В спичечном коробке

Дмитрий лез на стену. В буквальном смысле; отгородившись от всех крепкой дверью собственной спальни, он, не в силах выразить всеобъемлющую суть своих душевных переживаний, замер в обнимку со стеной, прижавшись щекой к шершавой и слегка прохладной – о чудо – поверхности. Переживания были комплексные – мало того, что его и без того ненавистный дом стал напоминать притон для умалишённых, так ещё и чёртова жара явно вознамерилась свести его с ума. Прошла уже почти неделя с тех пор, как по телевизору объявили чрезвычайную ситуацию в связи с какой-то аномалией на солнце; но жара началась ещё раньше, и он искренне не понимал, каким образом люди умудрялись до последнего пытаться проводить время на улице в дневные часы, купаться и загорать, рискуя здоровьем и жизнью. С самого начала ему было понятно, что жара этого лета отличается от обычной, которую он и в нормальное время-то не любил. Не переносил он жару. Задыхался, как хомяк на сковороде, ползал по дому, будто сомнамбула, то и дело срываясь и обматываясь мокрой простынёй. Спать без неё тем более было невозможно. А ведь при этом, если верить инструкциям с телевизора, – которые были больше похожи на вырезки из какого-нибудь апокалиптического фильма, – нужно было проверять людей, которых он впустил в свой дом по совету доброго соседа, о чём уже неоднократно пожалел, так как всегда предпочитал одиночество. В первое время у него было устойчивое впечатление, что всё это какая-то лютая пропаганда, призванная сеять хаос и смуту среди мирного населения, ведь признаки «Гостей», которые он услышал за эти дни, казались каким-то бредом сивой кобылы. Каждый второй нормальный человек мог иметь у себя хотя бы один, а то и несколько «признаков» вне зависимости от того, «Гость» он или нет. Белые зубы будут у человека, который не имеет вредных привычек. Дёсны порой кровоточат у каждого второго, это нормальное явление, которое может быть обусловлено как неправильной чисткой зубов, так и нехваткой витаминов. Грязь под ногтями? Да кто в здравом уме будет опираться на грязь, решая, застрелить жильца или помиловать, если каждый может при желании помыть руки? Ногти могут быть грязными у рабочих людей, заводчан, любителей ухаживать за садом, у любых детей. О красных глазах и сказать нечего – достаточно выпить содержащий кофеин напиток, поплакать или просто мельком взглянуть в окно, на улицу, озарённую палящим солнцем – и ты уже можешь оказаться «Гостем» в глазах смотрящего. Казалось, мир сходит с ума, а правительство просто борется с «перенаселением», не пачкая руки. Верить в такое не хотелось, но и в то, что под шкурами людей скрываются монстры, поверить было ничуть не проще. Была у него одна из постояльцев на примете, рыжая такая, у которой почти все признаки сошлись, но рука не поднялась прервать чужую жизнь – он хоть и не сахар, но и не урод моральный. Кем бы ни была Марина, эта девчонка с до ужаса кривой спиной, она помнила себя, сама боялась гостей, да ещё и явно столкнулась с чем-то ужасным – слушая её сбивчивый рассказ о том, как она лишилась жилья, не составило труда представить, что там могло произойти. В страшное время живём. Слова того высокого парня, Артёма Есенина, скребущего макушкой потолок, только подкрепляли уверенность в том, что всё это бред; но сидящий в той же комнате парнишка в куртке, жалующийся на пронизывающий холод в условиях невыносимой жары, снова заставлял сомневаться. Но даже у него могли быть просто проблемы с кровообращением, да и не трогал он пока никого, хоть и вёл себя странновато. На кухне сидел толстый бородатый Геннадий, явно какой-то фанатик, и говоря откровенно, Дмитрий с удовольствием выгнал бы его, а не курточного, просто потому что в условиях концентрации безумия этот хрыч бесил не по-детски своими бреднями.

