Мальчик для утешения

      — Ты должен понимать, что это не шутки. Нам выдадут меч и заставят вспороть себе брюхо, как только мы прибудем в Бирму.       Юнги еле волочил ноги, разглядывая звезды на небе как свой ориентир. Карты были бесполезны в ночной глуши, зажигать свет стало бы их самой большой ошибкой — они еще недостаточно отдалились от линии фронта, хоть и шли без остановок, казалось, целую вечность. Дивизия из последних сил боролась с выпавшими на их душу испытаниями, собирала свои вещи и оружие впопыхах, подгоняемая Мином, и через считанные часы после совета они уже были в пути, пробираясь через ленивые атаки с воздуха. Удивительно было, что никто их целенаправленно не трогал, хотя они были как на ладони, не имея возможности уйти в лес или горы — обессиленные и изнеможенные они бы просто не вышли оттуда. Оставалось идти по чистому полю и уповать на человечность врага.       — Тебе ничего не будет, ты исполнял мой приказ, — ответил ему в тон Сато.       Они шли впереди всех, вели за собой дивизию и пытались не сдаваться. Теперь они со своими солдатами больше походили на разбитое стадо, чем на централизованное войско — слишком много потерь было на индийской земле, Юнги и вовсе оставил там большую часть своего отряда в перестрелке в две позиции, и как сам был жив до сих пор — большой вопрос. Хотелось рвать и метать, захлебнуться в своем разочаровании и отмолить свои грехи за бездушное кровопролитие, но сил не осталось даже на это, они могли только с сожалением оборачиваться на побитых солдат и медленно идти. Единственная цель — дойти, доползти до Бирмы, где их не примут с распростертыми объятиями, но хотя бы позволят обычным солдатам наесться, напиться и получить медицинскую помощь. Юнги всю войну думал, что высшему офицерскому составу приходится легче, что они лишь отдают приказы и наслаждаются их выполнением, но, как оказалось, положение их было еще хуже. Помимо страха за свою жизнь на твоих плечах лежала ответственность за обычных парней и мужиков, которые не заслужили всего того, что с ними происходит. Сердце саднило от одной мысли, что они до сих пор могли оставаться на территории врага и медленно умирать. После совета он спросил у себя: «Что сделал бы я на месте Сато?» — и ответ был однозначным — то же самое.       — Я не виню тебя, Сато, — постарался сбавить обороты Юнги, — Еще в шатре я подумал, что, если меня назначат после тебя из-за твоей дерзости, я сам встану рядом с тобой и пущу себе пулю промеж глаз, чтобы не подчиняться этому приказу. Но постарайся меня сейчас понять — я сам заложник в ваших войсках, я не должен был быть на этой стороне, я по чистой случайности из оккупированного стал оккупантом. Я не хочу умирать за честь мундира, который не должен был надевать. Можешь считать меня трусом, но это так.       Сато тяжело вздохнул и достал из кармана пачку сигар, протянул одну Юнги, казалось, уже по привычке, и крепко затянулся. Мин последовал за ним, стараясь заглушить в себе отчаяние и притупить бегущие в голове мысли о том, что ждало их в ближайшем будущем. Интересная штука — жизнь, всего год назад он хотел пустить пулю себе в лоб, чтобы больше не чувствовать неизвестности, чтобы избавить себя от тоски по дому, сейчас же он готов был из последних сил зубами хвататься за возможность выжить, чтобы претворить все свои мечты и планы в жизнь, чтобы не оставлять близкого сердцу человека в одиночестве. У него коленки подгибались от мысли, что следующее свидание с Чимином стало бы последним прощанием, прямо перед сеппуку или расстрелом.       — Английский знаешь? Говорить на нем можешь? — вдруг спросил Сато.       — Кое-что выучил за два года в разведке, приходилось же читать документы и слухи из Штатов. Не думаю, что смогу бегло вступить в диалог, но суть пойму, а что? — почти подавился дымом Юнги от неожиданного вопроса.       Снова повисла тишина. Юнги разглядывал профиль идущего рядом мужчины и вдруг осознал, что ничего не знает о Сато, кроме его национальности и звания. За два года службы бок о бок, он не знал ни возраста, ни то, как этот парень оказался на войне, ни какая у него была жизнь до всего этого; он просто знал, что между ними напряжение и очень взаимная неприязнь — Сато ненавидел всех корейцев, попавших к ним войска, старался ущемить их, и без того запуганных и отчужденных всеми, поэтому и Юнги для него исключением не стал, а тот, в свою очередь, просто защищался и старался укусить побольнее. Только сейчас он понял, что парень рядом с ним, скорее всего, был сильно старше самого Мина, пробыл в армии не на один год дольше, и потому чувствовал себя увереннее.       — Через месяц из Куппанга отправится в Австралию судно с разведчиками на борту. Насколько я знаю, будут прикидываться рыбаками или вроде того, хотят проверить, действительно ли США строит военную базу на их берегу. Всех деталей я не знаю, но сам понимаешь, враг с той стороны нам не нужен, поэтому вылазка точно будет, — Сато говорил едва различимо, но с уверенностью, — Я бы мог, наверное, оформить Чимина военным врачом, если меня не убьют сразу же на подходе к Бирме.       Юнги понял все сразу. Это был очень дерзкий план дезертировать — добраться с военными в разведке до Австралии, а после высадки затеряться, выйти к людям и постараться внушить им, что они беженцы, не имеющие никакого отношения к армии. Шансы на успех были настолько малы, что даже сложно было себе представить, что они действительно выживут и останутся незамеченными для командования. Если их смогут приставить к команде без проблем, то дальше все ложилось только на них двоих — какую историю они придумают для себя, как объяснят свое появление, какие документы смогут показать, и, если к Чимину вопросов будет мало — у него должен быть паспорт и удостоверение врача, к тому же, он уже много лет как «пропавший без вести» по сводкам детского дома, то с Юнги все намного сложнее: он числился во всех отчетах трудовых лагерей, имел не рядовое звание, и его исчезновение будет сложнее скрыть, но несмотря на все это — план был единственным проблеском надежды на сохранение жизни для них обоих.       — Если сделаешь это для Чимина, я согласен на все. Если нет — я разделю с тобой ту участь, что тебе уготована, не задумавшись ни на секунду, — Юнги докурил и швырнул окурок как можно дальше от себя, — Спасибо, Сато.       — Рано благодарить. Надо сначала добраться до Бирмы и постараться сохранить себе жизнь хотя бы на три недели.       Юнги был готов сделать для этого все: укрывать Сато, бросаться на командование, притереться к Намджуну, у которого было больше сил и власти, чем у них двоих вместе взятых — лишь бы ему выпал шанс на счастливую и мирную жизнь подальше от Японии и всех ее оккупированных территорий, подальше от армии и оружия, поближе к Чимину. Сердце ухнуло от мысли, что решаясь на подобный шаг, он никогда уже не сможет выйти на связь с родителями, не узнает, живы ли они или хотя бы место их захоронения, но он был уверен, что они поддержали бы его безоговорочно, они бы хотели, чтобы их сын выжил и снова стал обычным человеком. Но загадывать было рано, им действительно надо было сначала добраться до города, а там уже действовать по ситуации.

