Бароноябрь 2025

Конечно, Баки много раз приходилось бывать на кладбищах Старого Света, но после недавнего посещения Гленвуда разница как-то особенно бросается в глаза. Вопиющее неравенство между торжественными захоронениями, склепами и статуями родовитых семей и скромными могилами простых граждан, деревянными крестами под треугольниками маленьких крыш, а кое-где и бетонными обелисками с облупившимися от времени советскими звездами. Будто вся непростая история маленькой восточно-европейской страны перемешалась на одном погосте, где уже все равны перед смертью. А еще тут очень много больших старых деревьев. Они буквально идут по лесу, заполненному могилами. На самом деле Баки ожидал увидеть больше памятников, датированных пятым апреля две тысячи пятнадцатого года, когда Новиград вознесся в небо, чтоб рухнуть вниз, но барон объяснил ему, что после этого пришлось создать несколько новых кладбищ. Иначе всем просто не хватило бы места. Не каждая семья в Соковии могла позволить себе фамильный склеп. Семья Земо могла. Поэтому его отец, супруга и сын покоятся с прежними поколениями Земо. Высокая узкая постройка из темных гранитных плит похожа на часовню или на островерхую башенку. Отделка подчеркнуто строгая: несколько тонких колонн с каждого угла и гранитное полотнище ниспадающей ткани с высеченными на нем именами и датами. — Выглядит очень… величественно, — тихо говорит Баки, потому что молчание Земо его изматывает. Барон моргает, смотрит на него и будто выходит из транса. Оставляет белые каллы, перевязанные траурной лентой на специальном каменном выступе под именами. — Величественно? Отец должно быть доволен, — с невеселой улыбкой произносит Земо. — Он любил рассуждать о чести и долге, достоинстве и наследии, о соответствии ожиданиям и статусе. О подвиге и идеалах, которые дороже твоей жизни. Очень много говорил о величии. Хотя в нем самом я сумел разглядеть его, только когда он погиб. — Земо поджимает губы и грустно улыбается. — Ты знаешь, Джеймс, мы не очень хорошо ладили. Я всегда был для него неудачным сыном. Но вот Карла он любил. Даже рожденного от таких безнадежных родителей, как мы с Хайке, и названного неподходящим именем — Карла он любил. Настолько, что бросился спасать без раздумий, и сам погиб вместе с ним. Ветер шуршит в высоких старых деревьях. На ветках перекликаются птицы. Их так много на кладбище. — Я раскопал их своими руками. Я тебе это тоже рассказывал. Моего отца и моего сына. Мое прошлое и мое будущее. А потом я нашел и Хайке. И у меня не осталось и настоящего. Баки молча подходит ближе, кладет руку на спину Земо. Он знает: эта рана давно закрылась и зарубцевалась, но след от нее буквально перечеркнул жизнь Земо на до и после. Эта рана всегда будет частью его личности. Гельмут поднимает голову и очень прямо смотрит в глаза Баки. — Я хотел умереть, Джеймс, — признает он. — Ничто больше не имело смысла. Но потом я увидел в новостях, как благодарное человечество поет хвалебные оды Мстителям, празднуя их очередную победу. — Земо коротко хмурится, его рот на мгновение скорбно изгибается вниз как у трагической маски. — Я не верю в загробную жизнь, не верю в то, что там мы встретим наших покойных и будем держать перед ними ответ, как говорил отец. Но это не имело значения. Я понял, что не имею права просто умереть, не призвав к ответу человека, на котором лежала вина за столько смертей моих соотечественников. И моей семьи в том числе. — Тони Старка, — мрачнеет Баки. Но Земо только покачал головой. — В первую очередь, его командира. Того, кто прекрасно знал, что Старк за человек. А значит, мог и должен был не допустить того, что стало источником катастрофы. — Земо хмурится, явно хорошо понимая, что Баки сейчас не согласен с ним. — Джеймс, я сам