***

Честно говоря, Дмитрий так и продолжал бы считать «Гостей» всемирным заговором, однако, когда на третью ночь кто-то легко постучал в дверь, мужчина, выглянувший в глазок и тут же онемевший от ужаса, узрел нечто, одним своим видом рабивающее вдребезги наивную теорию, что всё это – просто беспочвенная массовая истерия. Тощее, аномально высокое тело, напоминающее обтянутый бледным пергаментом скелет. В некоторых местах кожа волнится странными складками, а в некоторых натянута, как мёртвая шкура на барабане. Чудовищная пасть, растянутая в неестественно широком оскале. Белоснежные зубы – как отполированный до блеска медвежий капкан, глаза – тёмные бусинки, мертвенно отражающие слабый свет луны. Это создание можно было бы описывать вечность, ища наиболее подходящие сравнения для того, чтобы как следует передать степень ужаса, который внушал один лишь только вид этой искаженной человеческой оболочки. Но чем больше Дмитрий всматривался, тем сильнее сжималась глотка в приступе тошноты. Оно наклонилось к глазку, позволив хозяину дома лицезреть своё улыбающееся лицо и закатившиеся к затылку глаза. Наблюдая столь бессмысленный взгляд, мужчина было понадеялся, что монстр неразумен, и если сидеть тихо – просто уйдёт, жутко передвигая своими несуразно длинными конечностями. Но потом он заговорил. Сначала Дмитрию показалось, что это гудит в висках кровь от животного страха. Но потом понял — звук идёт извне. И от этого было ничуть не легче. – Привет... – промурлыкал этот Бледный – Дмитрий решил про себя называть его так, – лениво растягивая гласные. Голос у него был странный, какой-то неправильный. Хтонический. Словно его звук находил резонанс не в ушах, а в костях, по которым будто бы провели неким потусторонним смычком, заставив дрожать и стонать в тисках из плоти. – А дом у тебя большой... И дверь хорошая. Прочная, наверное, да? – У меня ружьё есть, – неуверенно проблеял Дмитрий, вспоминая, где оно у него, собственно, есть. Ах, точно – висит прямо здесь, на крючке в прихожей, по левую руку. Как он мог забыть... – Это замечательно! – воскликнуло существо, слегка приподнимая свои тонкие брови. Мужчина нервно скользнул взглядом к оружию, мысленно ругая себя за вопиющую рассеянность. Неудивительно, что из головы вылетел сам факт его существования – ведь кроме как в детстве, с отцом по консервным банкам, Дмитрий из него не стрелял. Не уверен был даже, что при попытке обороняться не приземлится от отдачи на пятую точку как последний дурак. Он даже на охоту не ходил – любил животных, и пускай не был каким-нибудь вегетарианцем, самолично лишать жизни зверей не горел желанием никогда. Всё-таки готовое мясо, купленное в магазине, воспринималось легче – бездушнее, что-ли, словно это не часть животного, а кусок хлеба, безымянный и равнодушный. Связь между жизнью и смертью невинного зверя при взгляде на аппетитный красноватый кусок на прилавке как-то сама собой не проводится – мясо кажется просто пищей, и ему так легче жить. Но факт остаётся фактом – стрелял он в последний раз давно и крайне неохотно, и пусть с началом апокалипсиса кое-как привёл винтовку в порядок – почистил, смазал на всякий случай, – убивать ему ещё не приходилось. Да и умрёт ли это чучело, если пару раз по нему шмальнуть? Оно и живым-то не выглядит. Хотя нет, вроде дышит, правда, с каким-то сиплым придыханием. – Впускать не собираюсь, – на всякий случай уточнил Дмитрий, растерянно пялясь в глазок. Чужеродная внешность Гостя притягивала взгляд своей гротескностью. Ей богу, увидь он такое ночью за дверью, открыл бы завод по производству кирпичей. А, впрочем, сейчас ночь, и оно у него за дверью... мужчина на всякий случай поправил штаны. – Оружие в руках испуганного – как зубы зверя, чья лапа зажата в капкане, – невозмутимо проговорил Гость. – А ты испуганный. Дмитрий даже поперхнулся вдохом от возмущения, да только стиснул зубы, подавляя желание нахамить страшиле. Было ощущение, что если оно захочет снести дверь – оно это сделает, и глазом не моргнёт, если оно вообще умеет моргать. Больно наглое и огромное, если верить тому, что частично видно в глазок. Но лицо