчастливить Чимина спустя столько лет страданий?       Ответ пришел сам собой. На следующий день в перерывах между работой в доках, он начал делать кольцо, точную копию того, что уже почти четыре года носил Пак. Юнги знал, что у них никогда не будет традиционной свадьбы, что их никогда не признают семьей официально, но ему бы хотелось подарить такой светлый день своему возлюбленному. Когда все было готово, он дождался их выходных, попросил Чимина надеть свой белый хлопковый костюм, объясняя тем, что на улице невероятная жара, и пригласил на прогулку по пляжу, заприметив там одно очаровательное место, к которому они сейчас и шли.       — Что, Огонёк? — подойдя ближе и беря за руку парня, ласково спросил Юнги.       — А что это там? — указал Чимин вглубь лесистой части берега.       Юнги улыбнулся. Он переплел их пальцы и двинулся туда, куда указывал его очаровательный рыжик. В глубине небольшого леса штормом были повалены два крупных дерева, образуя собой прекрасную природную арку, оплетенную лозами и мелкими белыми цветами, по земле стелился ковер мха и росистой травы, на пеньках были небольшие кристаллики соли от морского бриза, образуя причудливые узоры. Мин подвел их прямо под арку и встал напротив Чимина, заглядывая в его расширенные от увиденной красоты глаза.       — Как здесь прекрасно, Юнги, — шепотом сказал парень.       — Не прекраснее, чем ты, мой Огонёк яркий, — в тон ответил мужчина и опустился на одно колено.       Пак захлопал длинными ресницами и округлил глаза, не понимая совершенно ничего, но начиная волноваться.       — Я знаю, что наша семья необычна, что нас не поймут окружающие, но это совершенно неважно, милый, то, что есть между нами — не требует подтверждения и признания. Мы прошли с тобой через ад, который многим даже не снился, но остались вместе, и мне хотелось бы прожить эту жизнь рядом с тобой. Станешь моим мужем, пусть и неофициально?       По щекам Чимина бежали слезы. Он прижал ладошку к дрожащим губам и неверующим взглядом смотрел на своего мужчину, что говорил какие-то до ужаса простые, но правильные и приятные слова, которым хотелось верить, в которых хотелось остаться. Он тепло улыбнулся и пару раз кивнул, не в силах сказать и слова.       — У тебя кольцо уже есть, поэтому я сделал такое же для себя, — поднимаясь с колен и протягивая деревянный кругляк своему драгоценному, сказал Юнги, — Наденешь мне?       Чимин дрожащими руками аккуратно опустил кольцо на безымянный палец Юнги, еще пару секунд разглядывал это прекрасное сочетание темно-багряного древка с огоньками и луной, а затем прижался к широкой груди и подтянулся на носочках, чтобы запечатать их неофициальный союз очень нежным, щемящим душу поцелуем, в котором было все: любовь, доверие, радость и желание быть вместе. Сейчас он был как никогда рад, что несколько лет назад вдруг назвался фамилией своего солдата, сочиняя небылицу про братьев, ведь для них двоих они действительно стали семьей.       Юнги вынырнул из воспоминания и ласково глянул на своего мужа, которого с тех пор стал любить еще больше. В тот момент это казалось совершенно невозможным, но сейчас все было ясно, как день — чувства их стали крепче, глубже и куда более интимнее. Они не просто пара, которая когда-то выбрала друг друга от отчаяния между взрывами и насилием. Они самая настоящая семья, да, не кровная, но от этого еще более дорогая.       — Нет, Огонёк, — уверенно сказал Мин и оставил поцелуй на запястье левой руки, — Мы не будем снимать их. Тем более, скоро за мясом должна приехать эта несносная Дженни, опять будет строить тебе глазки, вдруг без кольца ты забудешь, что ты, вообще-то, занят.       — Ну какой же ты паршивец, Мин Юнги, — со смехом сказал Чимин и поднялся с кровати.       — Все еще твой паршивец, Мин Чимин. Давай, утираем сопли и выносим отсюда все, что не должна видеть матушка.       Потребовалось не так много времени, чтобы смахнуть с полок их общие фотографии, сменить постельное белье и вытащить из шкафа их вещи, складывая в дорожную сумку, что будет временно храниться в гостиной. Чимин открыл окно нараспашку, поправил шторы, еще раз придирчиво оглядел пространство и кивнул сам себе, направляясь к выходу. Юнги же сверкнул глазами, притянул своего драгоценного к себе за талию и прижался к влажным губам трепещущим поцелуем, вкладывая в него благодарность за понимание и принятие.       — Отпусти, дурак, — прошептал Чимин и ударил мужчину ладошкой по плечу, — Не дай бог увидит кто.       — Я буду скучать, Огонёк мой ласковый. Три дня без тебя будут самыми долгими в моей жизни.       — Я же говорю: пар-ши-вец.