командир. И если у кого-то из моих людей проблемы с психикой, и он может в любой момент на своей территории начать стрелять в людей или закладывать бомбы, потому что ему кажется, что так он защищает своих, вина не только на нем, но и на мне. Потому что это я должен остановить его, прежде чем начнут погибать люди. Баки молчит, потому что хорошо умеет чувствовать, когда от него не ждут ответа. Он даже не знает, что он может сейчас сказать. В ГИДРЕ одних его командиров убивали на месте за куда меньшие провинности, в то время как другие спокойно доживали до глубокой старости, все увешанные орденами и медалями, хотя совершали такие чудовищные преступления против своих же, что даже Солдат с его напрочь зажаренными и отмороженными мозгами хорошо понимал, что так просто нельзя. Но примерить подобное к Стиву он все равно не может. Стив не совершал ошибок, не делал неправильного выбора. Он просто не мог нести ответственность за проебы Старка. Впрочем Земо, похоже, и не ждет от него согласия или возражений. Он просто вспоминает. — Когда я начал претворять свой план в жизнь, я на миг увидел это… Нет, конечно, не настоящее величие, но самый краешек, скол величия, настоящей преданности в полковнике Карпове, — говорит он и просто признает: — Я пытал его, чтобы узнать про отчет от шестнадцатого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года. Я не думал, что потребуется много усилий: ты бы видел, как он жил! Он совершенно деградировал, опускался все ниже и ниже. И все равно он держался до конца и умер, так ничего и не сказав мне, не предав ГИДРУ, которая давно оставила его на обочине, пожалев даже пули, чтоб его добить. С одной стороны, это было так глупо и жалко. Но, с другой, в этом было свое достоинство. Я думаю, ему не было стыдно так умирать. В его верности было свое величие. Земо механически совершает крестное знамение и направляется по дорожке кладбища к выходу. Баки думает о Васе Карпове. Товарище. Командире. Предателе. Баки не знал, что его смерть на совести Земо. И не знает, что он чувствует по этому поводу. — Именно из-за его упрямства мне и пришлось провернуть план Б: со взрывом в штаб квартире ООН и всеобщей охотой на тебя. Баки поджимает губы и опускает голову. Он благодарен Земо за то, что тот хотя бы не оправдывается: говорит все как есть. И все равно у него начинает зашкаливать пульс. Он не любит вспоминать о тех днях. Бухарест казался ему таким безопасным. День за днем этот город убеждал его, что можно чуть-чуть снизить планку постоянного ожидания угрозы. Что никому там нет до него дела, потому что там никому нет дела ни до кого. А потом все разом рухнуло. Из-за Земо. За Баки пришел спецназ и пришел Стив… — Должен признать, тот факт, что я два года изучал Капитана Америку, не особо подготовил меня ко встрече с ним в реальности, — не замечая его состояния, продолжает Земо. — В материалах о нем оказалось слишком много пафоса и пропаганды. Да и просто вранья. Масштабы его фигуры сыграли не в его пользу. Как будто рассказывая всем подряд о том, какой он благородный, бесстрашный и жертвенный, историки не преувеличили, а, наоборот, замылили и сгладили факты. В тот день, в Оймяконе, Капитан Америка превзошел мои ожидания. — Земо снова улыбается, но ни тени веселья и смеха нет в его жесткой улыбке. — Когда вы вышли из бункера вдвоем, я был уверен в том, что он убил Старка, разорвал его голыми руками прямо в его доспехе. Защищая тебя. Земо останавливается, поднимает лицо к высоким густым кронам над ними и медленно вдыхает запах этого траурного леса. А потом поворачивается к Баки с видом режиссера, пьесу которого актеры исполнили лучше самых смелых его ожиданий. — Но Роджерс показал мне истинное величие. Он остался до конца человеком. Героем по сути, чего не