держать всё-таки надо. – А ты бы на моём месте в ладошки хлопал, если бы к тебе в дверь постучалось что-то огромное и страшенное? – нагло спросил он, вглядываясь в скрытое полумраком лицо создания. Казалось, его улыбка занимала половину лица – рот был огромный и широкий, как у жабы, и зубастый непомерно, так что мужчине не составило труда в красках представить, как тот отгрызает человеческую руку или одним движением перекусывает шею с хрустом аппетитных сухариков. – Зачем пришёл? Дверь подпирать? – как можно более уверенно произнёс Дмитрий, игнорируя трясущиеся колени. Мужик он, в конце концов, или кто. Из-за двери послышался тихий, булькающий смешок, перешедший в едва слышный сиплый выдох. Медленно, словно для него это было отдельным, осознанным и не слишком необходимым действием, Бледный моргнул. – Нет-нет, что ты. Разве это интересно? – тихо протянул Гость, прежде чем ненадолго замолчать, изводя Дмитрия жгучей неопределенностью – неясно было, чего ожидать. Когда же он вновь заговорил, в голосе его слышалась какая-то новая волна энтузиазма с примесью сверхвыраженного дружелюбия, от которого сводило зубы. Бледный даже слегка склонил голову набок, прищурив блеснувшие от движения глазки-смородинки. – Я спросить зашёл. Время-то сейчас, сам знаешь, необычное. Ни ночью звёздной, ни при свете дня безопасности за версту не сыщешь, одному оставаться не стоит, сам понимаешь. Я и решил – может, смогу тебе компанию составить? Как думаешь? Казалось, Гость прекрасно понимал, что услышит в ответ, однако всё же заигрывал с терпением Дмитрия. Эта чёртова манера говорить – растягивая гласные и виляя интонациями, – невольно заставляла мужчину стискивать кулаки. Того и гляди, этот плут конфетку предложит и плащ распахнёт. Вот только плаща у него не было. Лишь тёмные брюки, которые, судя по виду, с трудом держались на выступающих бедренных косточках, не скрывая V-образную мышечную впадину в нижней части живота, ведущую к паху. Мужчина передёрнул плечами. Срам-то какой. Дмитрий обернулся, скользнув взглядом вглубь коридора. Где-то там, на кухне, спал лицом в стол пьяный Геннадий; в гостиной, рядом с высоким Есениным, занимавшим диван целиком, свернувшись в клубок дремал Евгений, парнишка в куртке, а в кладовке дремала забившаяся в угол продавщица Марина. Четверо. У него дома четверо и он, хоть и не вполне рад вынужденной социализации, точно не один. – Во-первых, я не один, – медленно повторил он вслух, вновь приникая к глазку. – А во-вторых... Как-то не горю желанием тебя впускать. Ты себя в зеркало-то видел? – мужчина опасливо поёжился, наблюдая за сменой эмоций на жутком лице. Если когда-то это создание и было похоже на человека, то сейчас напоминало разве что улыбчивую мумию из какого-нибудь музея – сплошные кости, туго обтянутые бледной кожей. Неудачное чучело мутанта-великана. На несколько секунд воцарилось молчание, и этого мимолётного промежутка времени вполне хватило, чтобы лицо существа с выделяющимися очертаниями черепа вновь значительно исказилось. Глаза потеряли тот озорной блик пойманного лунного света, уголки губ сползли вниз, и в жуткие складки залегла тяжёлая тень. Словно все лицевые мускулы разом опустились, превратив лицо в пустую каменную маску. – За словом в карман не лезешь, хозяин, – чуть тише произнёс Бледный бесцветным голосом, уже без тени былой игривости. – Я слышу шёпот и дыхание в твоих комнатах. Что ж, по крайней мере, ты не солгал! – улыбка снова вернулась на жуткую физиономию, пусть и более сдержанная. – Знаешь, количество лжи может поведать о человеке куда больше, чем количество правды. Приятно иметь дело с честным юношей. Дмитрий пробормотал что-то невнятное, глубоко вздохнул. Приятно ему. Кощей проклятый. Свин тощий. Он потёр переносицу двумя пальцами, собираясь с мыслями. То есть, Бледный чёрт явился исключительно ради того, чтобы предложить себя в качестве нового жильца, дабы развеять его одиночество? Хотелось бы верить, но верится с трудом. Мужчина вспомнил обрывки информации по радио и слова соседа – говорили ведь про этого Бледного, мол, не оставайтесь в одиночестве, иначе быть беде. Да только