***

      День прошел в суете. Юнги метался между покупателями, которых было на удивление очень много для будничного и жаркого дня, пришлось даже Чонгука привлечь, чтобы помог с выносом товара. Парень, надо сказать, ни на что не жаловался: с удовольствием тягал говяжьи тушки, пересчитывал сырные головки, подворовывал черри из-под носа своего хена, сразу же отправляя в рот, за что получал каждый раз оплеухи и задорно убегал за другие прилавки. Через короткое время тот поднаторел в расчетах неизвестных ему купюр, понял, что к чему, и отпускал Мина на оклики из дома, где нужно было принести дров в работающую сегодня на износ печь, достать тяжелое мокрое белье из полуавтоматической стиральной машинки, за которой стояла мама, с удивлением прокручивая барабан за ручку и приговаривая: «до чего техника дошла».       Чимин возился на кухне, стараясь приготовить как можно больше блюд из национальной кухни, и все время выбегал в переднике с ложкой какого-то бульона или соуса, чтобы Мин с Чоном сняли пробу. Готовить за несколько лет тот научился, но все еще не любил и оставлял эту заботу своему драгоценному супругу, когда имел такую возможность, поэтому чаще всего в дни своего дежурства не сильно выдумывал — рис, тушеное мясо и нарезанные овощи были его коньком. Сейчас же хотелось побаловать своих дорогих гостей разнообразием горячей и сытной еды, поэтому на кухне все шкварчало и шипело, наполняя дом прекрасным запахом.       Тэхён, как бывший связист и любитель техники, засел за телевизором, разбирая на микросхемы и детальки, тоже сбегая время от времени во двор, чтобы показать Чонгуку какую-то интересную детальку или спросить у Юнги, где можно взять инструменты. Мин заметил, что между парнями какая-то своя особая химия, обратил внимание на их прикованные друг к другу взгляды, однако, придержал язык за зубами, чтобы не нарываться на расспросы о личном — сам не больно чист на руку.       Хаюн наблюдала за красотой молодости. Ей нравилось находиться в ожившем, шумном доме, где полнятся смех и разговоры через стенку с гулкими криками, шутками и подколками. На кухню ее не пустили, сказав, что справятся сами, к торговле приобщиться возможности не было — не знала языка и счета деньгам, поэтому, когда все были сильно увлечены делами, она выскользнула из дома и направилась к хозяйственной части, чтобы осмотреть владения. Она скучала по сыну все четырнадцать лет, уже не верила в то, что увидит его хотя бы разочек перед смертью, но сейчас не могла себе позволить нагло вырывать его из построенного жизненного уклада в угоду своим родительским потребностям. Ее сын стал мужчиной, который нес ответственность за дом и быт, поэтому она лишь украдкой поглядела на него, такого взрослого и серьезного, из окна, и удалилась, чтобы придаться воспоминаниям о своей молодости, когда они с мужем и деверем владели подобной фермой.       К вечеру, налюбовавшись загонами с коровами и овчарней, обойдя ухоженный огород, подмечая руку Юнги во всем, что увидела, и заметив стихший торговый двор, она вернулась к дому, застав прекрасную картину: стол, полный горячего мяса и закусок, вокруг которого сидели четверо мальчишек, живо беседуя о чем-то своем. Они смеялись, шутливо толкали друг друга локтями и жевали какие-то овощи, не обращая внимания ни на что вокруг. По щеке ее скатилась одинокая слезинка — ее сын жив и счастлив. Это все, что ей хотелось знать.       — Ну у вас и хозяйство, молодежь, — прервала она беседу, заходя в дом, — Часами можно бродить.       