удалось передать ни в одной из его биографий. Баки останавливается, прижимает руку к груди: ему тяжело и больно дышать. Краем глаза он замечает кованую скамейку — одну из множества, стоящих вдоль центральной аллеи кладбища, на которую они как-то незаметно успели выйти. Баки ковыляет к ней и тяжело садится. Его тело едва слушается его. Спустя, наверное, полминуты он понимает, что Земо заметил его отступление и вернулся за ним. — Что ты хочешь, Гельмут? Для чего ты мне все это рассказываешь? — глухо спрашивает он. — Хочешь чтобы я понял, что тебе ни капли не стыдно за это? Так я знаю. Я на три четверти века старше тебя. Я старше твоего отца. Я видел так много дерьма, я пережил так много дерьма, Гельмут. И я сейчас не только про войны. Я… ты… ты сломал все то, что я смог собрать за те два года. Всю мою долбанную жалкую жизнь, которую я сумел построить. Попробуй себе это представить: когда ты по крупицам собирал в себе человека; убеждал себя, что ты человек; что ты можешь быть своим собственным, что можешь просто жить изо дня в день, что твои кошмары когда-нибудь кончатся. А потом в один прекрасный день кошмар накрывает тебя в реальности? Баки страшно смеется, вскидывает голову и смотрит на Земо снизу вверх горьким и гневным взглядом. — Если бы я не спрыгнул на подземную автостраду, они могли просто застрелить меня, Земо. Что бы ты делал тогда? Как бы ты тогда достал сведения об отчете за это поганое шестнадцатое декабря? Или ты думал: сыворотка склеит мне пробитую голову? В интерполе такие врачи, что меня опять откачают? Земо молчит, только щурится. И это неожиданно заводит Баки еще больше. Желчь и яд подступают изнутри к горлу и комками выхаркиваются наружу. — Блядь! Когда спецназ клал меня мордой в асфальт, а потом паковал в колодки, каких у меня даже в ГИДРЕ не было, я, блядь, думал: меня вырвет от ужаса. Если бы из Солдата не выбили все истерики уже очень-очень давно, я б рыдал в этой стеклянной коробочке, как трусливая сучка. Просто это очень хорошо из меня выбили. Поэтому я просто непрерывно рыдал и орал внутри, пока меня как коровью тушу на бойне возили из подвала в подвал. И на всякий случай жарили током. Баки сжимает кулаки и смотрит на свои руки. Тогда у него еще был советский протез. Сплав стали и титана прекрасно проводил электричество. — Каждый сраный удар будто новое обнуление, — хрипит Баки. — Если бы не опыт Солдата, я б там горло сорвал, я бы руки и ноги себе сломал, пытаясь вырваться. — Выученная беспомощность, — тихо говорит Земо. — Да! — кричит Баки. — А потом пришел ты и достал уродскую книжку. И все стало в пиздец раз хуже! Земо присаживается перед ним на корточки, чтобы видеть лицо Баки, но не пытается коснуться его. И правильно. Баки плохо сейчас себя контролирует. — Но это все оказались еще цветочки. Потому что Стив заставил меня рассказать, о чем ты меня спрашивал. И я рассказал ему о солдатах ГИДРЫ. Ты же так и планировал? Просчитал, что он бросится в Оймякон, лишь бы остановить безумного доктора и не дать ему спустить пять психопатов ГИДРЫ на мирных жителей. Можешь не отвечать, потому что, конечно же, Стив так и сделал. — Все думали, что он спасает тебя от справедливого суда и возмездия, а он, как всегда, рвался спасать неблагодарное человечество, — признает Земо. — Герой, не ждущий наград. — Да он ни секунды не колебался. Как же, там пятеро убийц-суперсолдат, каждый из которых валил и мордовал меня в одиночку! Мы шли туда умирать, Земо, понимаешь? Стив не колебался, потому что это было бы не зря. И подразумевалось, что я иду с ним. Ты понимаешь, он даже не сомневался, что я такой же. Что я с чувством выполненного долга умру за тех людей, которые с радостью сдали меня буквально днем раньше. Земо молчит и внимательно смотрит ему в