мужчина тогда всерьёз эту историю не воспринял – своими глазами он этих «Гостей» в их страшном проявлении ещё не видел... наверное. Все люди, как люди, живые вроде, дышащие. Но вот он, этот Гость, стоит перед дверью с кислой рожей, ручки тощие на животе скромно сложив. – Мне-то казалось, что оставаться дома одному нельзя именно по той причине, что может наведаться кто-то вроде тебя, – фыркнул Дмитрий. – А ты про опасности затираешь, строишь из себя чёрт пойми что. Думаешь, я поверю в твои бескорыстные намерения? – он демонстративно скрестил руки на груди, пусть Бледный за дверью этого и не видел. – Чего ты от меня хочешь? – Кто-то вроде меня? – тонкие брови существа взметнулись вверх. Впрочем, спустя мгновение уголки губ изогнулись в слабой улыбке. – Надо же, в самом деле, – нарочито смущённо протянул Гость, вместе с тем как-то невесело прищурившись. – Сам об уродстве лжи толкую, и ведь взял, да обмануть попытался! Обмануть человека, явно лучше всех понимающего, что к чему. Да? Дмитрий недоверчиво нахмурился. Странный какой-то этот... чудик. То ли совсем псих, то ли притворяется. Хотя, судя по роже, скорее первое. То ли шутит, то ли заигрывает, то ли от темы уходит. Казалось, он чего-то не понимает, не видит, но чего именно – совсем неясно. – Да-а-а, – протянул мужчина, лихорадочно соображая, а что, собственно, с этим чудом делать. Казалось бы, продолжать этот диалог не имеет смысла, но уйти от двери вглубь дома и попытаться заняться своими делами – идея плохая. Он пойдёт в душ и пить пиво, станет читать какую-нибудь книгу, а за дверью всю ночь будет стоять это? Не найдя лучшего варианта собраться с мыслями, мужчина пошарил по карманам и выудил пачку сигарет, там же нашёл зажигалку. Прикурил. С началом апокалипсиса выход на улицу или открытие окна для того, чтобы покурить, потеряли смысл, а потому дом уже довольно заметно пропах табачным дымом изнутри, пусть и курил он нечасто – берёг сигареты. С долгим выдохом дым вырвался из лёгких и устремился к потолку, небольшим сквозняком втянулся за дверь. Надо же, какая-то циркуляция воздуха всё-таки имеется – видимо, щели. Дмитрий снова взглянул в глазок со слабой надеждой на то, что его наконец оставят в покое, но ночной Гость убираться явно не собирался. – Так чего тебе от меня надо? – повторил мужчина, снова затягиваясь. – Люблю людей и, по наивности, открыто с ними говорю. И жду распахнутой взаимности, а после – горестно курю. М-м? – неожиданно нараспев промурлыкал Бледный, тихо посмеиваясь, и склонился ближе, словно видел озадаченно вытянувшееся лицо Дмитрия прямо через стекляшку глазка. Мужчина только кашлянул, отшатнувшись от двери. Жуть-то какая. – Ничего я не жду, – буркнул он. – И людей не люблю. Нелюдей тем более... У нас тут что, поэтический кружок? В дверной глазок, в замочную щель – гениальные мыслишки, мировые войнушки? – Он вздохнул, поправил ворот водолазки. Душит больно. Щёки потеплели от стыда за то, что зачем-то подыграл монстру. – Я тут стоять всю ночь не намерен – мне есть, чем заняться. – Мне тоже, – пробормотал Гость, и в голосе его послышалась довольная ухмылка. – Интересный ты всё-таки молодой человек, хозяин, – тихо сообщил он. Казалось, Бледный упивался как самой этой встречей, – пусть их и разделяла плотная, деревянная дверь, – так и всем сложившимся разговором. Тварь эта, как уже мог понять порядком утомившийся Дмитрий, до ужаса разговорчивая. – А я, знаешь, очень люблю всё интересное. Дмитрий сглотнул. Не нравилось ему, как это звучит. – Зайду к тебе ещё, – мурлыкнул Бледный, видимо, прощаясь. – Нравится мне у тебя тут. Мужчина раздасадованно стиснул зубы, чуть не откусив фильтр сигареты. Вот же гад. Само собой, так просто он не отстанет. – Да я как нибудь и без тебя справлюсь, – выдавил он нервно, поводя плечами. Что интересного это создание тьмы нашло у него на пороге, оставалось загадкой. Дом его ничего необычного из себя не представлял. Обычный частный домик со старой планировкой, хранящий в своих стенах склоки покойных предков и запах табачного дыма. Халупа, она и есть халупа. Даже залупа, если уж на то пошло. Значит, дело в нём