***

      Бирма встретила проливным дождем, что стеной укрывал город, будто намеренно не хотел вновь открывать двери для несчастных оккупантов: почти черное, пунцовое небо разрывалось слепящими молниями, а всех в округе оглушало барабанным громом. Стихия бушевала — река топила набережную и ближайшие лавочки, дороги размывало стекающей ручьями дождевой водой, воздух был полон озоном и запахом прелой земли. На улицах было бездушно пусто, в окнах не было и намека на свет — боялись шаровой молнии и прятались по своим коморкам. Город-призрак для таких же полуживых солдат, что уже не ощущали себя людьми. Две недели в пути без намека на еду, с водой из канав и стертыми в кровь ногами — контузия, беспамятство и сумасшествие — вот то, что осталось от некогда мощной и тяжелой дивизии. Их и так можно было легко пересчитать, еще и несколько человек умерло по пути, не выдержав обезвоживания и расстройства желудка. Хоронили прямо в дороге, чтобы не бросать товарищей на съедение диким зверям.       Юнги чувствовал, что ни сегодня-завтра он и сам тронется умом. Если первые дни он мог еще сохранять крупицы рассудка, разговаривая с солдатами, обсуждая положение дел с Сато, то затем гниющее плечо взяло вверх — он ощущал постоянный жар, помутнение памяти и вечно ноющую боль, наполняющую его тело до краев. Ему уже не верилось, что руку удастся спасти, но он все равно каждый привал открывал рану, выдавливал весь гной и спекшуюся кровь, промывал какими-то жалкими каплями спирта, что был у него припасен после ухода из Бирмы, и туго заматывал последним куском чистой ткани, становящимся все меньше и меньше с каждым днем. Он не сдавался, пытался шевелить пальцами, массажировал все, что было ниже ранения, растирал кожу до красноты и постоянно что-то делал левой рукой, лишь бы не потерять ее. Было не столько жалко саму конечность, сколько возможность бежать — разведчик с одной рукой сразу же после ампутации никому на борту не сдался.       Сато первый ступил на границу города и тяжело вздохнул. Их ждали. Ким Намджун возвышался над всей дивизией — гордый, с расправленными плечами, строгим взглядом и сведенными к переносице бровями. Он выглядел свежо и здорово, по сравнению с побитыми солдатами, но все же оставался человеком. Юнги сразу заметил в его глазах и мимике сожаление о том, через что парням пришлось пройти, но выдать это командир не мог.       — Сложите оружие, — первое, что сказал он своим громогласным голосом.       Никто протестовать не стал. Винтовки и без того тяготили всю дорогу, многие хотели побросать их еще в поле, но не смели ослушаться Сато, поэтому тащили на себе груз до самого конца. Потерять оружие для солдата — равно потерять шансы на жизнь, а их и так было слишком мало, чтобы разбрасываться. Если бы на них напали по пути, нужно было забрать с собой столько врагов, сколько они бы смогли в своем нынешнем состоянии. Послышался звон и скрежет металла, винтовки медленно укладывались друг на друга на привезенную телегу. Последними опустили свое оружие Юнги и Сато, останавливаясь прямо перед командиром.       — Всех солдат в госпиталь, на осмотр. После — обогреть, выдать двойную порцию сухих пайков и дать день на отдых. Завтра собрать со всех объяснение в письменной форме о том, что было в Импхале, и почему они оказались здесь, — отдал приказ Намджун двум офицерам, что стояли подле него, — Генерал-лейтенант Сато и генера-лейтенант Мин пройдут со мной.       Юнги искренне не считал себя трусом, но сейчас поджилки позорно затряслись. Он сжал кулаки и крепко сцепил зубы, чтобы не выдать какой-нибудь перепуганный звук, остатки сил потратил на то, чтобы сохранить спокойное выражение лица, не кричащее о том, как сильно он хочет жить. Сердце его ускорило свой бег до немыслимой скорости, когда он увидел мелькнувшую среди домов крышу Станции. Интересно, как скоро жители поймут, что из похода вернулась часть армии? Доложат ли им об этом офицеры, что непременно пойдут «утешаться» после выпавшей на их долю участи — возиться с побитыми солдатами? Вызовут ли Чимина в полевой госпиталь, как было уже однажды после одного сражения? Сильнее всего на свете ему хотелось выжить и увидеть своего милого Огонька, прижаться к нему и не отпускать больше никогда.       В штабе был приглушен свет. Первым, что выцепил Юнги — Чонгук, сидящий в углу кабинета, смеющийся с каким-то кудрявым пареньком примерно его роста, но, судя по чертам лица и развороту плеч, все же старше. Брови его взмыли вверх, он думать забыл обо всем, что его тревожило — невозможно было думать о своей жалкой жизни и страхе за нее, когда в окружении оружия, формы и запаха металла сидел этот безобидный мальчуган с огромными, детскими глазами, в которых встрепенулся ужас от вошедших. Конечно, Мин и не думал, что он выглядел как всегда — порванная и заляпанная грязью и кровью форма, слипшиеся, спутанные длинные волосы, насквозь мокрые от проливного дождя, небритая щетина двухнедельной свежести и впалые от недостатка сна глаза — то еще зрелище, но он и не представлял, что в таком виде придется встретить кого-то из близких.       — Тэхён, Чонгук, сходите в госпиталь. Там может понадобиться ваша помощь, — коротко сказал Намджун и сел за свой стол.       Мальчишки вскочили по стойке смирно. Сейчас Юнги смог разглядеть неизвестного ему юношу: такой же широкоплечий, как Чонгук, такой же высокий — явно выше его самого, с кудрявыми волосами и очаровательными родинками на лице. На вид ему было примерно столько же, сколько Чимину — вчерашний подросток, но уже в форме, с оружием и с военной выправкой. Голова закружилась от того, как Чонгук бросил на Мина испуганный взгляд, но пошел к выходу, подталкиваемый солдатом, пусть тот и выглядел дружелюбно на первый взгляд.       — Командир Ким… — хотел было сказать Юнги.       — С Чонгуком все в порядке. Твой малец опять попался на ловле рыбы в неположенном месте и пытался удрать от солдат. Я его тут посадил с нашим новым связистом, чтобы подумал о своем поведении.       — Несносный мальчишка, — процедил сквозь зубы Юнги, забывая поразиться тому, что Намджун очень быстро понял, о чем хотел спросить солдат, и как он понял, что этот парень ему небезразличен.       — Тоже самое могу сказать и про вас.       Повисла тишина. Волнение за Чонгука отступило, вновь открывая дорогу страху за то, какой приговор их сейчас ждет, и только сейчас Юнги зацепился за меч, обернутый в белую ткань, что лежал на столе. Он метнул свой взгляд на Сато, что смотрел туда же неотрывно — тот сразу заметил, это было ясно по его бледности и сцепленным до скрежета зубов скулам. Весь план на побег начал сыпаться, горящая земля уходила из-под ног, паника овладевала его разумом, но он старался держаться. Внешне Мин даже не дрогнул, оставаясь собранным и леденяще спокойным, но все внутри него вопило от ужаса.       — Итак, генерал-лейтенант Мин, начнем с вас. Вы подтверждаете, что генерал-лейтенант Сато ослушался приказ командования и отвел вверенные ему войска самовольно? — допрос начался.       — Я подтверждаю, что генерал-лейтенант Сато вывел дивизию с линии фронта без прямого приказа, но сделал он это не тайно, командование было поставлено в известность, нам не противостояли.       Юнги понимал, что сейчас любое слово могло забить в крышку их гроба последний гвоздь, что дерзить было не время, но он и не пытался — не юлил, не молчал и не мямлил, он избрал тактику неудобной правды, которая будет колоть глаза всем, кто попытается закопать их после случившегося. Если бы офицеры посчитали, что Сато не имеет право на вывод войск, они бы не дали им и шагу ступить с фронта, перестреляли бы всех, как дезертиров, и дело бы с концом, но им позволили собраться и уйти, однако, не без суда и следствия, который начался прямо сейчас. К тому же, со стороны моральных принципов он был целиком и полностью на стороне Сато, пусть и не сильно любил его, поэтому защищать его не было трудно.       — Допустим. Почему вы сами покинули линию фронта? — Намджун откинулся на спинку стула и вцепился взглядом в Юнги.       — Я подчинялся прямому приказу своего командира, — правильного ответа на этот вопрос он не знал, выдал тот, что был правдой.       — Даже несмотря на то, что вы с Сато в одном звании? Это не заставило вас усомниться в компетентности вашего командующего?       Каверзно. Со стороны простой иерархии, он имел полное право ослушаться Сато и остаться на линии фронта, перейти под управление другой дивизии или встать у главы тех, кто не захотел уходить со своим командиром, если бы такие были, а как показал им случай — их не было, все солдаты без лишних слов бросили свои позиции и начали сворачивать скудные пожитки, как только Мин объявил им об отходе. Но со стороны армейской должности, он не мог не подчиниться приказу, потому что даже не смотря на одинаковое количество звезд на погонах, он все равно был чуточку ниже.       — Не имею прав обсуждать приказы своего непосредственного начальства, в каком бы звании они не находились. К тому же, насколько мне известно, и генерал будет подчиняться простому лейтенанту, если в должностных обязанностях младшего по званию будет прописано право задержать вышестоящего, как например, с военной полицией и трибуналом.       Сато скосил на него взгляд. Юнги почувствовал себя более уверенно от того, как губы солдата дрогнули в еле заметной улыбке, а руки за спиной того чуть расслабились. Судя по внешнему виду командира, Мин не сказал ничего лишнего, но вывернул допрос в правильном направлении, обезопасив свою шкуру и сохранив себе жизнь.       — Что ж. Добавить тут нечего — вы правы. Я не вижу вашей вины в произошедшем, но и оставить вас при своей армии не могу, иначе пойдут слухи среди офицеров, могут начаться недовольства и волнения. Есть пожелания о переводе?       — Разведка. Куппанг, — опередил его Сато, — Далеко и надолго, все забудут об этом инциденте еще до завершения операции.       Юнги метал взгляд от одного командира к другому, пока те буравили взглядом друг друга. Очевидно, что от Сато вообще не ждали каких-либо слов и предложений, его участь лежала сейчас на столе, поблескивая заточенным лезвием в прорехах между белоснежной тканью, но тот решил оборотов своей дерзости не сбавлять, то ли ощущая безнаказанность, то ли растеряв остатки страха перед лицом смерти. Мин пытался понять мысли обоих: что думал о них Намджун, как его доброе и справедливое сердце справлялось с предписанным наказанием, как поступил бы он, имей право решать их судьбу? Зачем все это делал Сато, какие у него были мотивы вытаскивать опостылевшую за два года службы рожу Мина из ямы, почему его человечность пробудилась и стала так видна только сейчас? Ответов ни на один вопрос не было, да и непонятно, хотел бы он это знать в самом деле.       — Здравое предложение, — наконец-то выдал Намджун сквозь зубы, — Значит завтра утром я подготовлю транспорт для переправки генерал-лейтенанта Мина на Куппанг. Через вас, Юнги, я передам письмо для начальника разведки и вашу характеристику. Вас возьмут без лишних слов.       — И пленного врача со Станции припишите, — снова накалил воздух Сато.       — Так! Это уже слишком! — взревел Ким, поднимаясь со своего места и ударяя ладонями по столу, — Вам не давали слова, генерал-лейтенант!       — А если не припишите, я отправлю письмо во все вышестоящие инстанции о том, что врача удерживают силой, не платят ему жалование и используют в качестве проститутки с указанием всех тех рядовых и офицеров, кто посещал его. И укажу, что солдаты из-под вашего командования заперли на Станции несовершеннолетних девочек, которым еле-еле стукнуло двенадцать.       Казалось, весь штаб сейчас взлетит на воздух из-за накалившейся до предела обстановки. Внешне Сато был расслаблен, но его вздувшиеся на руках вены, ходящий хаотично кадык и острые желваки говорили о крайней степени раздражения — Юнги его не узнавал, ведь даже во время стычек и драк с этим солдатом, тот никогда не был поглощен своей яростью настолько, больше забавлялся, чем злился. Намджун же своей агрессии не скрывал и не пытался: венка на виске надулась, ноздри раздулись до невообразимых размеров, брови были сведены почти в одну линию, все внутри него бушевало от гнева.       — Ваша взяла, — сквозь зубы процедил Ким и снова сел на своей место, потирая лоб.       — К тому же, я отвергаю ваше предложение о сеппуку, — указал Сато подбородком на меч на столе, — И требую проведения военно-полевого суда для разоблачения Мутагати. Я не верю, что столь высокий чин, умудренный военным опытом, может быть так глуп. Он обманом получил свое звание.       — Вы не в себе? Вы больны? — сломлено спросил Намлжун и уставился неверящим взглядом на солдата.       — Определенно.       Повисло тяжелое молчание. Юнги думал, что после заявления Сато на совете его уже ничего не удивит, но оказался очень даже неправ: с каждым сказанным сейчас словом, с каждой новой эмоцией на лицах двух противоборствующих сил, он поражался все больше и больше, брови его уже грозились встретиться с линией волос на лбу, и он даже не пытался это скрыть, рассматривая офицеров по очереди. Казалось, сейчас Намджун нервно рассмеется, достанет из кобуры пистолет и выстрелит им обоим в головы, чтобы наконец-то закончить этот театр, но тот лишь буравил взглядом белую ткань на столе и о чем-то напряженно думал. Через время он шумно выдохнул и чуть прикрыл глаза.       — Вы душевно больны, Сато, я сейчас же напишу письмо в командование и откомандирую вас в запас, вы больше не можете не только управлять армией, вы не можете даже находиться в ней. Вам же, Юнги, рекомендую начать сборы, завтра вы и Пак Чимин, приставленный к вам в качестве военно-полевого врача, отправитесь в Куппанг, о целях разведки вас оповестят на месте. Найдите Тэхёна и пригласите ко мне, мне нужно отправить телеграмму начальнику миссии, и убирайтесь оба вон из моего кабинета.       