лицо. — Оймя-сука-кон, — стонет Баки, не чувствуя, что у него по щекам начинают течь слезы. — Четыре пятых моих кошмаров про это место. Про эту долбанную дыру в жопе мира. И я сам привел туда Стива. Показать ему, как я жил. Показать мою, сука, блядь, вторую Родину. Весь этот мрак и срак, бесконечную безнадегу и отчаяние. Земо, ты хоть можешь представить себе, что я чувствовал, когда вел Стива туда, где на стенах схемы моего вскрытия висели в качестве наглядных инструкций? Блядь, да я держался только на том, что мы скорее всего там сразу погибнем — уж я-то во всяком случае точно — и мне не придется потом это с ним больше никогда обсуждать. Глядя ему в глаза говорить про весь этот панцирный ужас, злую нищету русских, это мерзкое убожество и ощущение одной огромной тюрьмы на всех: для охраны и для нас. Кресло! Блядь! Криокамеры! Блядь! Стив все это видел. Все! — Баки начинает истерически мелко смеяться. — А потом еще немного больше: долбанную запись, как я замочил Говарда Старка с его женой. Спасибо, Земо, это был мой долбанный ад. Чтобы Стив воочию посмотрел, каким я был послушным бойцом ГИДРЫ. Спасибо, блядь, меня в ГИДРЕ использовали как бездушную вещь, и ты поступил со мной точно также. Просто всунул меня между Стивом и Старком, чтоб они сцепились из-за меня. Молодец, Земо. Ты отомстил. Ты сломал Мстителей. Ты наказал Стива и Старка. Ты их, блядь, поссорил! Баки начинает икать от смеха, и Земо протягивает ему фляжку с крепким бренди. Баки пьет без вопросов, как воду. — Молодец, Земо, — еще раз повторяет он. — Очень круто и мощно получилось. Твой папа тобой гордится с того света. Даже моя старая рука пошла в расход ради твоего плана. Блестяще! Супер! Охуеть какое большое тебе спасибо! Я сплю с гением. С ебанным гением мести. Как так получилось? Что я за тряпка? Как получилось, что я простил тебя??? Земо подается к нему, опускаясь на одно колено, чтоб оказаться ближе. И Баки, рыдая, утыкается ему в плечо, обнимает за плечи, вцепляется крепко и просто плачет очень-очень долго. Пока у него не кончаются слезы и силы. — Джеймс, — очень ласково произносит наконец Земо, и в его голосе звучит ответная боль. Боль от того, через что он заставил пройти Баки. — Я не ждал от тебя прощения. Я хотел, чтобы ты убил меня, прежде чем мне придется вернуться в тюрьму. Да, я использовал тебя снова. И после еще несколько раз. Но в процессе я понял одну вещь, — Земо мягко отстраняет Баки и достает из кармана кителя маленькую коробочку, — я уже не представляю своей жизни без тебя. Когда тебя нет рядом, мое существование теряет весь смысл. Поэтому позволь мне посвятить остаток своей жизни тому, чтобы загладить мою вину перед тобой. Позволь мне каждый день делать твою жизнь лучше. — Что? — Баки смотрит на Земо, стоящего перед ним на одном колене с характерной коробочкой на ладони, и его снова начинает трясти истерический смех. — Джеймс, я прошу твоей руки. Я хочу оформить наши отношения официально, — не смущаясь и не краснея говорит Земо и открывает коробочку. В ней действительно лежат обручальные кольца, и Баки начинает казаться, что все происходящее это какой-то бредовый сон, настолько все это нелепо и неправдоподобно. — Ты серьезно? — почти стонет он, понимая, что несмотря на весь пережитый ужас и боль, которые он перед этим вывалил на Земо, он скорее всего сейчас согласится. — Ты всерьез спланировал сделать мне предложение на кладбище? Почему? — Потому что, если ты согласишься, то отныне и до того дня, когда я умру, лягу в гроб и мое тело закроют в том самом склепе, я буду принадлежать тебе, — невозмутимо отвечает Земо и знакомо склоняет голову к правому к плечу. — Я подумал, это будет величественно. — Я ненавижу тебя, Земо, — ворчит Баки, берет большее из колец и одевает себе на палец.