самом... Конечно, в нём. Вот только чем он выделяется на фоне любых других владельцев частных домов? Или этот Гость донимает не только его одного? – Доброй ночи, – зачем-то буркнул он, поняв, что существо намеревается уходить, и тут же прикусил язык. Чёртова вежливость, вообще не к месту. – Скатертью дорожка. Не приходи больше. – Доброй, – с удовольствием ответил Бледный, наконец соизволив откланяться. – Отдыхай. После этого эпизода Дмитрий, и без того порядком уставший от происходящего, стал ещё более подозрительно относиться к приходящим к его двери людям – спрашивал много, бессмысленно, напряжённо, – старался понять, нет ли среди ищущих приюта людей существ, подобных тому, бледному. Пусть не внешне, но внутренне; своей природой, явно чем-то искажённой, вывернутой, подменённой. Следующая ночь удивила его, как и несказанно расстроила. Впустив в свой дом женщину-гадалку, он выглянул в окно и увидел, как горит дом доброго соседа. Он было сорвался к телефону, но не успел – в дверь снова постучали, испуганно, робко, – и его новым жильцом стала соседская дочь, вся в слезах и напуганная до чёртиков. Кое-как уняв истерику ребёнка и отправив к гадалке – всё-таки женщинам виднее, что с детьми делать, а эта, хоть и была странноватой, угрозы от неё мужчина не чувствовал, – он, давя в себе беспомощный крик боли и обиды за злую судьбу, мысленно пожелал соседу мирного пути на небо. В ту же ночь решилась судьба Марины, бывшей кассирши, которую он тогда пожалел, оставил – пришли уполномоченные клоуны в жёлтых подгузниках, забрали. Он искренне надеялся, что она в безопасности и это просто недоразумение, но раз все действительно сошли с ума, то несдобровать ей точно. С тех пор всё стало ещё сложнее. Настенька, – так звали девочку, – стоило ей увидеть Дмитрия, тут же жалась к нему, хватала маленькими ручонками за пальцы, стискивала отчаянно, заглядывала в лицо красными от слёз глазами. У мужчины сжималось сердце от осознания, что во всём мире у этого ребёнка из знакомых людей остался лишь он, друг её отца, уставший и замкнутый, не умеющий иметь дело с детьми от слова совсем. Он был искренне благодарен гадалке за то, что та, быстро поняв тяжесть ситуации, без вопросов взяла на себя роль единственной женщины в доме, приняв на себя ответственность за завтрак, обед и ужин для Настеньки. Дмитрий проверил женщину на все новые и старые признаки – подозрений ничего не вызывало, и он немного расслабился, позволив Наталии – гадалке – заботиться о ребёнке. Та с радостью стала для девочки кем-то вроде странной, но доброй тётушки, и, выходя по ночам, мужчина слышал, как та шёпотом рассказывает Насте сказки и что-то напевает. В эзотерическую шушару он не особо верил, но раз подкованной в мистицизме и звёздно-космических сказках женщине это помогало отвлекать Настеньку от горя, то это было весьма и весьма к месту. Однако с того момента идея отпирать дверь чужакам казалось Дмитрию кощунственной. В его доме был ребёнок, за которого он нёс ответственность, и впускать в дом малознакомых людей, которые могли оказаться Гостями, ощущалось чудовищным преступлением. У него итак находились пятеро – Настенька, высокий ворчун Артём, Наталия, странный фанатик Геннадий и не менее странный Евгений, тот самый мёрзнущий молодой человек, вызывающий больше всего подозрений. Но за пару дней ничего фатального не случилось, и мужчина старался убедить себя в том, что странности Жени не несут большой опасности; быть может, ему было просто жаль парня, чей депрессивный настрой перекликался с его собственным внутренним миром. Но оставалась ещё одна проблема, с которой бороться было не так просто, как с просящимися в дом людьми. КЧС, назойливые, невесть что возомнившие о себе безликие нахалы в жёлтых костюмах химзащиты, пришли и на следующую ночь. Дмитрий пытался по-хорошему спровадить их, заявив, что в доме никого нет, но те лишь ворвались в дом, воспользовавшись выданными им полномочиями и пригрозив арестом. Мужчина с ужасом проследовал за ними, боясь, что те заберут ребёнка или Наталию, но в этот раз обошлось – с ними нехотя отправился Геннадий, на которого Дмитрию