Живы.       Они оба отдали честь, развернулись на сапогах и почти синхронно вышли из штаба, плотно закрывая за собой дверь. Живые. Невредимые. Могут дышать воздухом и смотреть на грозовые облака, видеть снующих туда-сюда людей в форме, слышать гром и чувствовать свое тело, что стало поразительно легким. Странная эйфория накрыла с головой, пробуждая на лице нездоровую улыбку, граничащую с истерикой. Юнги подавился собственными мыслями, а затем рассмеялся так громко, как никогда в жизни до этого. Он зажал рот ладонью и опустился на корточки, пытаясь, по всей видимости, высмеяться весь накопившийся стресс и ужас, что им пришлось пережить за последние месяцы. Он ощутил на своем плече тяжелую руку и начал возвращаться в реальность, стараясь заглушить неестественную для себя реакцию.       — Все, Юнги, выдыхай, — вкрадчиво сказал Сато и протянул очередную сигарету.       — Просто поверить не могу, — сквозь скрежет легких выдавил Юнги и тут же затянулся тяжелым дымом.       Молча дошли до госпиталя, где раненные и контуженные превратились в кучу-малу, занимая места на носилках, кушетках и на полу, медсестры и фельдшера мельтешили между пациентами подобно муравьям, измеряя показатели — пульс, частота дыхательных движений, температура, обрабатывая раны, накладывая повязки, чиркая что-то в своих бумажках; вокруг стоял запах крови и гниющих ран, смываемый дождем, а мычащие и шипящие звуки напоминали нескладный хор. Стоя в этом безумии и окунувшись в него, словно в медитацию, Юнги наконец-то начал осознавать все происходящее и все предстоящее. Он трезво посмотрел на Сато и сощурился.       — Махнемся не глядя? — спросил Мин, приложив свободную руку к карману.       — Махнемся, — уверенно сказал Сато, как будто только этого и ждал все время.       Юнги бегло засунул руку в карман брюк и вытащил оттуда своей охотничий ножик, перевязанный у основания тоненьким жгутом, чтобы лезвие не выпадало из паза. Он глянул на него, подарок отца на восемнадцатилетие, рукоятка была сделана вручную, с вырезанными на ней инициалами, но в сердце не было сожаления от расставания с этой вещицей — ему светила новая жизнь, в которой, к сожалению, не было места родителям, как бы больно не было это признавать, а значит… с глаз долой — из сердца вон. Взамен в его руке оказался серебряный портсигар с гравировкой: «Катоку Сато. 05.03.1893»       — Блядь, тебе пятьдесят один? — вырвалось у Юнги.       — А ты думал я такой же щенок, как и ты, малец? — с ухмылкой сказал Сато, — Когда ты пешком под стол ходил, я уже учился в Высшей военной академии Императорской армии Японии. А теперь давай, беги к своему ненаглядному, собирайтесь в свободную жизнь.       — Зачем ты это делаешь, Сато? — вдруг спросил Юнги, глядя прямо в глаза солдата.       — Должен же я сделать хоть что-то хорошее, — хмыкнул тот и развернулся, уходя прочь.       И, наверное, даже самому себе Сато не признается в том, как сильно ему опостылела собственная вера в то дело, на которое он положил свою жизнь после слов мальчишки о чести мундира, который тот никогда не должен был надевать, как горько ему стало после смерти тринадцатилетней девочки со Станции утешения, в которой была виновата вся Императорская армия, и как запал ему в душу рыжий, перепуганный пацаненок, терпящий измывательства и унижения на потеху солдатам. Лучше он прослывет душевно больным, негодным к службе, умрет без чести и славы, чем продолжит врать самому себе, что он гордится своими свершениями.       Юнги еще долго смотрел на удаляющуюся спину с расслабленными плечами, крутил в руках портсигар и загнанно дышал, пытаясь сообразить, что же ему делать дальше. Наверное, если бы не подскочивший к нему Чонгук в латексных перчатках, перемазанных кровью, и маской на лице, он бы так и пялился в горизонт, пытаясь найти ответы, сфокусироваться, прийти к самому себе и своему равновесию.       — Хён! Ты жив! Я так рад! Представляешь, а мне только что дали посмотреть на гангрену! — затараторил пацан, поглядывая на своего нового знакомого, подошедшего следом, — Кстати, это Ким Тэхён, он связист, закончил академию пару дней назад, прикомандировали к нам в город. Ему восемнадцать, он из детского дома японского, как Чимин-хён, и тоже кореец.       — Ну, всю подноготную выдал, Чонгук, — поморщился представленный Тэхён, но протянул руку для рукопожатия Юнги, — Приятно познакомиться, Юнги-щи, этот пацан все уши мне про вас прожужжал.       — Похоже на него, — ухмыльнулся Юнги, наконец выныривая из своих мыслей, — Тэхён-щи, вас вызвал к себе командир. Нужно будет подать телеграмму.       Тэхён быстро отдал честь, потрепал Чонгука по макушке, обещая прострелить ему задницу солью, если тот еще раз повадится ловить рыбу в неположенном месте и сорвался на быстрый шаг, двигаясь в сторону штаба. Юнги же перевел взгляд на перевозбужденного подростка, что пружинил от земли, не видя ничего ужасного в происходящем вокруг, и он мог понять этого мальца — наконец-то в его жизни появился еще один человек, близкий по возрасту, пусть и солдат, так еще и позволили включиться в какое-то дело, не связанное с бабушкиным огородом или готовкой.       — Так, слушай меня внимательно, Чонгук-и, — положив руки мальцу на плечи, начал Мин, — Меня зовут Мин Юнги, дата рождения — 1920.03.09. Я родился в селе ***, моих родителей зовут Мин Хаюн и Мин Гымиль. Если ты когда-нибудь вновь попадешь в Корею, обещай, что попытаешься найти их и передать, что я жив, но не могу с ними связаться.       — Хён, — испуганно начал мальчишка, бегая своими громадными глазами, — Что случилось? Ты куда-то уезжаешь снова?       — Да, сундуни, уезжаю. И забираю Чимина с собой. Я не знаю, увидимся ли мы вновь когда-нибудь, но я очень сильно постараюсь передать аджуме весточку о том, что мы живы, — тихо сказал Юнги и прижал Чона к себе, заключая в крепкие объятия, — Пожалуйста, молю тебя, береги себя, не совершай глупых поступков, старайся выжить любой ценой и при первой же возможности уезжай из Японии вместе с бабушкой. Ты понял меня?       — Я понял, хён, — сквозь слезы ответил Чонгук, уткнувшись мокрым носом в китель, — Я буду очень сильно по вам скучать, но не переживай, я все запомнил, сейчас еще запишу где-нибудь, и я обещаю позаботиться о бабушке. А вы обещайте мне, что с вами все будет хорошо.       — Обещаю, Чонгук-и, обещаю, — отстранился Юнги и потрепал парня по макушке, — Все. Беги. Никому и ничего про наш разговор не рассказывай, даже своему Тэхёну.       Юнги отошел на шаг, дождался утвердительного кивка и развернулся, спеша в сторону Станции. Почти все дела были улажены, оставалось только последнее — наконец-то увидеть своего драгоценного мальчишку, вдохнуть запах его чудесных рыжих волос и обнять, чтобы никогда больше не расставаться.