Юнги подорвался с места. За суетой он, к своему собственному стыду, совершенно забыл о том, что его матушка была здесь. Столько лет он не видел ее подле себя, не слышал ее голоса, не ощущал ее прикосновений, не мудрено, что за пару минут в сегодняшнем дне образ ее остался где-то на затворках сознания, будто встреча их была сном. Он неожиданно даже для самого себя подбежал к ней и крепко обнял за плечи, становясь снова обычным мальчишкой, а не мужчиной и мужем.       — Мам, что же ты одна ушла, — только и успел он сказать.       — Я хоть и постарела, милый, но еще могу сама себе увлечение найти. Что же я, не понимаю, что у тебя забот полон рот? Я очень рада, что у тебя есть дом, хозяйство, семья: так и должно быть, ты вырос, нечего тебе у маминой юбки сидеть. А теперь давайте ужинать, страсть, как хочу узнать, как вы жили тут все эти годы.       Чимин быстро глянул на женщину, услышав слово «семья». Как хотелось бы ему, чтобы госпожа Мин все поняла сама, чтобы не пришлось ей ничего объяснять, если она увидит то, что видеть не должна, но, вероятнее всего, она имела ввиду их дружеский союз. В конечном итоге, семья не только про любовь, брак и детей, семья может быть и про братьев, коими в ее глазах они точно должны были стать за десятилетие, проведенное под одной крышей. Он улыбнулся своим мыслями и пригласил всех за стол, чтобы наконец-то начать полноценную трапезу.       — Мам, ты одна приехала… — начал Юнги, когда горячее подходило к концу, а Тэхён и Чонгук перестали громко смеяться над сегодняшним днем.       — Да, милый, — горько улыбнулась женщина, — Отца не стало в 1943. Сердце.       За столом повисло молчание. Юнги скосил взгляд на полную рюмку соджу, что Чонгук поставил около него еще в начале вечера, но только поджал губы и сцепил руки в замок, чтобы отогнать от себя эти мысли. После своего длительного запоя он поклялся, что больше никогда в жизни не прикоснется к спиртному, чтобы не вредить ни себе, ни Чимину, и он это обещание уже почти восемь лет держал. Хаюн поднялась со своего места, подошла к своей сумке и достала оттуда чуть мятую фотокарточку, с трепетом поцеловала ее, а потом протянула ее Мину.       Мужчина дрожащей рукой принял фотографию и вцепился в знакомые лица. Оказалось, что образ отца стерся из памяти еще больше, чем мамин. Сейчас он сильно пожалел, что, уходя в трудовой лагерь, не забрал с собой хотя бы один семейный снимок. Так у него была бы возможность хотя бы изредка поглядывать на родных, вспоминать их более детально и хранить их в своем сердце. На руках у отца сидел пухлощекий карапуз, поразительно похожий на… Гымдже? Глаза Юнги расширились, он поднес фотографию ближе, почти утыкаясь в нее носом и разглядывая черты лица малыша, так похожего на его старшего брата.       — Мам, это…       — Это Наен, — с нескрываемой болью сказала женщина и поспешила взять со стола свои палочки, чтобы занять руки, — Дочка Гымдже. Она родилась в сорок втором, он привез ее к нам, когда смог вырваться с лагеря, его забрали туда в начале года, а в конце он уже был с ребенком, балбес. Сказал, что не может там о ней позаботиться, про мать ее ничего не рассказал, про себя тоже молчал, но обещал высылать деньги и помогать тем, чем сможет. Так вот мы и остались…       Воздух был раскален от повисшего напряжения. Чонгук вжал голову в плечи и уныло копался в своей тарелке риса — он явно знал эту историю, слушал ее не в первый раз, но все равно не мог скрыть своей боли и слез, хоть и отчаянно пытался. Тэхен смотрел на младшего с таким нестерпимым желанием поддержать и помочь, но не имея на это возможности, что казалось, он сейчас лопнет. Чимин, будучи самым сентиментальным, не выдержал и пересел поближе к своему любимому, однако, дистанцию сдержал, только аккуратно положив руку на плечо и сжав пару раз.       — Гымдже забрали на фронт сразу же по возвращении в лагерь, потом пришло письмо, что он дал наш адрес своей фронтовой жене, она была в положении, — продолжила Хаюн, собравшись с мыслями, — А следом пришла и похоронка на него. Это нас здорово подкосило, но мы держались только из-за Наен. В сорок третьем перестали приходить письма от тебя, еды в стране не осталось совсем, по ощущениям, даже не помню, что мы вообще ели в те года. Малышка начала болеть и увядать, а потом… Потом мы проводили ее в последний путь. Вот тут сердце у отца и не выдержало.       Юнги не сдержался. Он горько всхлипнул и, наплевав на все, притянул Чимина в свои объятия, утыкаясь мокрым носом в его плечо. Бог с ним, с осуждением и непринятием, абсолютно все равно, что подумают о нем присутствующие, ему нужна была поддержка и ласка, и никто, кроме дорого сердцу Огонька не смог бы ее даровать. Пак же растерялся, но не отпрянул, понимая чувства своего мужчины, аккуратно придержал трясущегося Мина за затылок и похлопал по плечу, стараясь не переходить рамки братских отношений. Тэхён в это время подполз ближе к Чонгуку и соприкоснулся с ним коленками, чтобы дышать стало чуточку легче.       — Как же… Ты что же, совсем одна там, мам? — наконец найдя в себе силы и оторвавшись от Чимина, спросил Юнги.       — Нет, милый, — улыбнулась женщина и протянула ему второй снимок.       Мин боялся на него смотреть, но с фотографии ему улыбалось трое: мама, не сильно моложе, чем сейчас, приятной внешности девушка с вьющимися тяжелыми волосами и мальчишка лет восьми, очень сильно похожий на Гымдже. Гены у него, конечно, на зависть всем, раз оба ребенка были точной его копией.       — Это Юндже, — ласково сказала Хаюн, — родился в сорок четвертом. Любил твой брат детей делать, как оказалось. Что только на гражданке этим не занимался, подлец. Мы с Миной — так зовут девушку — решили, что назовем его в честь вас обоих. Я не знала, жив ли ты, да и узнать было не у кого, поэтому так. Вот до сих пор живем все вместе. Сорванец такой же, как и вы в детстве, только в два раза хуже.       Наконец атмосфера за столом стала легче. Юнги с любовью смотрел на фотографию племянника, думал, каким бы он мог быть, если бы рос в настоящей семье, с отцом, если бы родился не в военное время и не видел всего того ужаса, что происходил вокруг. Мальчишка был худенький, невысокого роста, но навряд ли это от недостатка питания — все они в семье были такими. Да, тоска от того, что отца и брата не стало, а он и не знал об этом так много лет, накатывала сейчас волнами, но она сглаживлась от того, что частичка их осталась в этом мире, что род Минов не прервется на нем, как думал он порой, оценивая свои отношения и свое будущее.       — В общем, как-то так и живу. Воспитываю внука, теперь вот еще знаю, что мой сын жив и в добром здравии. Счастливее меня старухи не найти, — радостно сказала женщина и вернулась к еде, — Ну то все обо мне и обо мне, ваша очередь поведать, как вы всей этой красотой обзавелись.       — Мне бы сначала хотелось услышать, кем ты работаешь, Тэ? — вдруг спросил Юнги.       Он задумался об этом только сейчас, когда хотел было начать рассказывать о своем побеге с фронта, о том, как они получали документы, как обустраивались и обживались. Рот захлопнулся, как только по загривку поползли мурашки от осознания — младший был военным, мог им и остаться, а значит Юнги добровольно впустил в дом свой самый главный ночной кошмар.       — Понимаю, — спокойно сказал Тэхён, — Догадываюсь, о чем ты думаешь, но я не просто так сказал в начале встречи, что не понаслышке знаю, каково вам было. Когда Бирму начали бомбардировать со всех сторон, пытаясь прорвать оккупацию, я увидел, сколько жертв было среди гражданских и понял, что выбрал совсем не то дело жизни, начал думать, как быть дальше. А потом ко мне пришел Чонгук, попросил помощи… с похоронами аджумы Мины, и что-то во мне окончательно рухнуло. Я напрямую обратился к капитану Киму, попросил помощи, хоть и знал, что меня на месте могут расстрелять за подобное, но он меня услышал, помог с пересечением границы и сказал, чтобы я сидел тише воды и ниже травы всю оставшуюся жизнь или распрощался со своим именем. Так и вышло. Теперь для всех я Ли Кихун, обычный сотрудник почты в маленьком городке в Корее, куда мы бежали с Гуком сверкая пятками. Я тоже десять лет трясусь за свою шкуру, Юнги.       