было, в общем-то, всё равно. Вот только что делать в следующий раз, когда они постучат и потребуют выдать ещё больше людей? Мужчина не мог позволить себе ни отдать кого-то из старых жильцов, ни впустить кого-то нового. Параллельно этому он искренне проклинал то, насколько ему пришлось переиначить свой ритм сна и бодрствования, чтобы соответствовать новым реалиям, в то время как его жильцы всё ещё придерживались привычного режима; видимо, чтобы сохранить в новом быту остатки былой нормальности. Дмитрий же теперь спал в промежутках между днём и ночью – заветные шесть часов сна с трёх часов ночи до девяти утра, после чего он просыпался, чтобы пять часов потратить на вялый быт, проверку и общение с людьми в своём доме, еду и гигиену; ложился в разгар жары, в два часа дня и, замотавшись мокрой простынёй, спал до девяти вечера, чтобы отдохнуть ещё семь часов перед тем, как начать шестичасовое дежурство до трёх ночи. Само собой, это не было похоже на здоровый ритм сна, но ему, уставшему, вечно погружённому в тяжёлые мысли и чувства, всё же была по душе возможность спать как можно больше, тем более когда в новом мире почти не осталось ничего интересного. Вопреки обоснованному страху, на пятый день КЧС на пороге не появились. Мужчина было выдохнул с облегчением, однако что-то его настораживало. Людей не было тоже. Если все эти четыре дня кто-то обязательно просил приюта, стучал, пытался убедить поверить в свою человеческую природу, то в этот раз за пределами дома была мёртвая тишина. Дмитрий даже выглянул в окно, но оттуда на него смотрела лишь темнота, только на земле валялся какой-то мусор. Он пригляделся. Возвышающиеся над уровнем выжженной почвы холмики оказались... телами нескольких вооруженных членов Комитета по Чрезвычайным Ситуациям в узнаваемых жёлтых костюмах. Одно из тел лежало особенно живописно – оно было буквально разобрано на части; руки, ноги и голова были отделены от лежащего на спине перевёрнутого торса, и поменяны местами так, что голова оказалась пристроена к промежности, руки приложены к бёдрам, а ноги словно росли из плеч. Будто кто-то поиграл в жестокий конструктор с человеческим телом. Содрогнувшись от волны тошноты, поднявшейся по пищеводу, мужчина опустил жалюзи, не став больше вглядываться. По какой-то причине он практически не сомневался, чьих тощих рук это было дело. По крайней мере, теперь были понятны как минимум три вещи – причина, по которой никто до сих пор не пытался силой забрать его людей; то, что Бледный явно крайне невысокого мнения о КЧС, раз приставил одному из них голову к заднице, и то, что этот самый Бледный – чёртов маньяк и ублюдок. И третья – возможно, у Дмитрия после увиденного усугубятся проблемы со сном.

***

Шли шестые сутки, и мужчина, совершив ряд необходимых дневных манипуляций с собой и жильцами – с последними это было, скорее, просто общение, немного вялое и скомканное из-за жары, – оправился в спальню, набросив на плечи намоченную под струёй холодной воды простыню. Та липла к плечам и спине противной плёнкой, но здорово облегчала страдания от жары, позволяла забыться сном на какое-то время до вечера. Он усилием воли заставил себя оторваться от прохладной стены и забрался в до противного тёплую кровать. Даже перевернуть подушку не помогало – та была тёплой с обеих сторон, и он подложил под щёку краешек мокрой простыни, морщась от зябкой влаги на чувствительной коже лица. Ничто в этой новой реальности не внушало ни оптимизма, ни мотивации продолжать влачить своё существование, однако Дмитрий напоминал себе – он никогда не был доволен своей жизнью достаточно, чтобы наслаждаться ею. Теперь же, пусть и с грузом новой ответственности на плечах, он имел что-то вроде якоря – Настенька, которую надо было беречь, жильцы, с которыми нужно было коммуницировать, домашний быт, который теперь имел чуть больше смысла, чем когда он жил один. «Надо бы побольше пообщаться с ними на днях, – подумал он, прикрывая глаза. – Всё теперь слишком непостоянное, а они, кажется, неплохие люди... – Веки сами собой сомкнулись, погружая сознание в темноту. – И Настеньку... надо поддержать.» Наступившая