***

      Форма была не по размеру, но спасибо, что хоть какую-то успели раздобыть к этому сроку — он откровенно отвык от одежды военно-полевого медика, все время дергался, пытался поправить рубаху, снова и снова навязывал повязку с крестом на плече и оттягивал короткие штанины вниз, задаваясь вопросом, на кого вообще был пошит этот костюм, если сам он был не очень высоким, и это еще слабо сказано. Его мутило после дней, проведенных в море, запах соли забился в ноздри, выжигая слизистую, он то и дело постоянно лез в сумку за персиковым маслом, чтобы не потерять обоняние. Возможно, в копилку тошноты добавлялась и возрастающая с каждым часом нервозность, но он старался гнать от себя эти мысли.       Чимин поднял голову к ночному небу, прижался к плечу Юнги и взмолился — больше ему ничего не оставалось. Пока двое солдат мерили друг друга взглядом, он вспоминал утро трехнедельной давности.       Он стоял, прижавшись носом к окну, держа в руках квадратик стекла и вдыхая запах свежей земли после дождя. Спалось в эту ночь откровенно плохо — подскакивал от слишком яростного громыхания в небе, отсчитывал удары собственного сердца, жмурился от ярких вспышек молний и думал о том, как справляется Юнги, от которого уже месяц не было вестей. Он отчаянно храбрился, верил в то, что солдат его жив и в добром здравии, просто не может послать весточку, но внутри у него бушевала такая же стихия, что и за окном. Дни для него сливались с ночами, превращаясь в общую бурю безумия и тоски. Чимин старался окопаться в работе, яростно драил свою комнату и коридоры, стерилизовал каждый уголочек в кабинете, доводя его до состояния операционной, постоянно сбегал к аджуме в ночи, умудрившись стащить у хозяина запасной комплект ключей, и боролся со своим алчным желанием покинуть Станцию насовсем — держался только из мысли, что Юнги вернется, что будет искать его здесь. Ничего не помогало отвлечься. Затянувшееся молчание давило.       Пак ронял скупые слезы, рассматривая размытую дождем улицу, стараясь разглядеть в ней хоть что-нибудь живое. Через время с границ в город стали стягиваться солдаты, он видел их, бегущих под ливнем, укрывающихся плащами, направляющихся ко входу в город — что-то случилось. Сердце ёкнуло от мысли, что вариантов только два: вернулась армия или пришли союзники, отбивать Бирму у разделенных на два фронта японцев. Так или иначе, в душе было беспокойно. Одна только мысль о том, что сейчас откроется дверь и войдет Юнги, сводила его с ума, он трепетал, хоть и старался не обнадеживать себя слишком сильно, понимая, что будет невообразимо больно, если сладкие мечты вновь рухнут.       Станция начала потихоньку просыпаться. Где-то за дверью уже слышалось щебетание девушек, готовящихся к первым посетителям, отдаленно журчал душ, в воздух стали пробиваться капельки духов и ароматических масел. Он слабо улавливал это, стараясь надышаться из приоткрытого окна, но чутко вслушивался в каждый голос, думая о том, что с первыми солдатами придет какая-то весть.       Рядовые пришли рано. Пак спустился на первый этаж, остановился у стола Хозяина, разглядывая что-то в журнале посещений, пока тот пытался проснуться и лениво потирал заспанные глаза. Парни, как и всегда, назвались по фамилии, озвучили свои должности и двинулись вслед по коридору, гогоча над чем-то своим. Первая мысль, что проскользнула у Чимина: «Кто вообще занимается сексом в такую рань? Они, что, всю ночь ждали момента, когда двери откроются, чтобы успеть на свеженькое?» Но обозлиться не успел, вполуха уловив обрывок диалога, где один солдат сказал другому: «… перестреляют всех, как пить дать. Катоку и Мина точно».       Кольнуло. Он прижал ладошку к сердцу, ощущая предательские слезы в уголках глаз, пространство помутилось от легкой дымки головокружения и тошноты, захотелось бежать: неважно куда и как, лишь бы подальше, лишь бы не здесь. Пак прислонился спиной к стене между двумя дверьми и вцепился взглядом во вход на Станцию, отсчитывая минуты. Вот-вот, и он появится. Вот, сейчас, он увидит темную макушку с длинными волосами, снайперскую винтовку на плече и большие бледные руки, пишущие что-то в журнале. Этого не могло не произойти. Это должно было случиться, он слишком яростно молился каждый день, чтобы не увидеть его хотя бы в последний раз.       Пак не знал, сколько прошло времени и сколько раз его окликали проходящие мимо девушки, но перед стеной слез в дверях показался долгожданный силуэт: мокрый, держащийся за плечо, без оружия и в порванной форме, бешено оглядывающий Станцию будто бы впервые.       — Юнги! — вырвалось откуда-то из глубины души, — Господи, живой!       Чимин, не помня себя, налетел на солдата с крепкими объятиями, почти повалив его на пол. Он не слышал девичьего хихиканья рядом, не обращал внимания на закипающего от злости Хозяина, даже не чувствовал дрожи в собственном теле, стараясь надышаться рядом с Мином. Только сейчас он понял, что все это время, все три месяца он будто бы и не дышал вовсе, легкие будто были набиты ватой, а теперь наконец-то смог вдохнуть. Голова закружилась с еще большей силой от накатывающего волнения вперемешку со счастьем — карусель, с которой не хотелось слезать. Он отстранился и заглянул во влажные глаза напротив.       — Живой, — шепотом сказал он и убрал мокрую прядку за ухо.       — Я обещал вернуться, Огонёк, — также шепотом ответил Юнги.       Солдат кинул на стол смятые бумажки, мокрые насквозь от дождя, и двинулся в стороны комнаты, утягивая Чимина за собой. Казалось, они оба забыли о том, что мир вокруг существует, что рядом есть другие люди, которым приходилось лавировать, чтобы не столкнуться с парой. Они смотрели только друг на друга, будто впервые встретились, изучали, запоминали, старались насытиться. Дверь за ними закрылась, и Пак тут же прильнул к губам своего солдата, жадно обводя их языком, не давая опомниться, не давая вдохнуть лишний раз. Он крепко обнял Юнги за шею и совсем чуть-чуть приподнялся на носочки, чтобы быть еще ближе, чтобы соприкоснуться носиками и ощутить разливающуюся в груди нежность. Мин же крепко держал его в кольце рук на талии и пытался, кажется, впечатать в свою грудную клетку.       — Как же я скучал по тебе, милый — на выдохе сказал Чимин, когда поцелуй разорвался.       — Я тоже скучал, мой драгоценный, каждый день, — шепотом сказал Юнги.       Они смотрели и не могли наглядеться. Чимин бегал глазами по изнеможденному исхудавшему лицу с такой непривычной щетиной, цеплялся за мелкие царапины и ссадины на коже, уже любя каждую из них, ведь все они были частью его солдата, его мужчины, без которого мир вокруг был серым и невзрачным. В голове будто бы фейерверк взорвался от испытываемых чувств, но он не мог сказать и слова, лишь наблюдая за расцветающей улыбкой Юнги.       — У нас совсем мало времени, Чимин-и, слушай меня внимательно, — начал Юнги, все еще не размыкая объятий, — Завтра утром мы с тобой уезжаем в Куппанг. Я разведкой, а ты приставлен ко мне как полевой врач. На судне оттуда будем плыть до самой Австралии, а там затеряемся и выйдем к местным новыми людьми, слышишь?       — Подожди-подожди, Юнги, я ничего не понимаю, тут было двое солдат, они сказали, что тебя и Сато точно расстреляют и…и… что вы натворили, милый? Объясни.       Юнги чуть склонил голову на бок, наблюдая за беспокойством на лице своего рыжего мальчика. Он прижался губами ко лбу Чимина, пригладил пышные рыжие волосы и запутался в них пальцами, чтобы аккуратно пройтись кончиками по затылку, успокаивая. Пак разрывался между приятными прикосновениями и волнением, бушевавшем в грудной клетке, будто запертая птица в клетке. Ему не хотелось выяснять, говорить, думать, единственное его желание — стоять рядом и крепко прижиматься к разгоряченному телу.       — В Импхале все пошло наперекосяк. Солдаты дохли, словно мухи, от нашей дивизии ничего не осталось практически. Я и сам не знаю, как не докатился до сепсиса со своей раной, — Мин скривился на этом слове и чуть повел плечом, — Сато дерзнул и самовольно решил отвести войска обратно в Бирму, я ему подчинился. Полагаю, сегодня утром нас должны были приговорить к сеппуку, но Сато нас буквально за шкирку из этого вытащил…       — Сато? Тебя? Юнги, тут что-то-       — Я знаю, о чем ты думаешь. Сам сомневался. Но в последнее время у нас были хорошие отношения, я поддержал его там на совете, поддержал и здесь на допросе. Он предложил мне эту идею еще по пути в город. Мы расстались на доброй ноте, Огонёк.       Они все еще смотрели друг на друга. Все еще не могли насладиться, все еще скучали и тосковали друг по другу, но между ними пролегла тонкая печаль, сдобренная спешкой и недоверием к жизни, что кипела вокруг. Чимину отчаянно хотелось поверить, представить себе, что они смогут живыми выбраться из адского котла, не оставив после только пепелище, но чем больше он думал, тем больше вопросов возникало: как его вытащат со Станции? Как заберут его документы у Хозяина? Как он вживется в роль полевого врача, и зачем тот нужен будет в разведке? Как они выйдут к людям, даже если удастся первая часть плана? Что скажут? Ворох мыслей вскружил ему голову, и он безвольно прижался к солдатского плечу, обмякая в сильных руках.       — Самое главное, что на это согласился наш местный командир, Ким Намджун, я рассказывал тебе о нем. Он сам дал распоряжение направить нас с тобой в Куппанг, понимаешь? Так что я не сомневаюсь в том, что до Австралии мы доберемся легко и просто, и даже законно.       — Но что мы будем делать дальше? Ладно я, я без вести пропавший, по большей вероятности, но ты-то будешь дезертиром, Юнги, за это казнят, если найдут.       — Не найдут. В армии неспокойно, все планы летят коту под хвост, союзники наступают на Ось со страшной силой, Союз уже давит немцев и гонит их взашей, двигая фронт. Ежедневно погибает и пропадает несусветное количество людей. Кто кинется искать двух корейцев, сбежавших с оккупированных территорий? И ведь это даже не ложь, мы заложники чужой страны, Огонёк.       Чимин думал. Бесконечно, безостановочно, судорожно, близко к истерике. Все внутри него дрожало от страха и нежелания прощаться с жизнью, когда только-только начал ощущать ее вкус, но что-то внутри него подсказывало: лучше умереть на свободе, плечом к плечу с Юнги, чем в стенах этой богом забытой, проклятой Станции, где каждый вздох в одиночестве наполнен страданием и болью. То, что было у него сейчас — не жизнь. Поэтому он наконец поднял голову, заглянул в искрящиеся от эмоций и волнения глаза и коротко кивнул.       А дальше новая форма, дорога на перекладных, пешком и газельках до Куппанга. Дальше сверка документов под пристальным взглядом начальника разведки — Ким Сокджина, высокого и широкоплечего мужчины, с цепким взглядом и дивной красоты лицом. Пока они плыли на судне и пытались притереться друг к другу, тот рассказал, что попал на фронт точно также, как и Юнги, с рядового лагеря, но он привык делать все идеально, а потому сразу же полез вверх по карьерной лестнице. Впрочем, звание у них с Мином было одинаковое.       Один вопрос у Чимина отпал почти в первый же день в море. Зачем нужен был военный врач на судне? Лечить разведчиков от морской болезни. Он метался от одного солдата к другому, подставлял нашатырь, давал противорвотную настойку, отпаивал сладким чаем, отвлекал от качки своими историями — делал все, чтобы облегчить участь несчастных. Юнги же в это время постоянно беседовал с Сокджином, обсуждал план высадки, сверлил взглядом карты и подбирал наилучшие решения, которые с завидной частотой одобрялись новым коллективом. Они были хороши, будто в своей тарелке, ни у кого и вопросов не возникло, зачем двух солдат прикомандировали к миссии за неделю до ее начала.       Но сейчас, после высадки на остров и целого дня в делах, Ким стоял, наставив на них винтовку, буровя взглядом то одного, то другого, ожидая каких-либо объяснений. Как только они спешились в Кимберли, Юнги обратил внимание всех на дым в нескольких милях на восток, что означало присутствие людей, подмигнул Чимину и, проходя мимо, шепнул, что сегодня ночью они сбегут и затеряются в плотных прибрежных лесах. Они сбросили с себя форму так тихо, как могли, уложили документы в сумку Чимина, надели припасенные гражданские одежды и уже были на линии леса, когда сзади послышался щелчок затвора. Все произошло слишком быстро, слишком неожиданно, Пак растерялся и хотел уже падать на колени и просить не убивать, но Юнги быстро прикрыл его собой, буквально рывком ставя за свою спину.       — Я жду, — очень тихо сказал Сокджин, голос которого терялся в шуме волн, — Ваши настоящие имена, как попали в армию, зачем напросились сюда, кто послал?       — Имена настоящие. Мин Юнги, 1920 года рождения, генерал-лейтенант пятнадцатой армии. Был призван в военный лагерь в 1941 году, повестку ты видел. В 1942 получил повестку в императорскую армию в качестве снайпера, дошел со своей дивизией до Бирмы, участвовал в операции в Импхале, но под приказом генерал-лейтенанта Катоку Сато ушел с линии фронта. Командир Ким Намджун счел мое поведение правильным, но побоялся осуждения от офицерского состава и направил в разведку к вам, чтобы подальше и на подольше.       — Намджуну я верю. Мы еще желторотыми юнцами встретились в центре подготовки. Второй?       — Пак Чимин, 1926 года рождения, — задавив дрожь в голосе, сказал парень, выходя из-за спины солдата, — Учился на полевого врача, в 1942 году был силой привезен солдатами на Станцию утешения в Бирме, удерживался в плену и работал проституткой, как и все девушки.       