Мин поджал губы. Он не хотел обижать парнишку и выказывать недоверия, но должен был убедиться в своей безопасности. Столько лет в разведке, а после в бегах не могли пройти мимо него — он все равно просчитывал свои шаги, старался редко появляться в местах скопления людей, не ходил в пабы, где собирались бывшие солдаты, не общался о своем прошлом ни с кем, оставляя это болтливому Чимину, чтобы случайно не попасть в просак, не совпав с версиями.       — Прости. Я должен был, — искренне извинился Юнги, — Мы бежали через разведку, что прикидывалась рыбаками на торговом судне. Нам невероятно повезло с людьми по пути: местный капитан, Ким Сокджин, храни его господь, поймал нас здесь, на берегу, собирающихся уходить, но отпустил. А потом мы встретили такого же беглого корейца — Чон Хосока, прикинулись гражданскими, что получили повестку на службу, долго проходили различные проверки от службы безопасности, но я, как разведчик, плевался дальше, чем видел от их проверок. Они даже не спросили, откуда у меня ранение! Мы оставили свои имена, только даты рождения сменили на всякий случай, получили документы и очень-очень много лет упорно трудились, чтобы заработать на всю эту красоту, что сейчас перед вами.       — На самом деле, Юнги сам здесь все отстроил, — подал голос Чимин и улыбнулся, — Все загоны, все прилавки, весь огород — это его заслуга, он много месяцев трудился, чтобы мы могли воплотить в жизнь все наши планы. Вы воспитали очень хозяйственного парня, госпожа!       Юнги хотел сдержать смущенную улыбку, но не получалось. Он покраснел даже ушами от столь открытой похвалы и уставился на свои сцепленные в замок руки. Он мельком глянул на самодовольного Чимина, что до невозможности любил вгонять в краску своего вечно серьезного супруга, от которого даже улыбки добиться сложно, если они в окружении людей находятся. Что ж, в эту игру могут играть двое.       — Но то, что у нас поразительно здоровое хозяйство — это заслуга Чимина. Я думал, что он врач от бога, но оказалось, что он с животными справляется еще лучше. Наши кормилицы к нему прямо тянутся. Однажды наша самая молодая корова выбила двери в загоне, пришла под окна, и начала громко звать. Оказалось, что в загоне родился теленок и не дышал. Я думал, что все, потеряли приплод, а Чимин его с того света вытащил.       — Ну нахвалили друг друга, — смехом отозвалась Хаюн, — Но я очень рада за то, что у вас получились, мальчишки. Мы с мужем держали стойла в гораздо меньшем количестве, но даже там было тяжело. А у вас…       — У нас есть пара рабочих, но они больше на производстве, — с некой гордостью сказал Юнги, — В огороде я сам хозяйничаю, никого туда не пускаю, в уход за животными уже Чимин не дает носа сунуть, а вот с сыром, сметаной да творогом у нас как-то не сложилось.       — Вы еще и варите все сами? — очень эмоционально подал голос Чонгук, наконец-то включаясь в диалог, — Я бы хотел таким заниматься! Бабушка меня научила готовить так, что я как домохозяйка, блин.       Старшие засмеялись с возмущенного выражения и чуть дутых щек. Юнги задержал свой ласковый взгляд, наконец признав своего непоседливого младшенького, что подскакивал каждый раз под его руку в уютном бирманском дворе, расспрашивал про оружие и возмущался тому, что бабушка заставляет его готовить, крутить клубки пряжи и стирать портянки руками в холодной воде в качестве наказания. Он вдруг почувствовал, что ему не хочется, чтобы это время заканчивалось, чтобы эти три дня подходили к концу.       — Так оставайся, дорогой, — с чувством сказал Чимин. Юнги понял, что он не один в своих эмоциях, его драгоценный тоже скучал по юнцу.       — А мы…       Чонгук вдруг посмотрел на Тэхёна с какой-то надеждой. Между ними был молчаливый диалог, который никому из присутствующих был непонятен. Юнги переводил взгляд с одного на другого, пытался вновь уловить суть их взаимоотношений, но так и не смог удостовериться в том, что видел. По Чону все было предельно ясно, а вот Тэ оставался такой же нераскрытой картой.       — Юнги, ты не куришь? — вдруг спросил старший.       — За компанию могу, если компания приятная, — с пониманием сказал Юнги.       — Надеюсь, моя компания будет тебе по душе.       Мужчины поднялись, Юнги еще раз оглядел всех сидящих за столом и двинулся следом за кудрявым с кивка матери и супруга. Они высыпались во двор, плотно закрыли за собой дверь и молча дошли до стоящей недалеко беседки, скрытой от насекомых с помощью сетчатой ткани. Мин поставил на стол металлическую крышку, в которую они обычно ставили тлеющую лучинку от надоедливой мошкары, чтобы насладиться теплым парным молоком в ночной тиши после тяжелого трудового дня в поле.       — Рыбак рыбака? — подал голос Юнги, взяв тлеющую сигарету, вспоминая сказанные противным солдатом когда-то в прошлой жизни ему слова.       — Как быстро ты, — усмехнулся Тэхён и затянулся, — Не зря ты в разведке был. Да, наши семьи похожи. Я по вашим кольцам все понял, а ты?       — По тому, как он смотрит на тебя.       — Резонно. Прости, что собираюсь вывалить на тебя это, мы слишком мало знакомы даже для приятелей, но мне просто не с кем это обсудить. Так вот… Я вижу, что ему тяжело со мной, он боится еще больше, чем я. Все-таки, Гуки был младше, когда нам пришлось бежать и скрываться. Он уже много лет просил меня отправиться к вам, чтобы подальше от дома, подальше от Японии. Вздрагивает каждый раз, когда видит людей в форме, — невесело проговорил Тэхён.       — Могу его понять. Я и сам трясусь от их вида.       — Верится с трудом, но допускаю. Недавно он копался в моих бандерольках и увидел имя твоей матери в отправителях, но с другой деревни, попросил проверить историю отправлений на это имя. Оказалось, что это действительно она, у Гуки появился реальный повод вырваться к вам. Мы приехали к госпоже Мин, показали твои письма, она узнала твой почерк, обрадовалась, что ты жив и попросила оставить эти весточки на память. Тогда Чонгук и выпалил, что мы могли бы съездить к вам все вместе.       Юнги прикрыл глаза. Конечно, он просил Чонгука запомнить имена родителей и попытаться их отыскать, но он не думал, что младшенький действительно выполнит его просьбу, что будет столько лет жить с этой мыслью. Ему захотелось еще раз обнять своего сундуни, поблагодарить за то, что подарил возможность встретиться с семьей.       — Тэ, я знаю, что тяжело и страшно двигаться с места, находясь в нашем положении, — начал Юнги, задумчиво оглядывая потолок беседки, — Я понимаю тебя, сам ни в жизнь отсюда никуда не двинулся, не стал бы ничего менять, раз уж получилось скрыться и прожить спокойно столько лет. Но я понимаю Чонгука, потому что вижу в нем такой же страх, как у Чимина. Если тебе нужен мой совет… я бы поступил так, как просит меня мой супруг, потому что его комфорт и душевное спокойствие стоит для меня в приоритете. Все, что нас сейчас окружает, было построено для него, для того, чтобы он был уверен в нашей безопасности.       Сигареты дотлели, разговор стих, но каждый из них думал о своем. О том пути, который им пришлось пройти, об аде, который оставил в каждом из них неизгладимый след, но подарил вторую половинку их сердцам. Если бы Юнги знал, где он окажется в конце, он бы без сомнений прошел бы все еще раз, потому что улыбка матери, объятия Чонгука и драгоценный рыжий Огонёк, что был с ним бок о бок больше десятка лет, того однозначно стоили.       Спустя три дня, проведенных в шумной компании, Мин был уверен, что все они будут счастливы: мама со своим любимым внуком в уютном и небольшом доме в родной Корее, зная, что она может написать письмо своему сыну, Чонгук, что возьмется за изготовление сыра и преуспеет в этом, надоедая своим хенам непоседством и энергичностью, Тэхён, который наконец обретет покой рядом с уверенным в будущем любимом…       И, конечно же, они — бывший солдат и пленный врач, обретшие друг друга на пепелище войны и сумевшие создать свой мир, не нуждающийся в признании и понимании.