Сокджина перекосило. Кажется, он мысленно подсчитал, в каком возрасте парень попал в плен, и сколько ему сейчас было лет. Мужчина опустил винтовку и закинул ее к себе на плечо, делая один лишь шаг ближе к ним, чтобы говорить еще тише, чем сейчас.       — Поправьте, если я не прав. Вы решили бежать, потому что один никогда не хотел служить, но был вынужден под приказом оккупантов, а второй в малолетстве попался в лапы японцев и был продан, как товар? — заключил Ким, заводя руки за спину.       — Все верно, Сокджин. Мы не вражеские агенты, не врали никому из командования и попали под твое начало законно, — также тихо сказал Юнги, — Я уверен, ты знаешь, как горько было покидать родной дом и уходить воевать за чужие интересы, за власть тех, кто держал нас в заложниках столько лет. Ты явно старше меня, должен помнить, какой была Корея, и что мы потеряли за все эти годы.       Мужчина склонил голову, заглядывая свои армейские ботинки. Одет он был с иголочки, даже не смотря на ночное время, но выглядел очень растерянным. Казалось, он боролся сам с собой, пытался договориться со своими принципами. Сокджин поднял на них глаза и еще раз окинул очень уверенным взглядом.       — Я подам отчет о том, вы двое забрались слишком далеко на остров, и мы не смогли вас отыскать. Предложу версию плена, искать и вызволять вас никто не кинется, но лучше не показывайте свои реальные документы. Кем хотели представляться?       Юнги почувствовал, как у него задрожали руки. Он уже не рассчитывал на свой счастливый финал, хотел умолять отпустить хотя бы Чимина, потому что тот точно был ни в чем не виноват, в его истории не было и капли лжи, он мог без опасений выйти к людям даже под реальным именем и со своими документами, и его бы приняли. Но сейчас, услышав от Сокджина, что тот их отпускает, в груди заклокотало ощущение победы, на языке появился сладкий вкус. Пускай им еще предстояло пройти последний рубеж и не провалиться в роли обычных беглых гражданских, большую часть пути они уже прошли.       — Беженцами из оккупированного Сеула. Скажем, что пришли повестки на фронт, попросим политического убежища, объясним, что всегда были против действий Оси. Выдавать никакие данные об армии не буду, во мне есть честь и уважение к тем людям, которые честно служат и выполняют приказы, просто сам я уже не могу, — уверенно сказал Юнги и расправил плечи.       — Ну, что ж, Мин Юнги и Пак Чимин, удачи вам. Пусть ваши планы исполнятся.       Джин развернулся на песке и пошел к временному укрытию разведчиков, оставляя за собой только плеск волн и шепот ночи. Он не оборачивался, не старался их выследить, не намеревался отправить за ними отряд — просто уходил, давая им путь в жизнь. Юнги же, преисполненный эмоциями, схватил Чимина за руку и рванул, что было сил в лес, по направлению к рукотворному дыму, где должны были быть местные жители. Он еле сдерживал свой счастливый смех, оставляя место только чуть безумной улыбке, которой время от времени озарял бегущего следом Пака.       Они бежали, пока воздух в легких не закончился, а перед глазами не замелькали желтые мушки. Юнги резко развернулся, дернул Чимина за руку и прижал его всем телом к мощному стволу дерева. Он заглянул в такие же безумные глаза напротив и рывком впился в пухлые, влажные губы поцелуем. Сразу глубоким, сразу мокрым и развязным. Языки столкнулись будто на поле сражения, желая облизать каждый миллиметр друг друга. Это было сумасшествие в чистом виде, с бьющимися в зашедшемся дыхании грудинах, с хрустом позвонков, прижатых к дереву, с похабными мокрыми звуками. Чимин тихо простонал прямо в приоткрытый рот, и Юнги понял, что он дуреет от желания.       Солдат запустил руки под льняную рубаху и крепко сжал талию, прижимаясь бедрами к чужому возбуждению. Оба твердые, с желанием, прожигающим кожу, мокрые от долго бега и жара, сквозящим между телами, такие голодные и жадные друг до друга. Юнги толкнулся пару раз навстречу, вырывая из груди своего драгоценного мальчика хныканье и несдержанное мычание, что было усладой для ушей. Ему до искр из глаз хотелось взять прямо здесь, насытиться, вновь попробовать на вкус.       — Господи, как же я тебя хочу, — прошептал он, сминая рубашку Пака на ребрах.       — Возьми меня, как в последний раз, — задыхаясь сказал Чимин, — Я устал жить с мыслью, что так и не прикоснулся к тебе перед смертью.       Юнги развернул его к себе спиной, вжимаясь грудью в горячие позвонки, ощущая каждый выступ чужого тела. Он прихватил зубами загривок, выражая все несдержанное и животное, что билось в его груди, руками с тихим шелестом сжал талию и зашелся тихим шипением от того, что пальцы его почти соприкоснулись — таким тонким и аккуратным был парень, что сейчас полностью отдавался ему, прогибаясь к спине и прижимаясь округлыми ягодицами к паху.       — Сними, молю, — выдохнул в ухо Юнги и провел языком за ушком.       Чимин, что до этого держался за дерево, шкрябая кору сбитыми ноготками, ловко потянул за веревочки на боках и вильнул бедрами, позволяя брюкам осесть до щиколоток. Мин опустился поцелуями на покатые плечи, совсем аккуратно прикусывая кожу, стараясь не оставлять явных следов. Он рывком сдернул с себя штаны вместе с бельем и зашипел от холодного ночного воздуха, обволакивающего кожу, избавился и от коротких хлопковых шорт Пака, наконец оголяя сочные ягодицы.       — Скажи, если будет слишком, — прошептал он и опустился на корточки.       Пак оперся лбом на дерево, еще сильнее прогибаясь в спине, открывая взору своего солдата пульсирующее мышечное колечко нежно-розового цвета. Юнги развел ягодицы руками, клокоча внутри от осознания, что половинки были под стать его большим ладоням. Он прислонился губами к мягкой коже, втянул запах мыла с ромашкой вперемешку с естественным запахом тела, прошелся поцелуями к ложбинке и скользнул языком к сжатому от желания анусу. Чимин прикусил губу и тонко простонал, ощущая, как к щекам прилила кровь от смущения — никто не прикасался к нему так, это было что-то новое, неизведанное и до одури манящее.       Мин вылизывал его круговыми движениями, лишь слегка надавливая по центру, проникая на несчастные миллиметры в узкое нутро. Он действовал по наитию, по собственному желанию, не зная, делают ли так вообще, но ему до безумия хотелось проникнуть так глубоко, насколько позволяло его тело. Юнги крепко сжал одно бедро Пака, не давая тому извиваться под прикосновениями и толкнулся языком глубже, ощущая узость стенок и их тепло, меняя темп с медленного на быстрый и обратно, выбивая томные стоны из парня.       — Юнги, — простонал Чимин и заглянул через плечо.       Мину натурально голову снесло от своего имени, протянутого с таким желанием и трепетом. Он лишь на мгновение оторвался от ласк, чтобы смочить в слюне свой средний палец, а затем вернулся к влажному и блестящему анусу, аккуратно проталкивая первую фалангу, зализывая вход до хлюпающего звука. Он лишь на пробу надавил на стенку, толкаясь глубже и проникнул языком в свободное пространство. Чимин взвизгнул от распирающих и горячих ощущений, что совсем не отдавали болью, ему было приятно от той нежности и страсти, какими его одаривали.       — Я люблю тебя громкого, но не сейчас, Огонёк, нас не должны заметить.       Юнги, не встречая сопротивления, ввел второй палец и начал до безумия медленно и сладко растягивать, чуть сгибая пальцы, проезжаясь ими по стенкам. Он развел пальцы ножницами и просунул язык, смачивая слюной, опаляя жаром рта, вылизывая изнутри так глубоко, насколько мог дотянуться. У него до искр стянуло низ живота, член пульсировал, желая разрядки, но он не позволил бы себе причинить боли, поэтому продолжал разрабатывать анус, расслабляя его планомерно и без спешки, постепенно добавляя третий палец.       — Милый, прошу, — прошептал Чимин.       Худенькое тело содрогнулось, когда Мин наконец-то наткнулся пальцами на простату. Еще немного и его драгоценный кончил бы так, но солдату до безумия хотелось ощутить, как Пак сожмется вокруг его члена, испытывая оргазм. Он наконец-то встал с корточек, не вынимая пальцев, продолжая медленно работать рукой, доводя парнишку до исступления. Юнги смочил свое возбуждение в слюне и приставил пульсирующую головку к теплому входу.       — Прикуси, Огонёк, — тихо выдохнул на ухо Юнги, опираясь своей рукой, согнутой в локте, о дерево прямо перед лицом Чимина.       Парень аккуратно сцепил зубы вокруг запястья, усиливая хватку и сдавленно мыча, когда головка проскользнула внутрь. Он сжался и зажмурился от распирания, но боль отступила через время, позволяя насладиться очень медленным скольжением внутрь нутра. Перед глазами все пожелтело, а затем побелело от мушек удовольствия — казалось, еще немного, и он ослепнет от предоргазменного состояния, заставляющего член сочиться предэякулятом.       Юнги зашипел, когда наконец погрузился целиком, сталкиваясь бедрами. Он остановился, чтобы дать время привыкнуть, принять его целиком, но даже так ему было хорошо, он целовал плечи, шею у самых волос, медленно облизывал мочку ушка и просто наслаждался своим апельсиновым мальчиком с запахом ромашки и лаванды. Чимин толкнулся ему навстречу, будто разрешая, и он начал медленно двигаться бедрами, выходя на несчастные пару сантиметров, задыхаясь от того, как ему было узко и влажно.       — Быстрее, пожалуйста, — простонал совсем тихо Пак, а затем отцепил руку Юнги от дерева и начал аккуратно облизывать длинные пальцы, насаживаясь на них ртом.       — Твою мать.       Юнги размашисто двинул бедрами, меняя темп на быстрый, голодный и жадный. Он чувствовал, как Чимина трясет под его рукой на талии, как у самого дрожат коленки и подгибаются пальцы на ногах, как пот стекает по лицу и шее из-за желания кончиться в этом моменте. Он уже не думал о том, как они проберутся сквозь лес, как выйдут к местным, какой будет их жизнь после — все его мысли затмевало тягучее удовольствие, нарастающее жаром внизу живота.       — Я… я-я… — хрипло застонал Чимин и откинул голову на плечо Юнги, блаженно заглядывая в глаза напротив.       — Давай, мой маленький, я тоже этого хочу, — прошептал мужчина и склонился к губам нежным поцелуем.       Чимин кончил почти сразу после этого, Юнги словил губами яркий стон, еще пару раз толкнулся через сжимающиеся волной стенки и излился прямо внутрь, оставаясь так до самого конца, ощущая их общую пульсацию. Он прикусил плечо Пака, чтобы не зарычать слишком громко, но все же испустил сдавленный удовлетворенный стон.       — Как же я люблю-люблю-люблю, — без сил произнес Чимин, безвольно повисая на крепкой руке Юнги.       — Я тоже люблю тебя, Огонёк мой яркий. Идти сможешь?       Пак кивнул, но одеться все же попросил помочь. Они присели на мягкую землю, чтобы перевести дух и вложить остатки сил в путешествие до местных жителей. Страха больше не было, било только осознание, что если им и суждено умереть, то это будет поделено на двоих, они погибнут вместе, стоя на одной линии, совершенно свободными людьми, не зависящими от Императорской армии Японии и чьего-либо мнения.       С этими мыслями, в тишине, держась за руки, они вышли к небольшим амбарам, поблескивающим в утреннем солнце. Тут и там слонялись рабочие, перекатывая тележки с рыбой и снастями, пахло морем и солью, на лицах были улыбки, пока на них — грязных и изнеможденных не обратили внимание. Поднялась суета, перешептывания на английском, Мин улавливал только часть фраз, пытаясь быстро перевести их для себя: «… корейцы», «беглые? Может из армии?..», «…второй совсем молодой», «кто-то должен подойти к ним». К удивлению Юнги, через время к ним, застопорившимися перед рабочими, подбежал парнишка примерно его возраста, корейской внешности, с высокими скулами и интересным разрезом глаз.       — Говорите по-корейски? — спросил он на родном, дождался кивка и улыбнулся, — Беженцы?       — Да. Мы сами из Сеула… — начал Юнги, а потом мотнул головой, — Я Мин Юнги. А это-       — Мин Чимин, мы братья. Да, не похожи, но я просто в маму пошел, — с улыбкой перебил парень и протянул руку для рукопожатия, чувствуя безопасность от нового знакомого.       — Отлично, я — Чон Хосок. На торговом судне добрались из Японии? Я сам также сюда бежал, когда получил повестку в армию два года назад. Бросил все в родном селе и сломя голову помчался, куда глаза глядят. Страшно представить себя в форме и с оружием, я дикий пацифист, быстрее бы себя убил, чем кого-либо.       Парень оказался до невыносимости солнечным и шумным. Он провел их к своему рабочему вагончику, усадил за крохотный стол и налил крепкого чаю, чтобы обогрелись и пришли в себя. За полчаса он выложил им историю всей своей жизни, поведал, как страшно было здесь первое время без знания языка, но как хорошо к нему отнеслись в посольстве, как быстро ему удалось получить новые документы и какую-никакую работу в порту. Юнги, будучи наметанным на разведку, где-то в глубине души недовольно цокал такой доверчивости и открытости, но все же радовался тому, насколько сильно им повезло встретить этого человека, принявшего их без лишних вопросов. Он смотрел на смеющегося, поглаживающего кольцо на безымянном пальце «Мин Чимина», рассказывающего о том, что он учился на врача, а затем получил повестку вместе с «братом» и решил бежать, не желая стрелять по людям, смотрел на Хосока, что гоготал с легкости общения, смотрел куда-то в глубины себя и понимал — у них получилось.       Они счастливы.       Они свободны.