ночь встретила его тишиной и подозрительным спокойствием. Он снова заглянул в глазок, в окна, но не обнаружил ничего нового – только тела обгорели, ссохлись, став ещё больше похожими на инсталляцию к фильму ужасов. Никто не убрал их. Неужели КЧС отныне забыли про этот район? Но этого не может быть, они знают дорогу в этот посёлок, бывали в его собственном доме уже дважды. Простых людей тоже не было видно. Дмитрий уже не чувствовал облегчения от отсутствия необходимости принимать решения о том, кого впускать, а кому отказывать – лишь странное, тянущее чувство в груди, верный признак того, что что-то не так. Однако ничего подозрительного за окнами он не видел. Казалось, что всё живое просто обходило стороной его дом на отшибе, словно проклятую хижину. Или что весь мир вымер, оставив его наедине с последними выжившими. И самое пугающее – даже Бледный не приходил. Мужчина шестым чувством догадывался, что в этом затишье есть какая-то причина, и не хотел думать о возможной грядущей буре. Но доказать себе ничего не мог. Он так и провёл в одиночестве несколько часов до следующего сна, сидя у двери из какого-то странного чувства долга – что, если кто-то постучит, ища помощи, спасения от новых, негостеприимных реалий? Вдруг это будет ребёнок или больной человек? Кроме того, ночь теперь единственное время суток, когда можно отдохнуть от домашнего шума и жестокого солнца, отступившего за горизонт до рассвета. Но, к облегчению или разочарованию Дмитрия, никто так и не пришёл. Заглянув напоследок в окно и вновь не увидев там ничего необычного, кроме подозрительного отсутствия любых признаков жизни, мужчина, в конце концов, просто отправился спать. Ни людей, ни даже бродячих псов. Все словно вымерли, оставив от прежнего мира лишь пустые, выгоревшие декорации.

***

Следующим днём Дмитрий проверил единственный рабочий телеканал, просто чтобы убедиться, что его невольная теория о том, что весь мир вымер – просто бред воспалённого сознания. По старому, пухленькому телевизору снова показывали памятку о признаках, которые мужчина уже выучил как «Отче наш»: – Помните! Гость может иметь идеальные зубы или, наоборот, кровоточащие дёсны. Проверяйте руки на предмет раздражений на коже и грязи под ногтями. По новым данным от КЧС призываем обращать внимание на подмышечные впадины... Мужчина прислушался. Новый признак? – ...У гостей наблюдаются идеально гладкие подмышки – по свежим данным они не имеют оволосения в этом месте... Дмитрий раздражённо щёлкнул пультом, и экран погас, погрузив комнату в полумрак, обеспеченный закрытыми шторами. Какой же бред. Но, вероятно до момента, когда он снова упадёт на кровать в надежде скоротать бесконечно тянущееся время, нужно было чем-то заняться. Так почему бы не прислушаться к словам очкастого диктора и не опозориться на весь дом новой проверкой? Мужчина размял затёкшие суставы и направился в гостиную. Там, на небольшом диване, сидел высокий мужчина – Есенин, которого, по его словам, выгнали из бара, – и читал какую-то маленькую – или она просто казалась маленькой в его руках – книгу, закинув ногу на ногу. Подле него, поджав ноги к груди, умостился вечно мёрзнущий Евгений. – Утро доброе, – Дмитрий приветственно махнул рукой, привлекая внимание мужчин. – Прекрасно понимаю, что это уже всех достало, но формальности есть формальности. Что я у вас там ещё не проверял... – у Жени он проверял и руки, и зубы, и глаза, – ногти у него были изгрызаны до мяса, зубы подозрительно белые и ровные, а вот глаза красными не были; только зрачки странно вытянутые, как у кошки. Но по телевизору о таком не говорили, следовательно, выводы делать было рановато... У Артёма и с глазами, и с ногтями, и с зубами всё было в порядке. Значит, подмышки. Бред. Только в подмышки он людям не заглядывал. Он посмотрел на замерших в ожидании жильцов, вздохнул, развёл руками. – Умный дядя с телевизора потребовал проверять подмышки, так что... Артём устало вздохнул, застонал даже. – Ещё один злоебучий «признак», – Дмитрий в ответ только пожал плечами. Снова. Подмышки у мужчины оказались, как и ожидалось, самые обыкновенные – мужицкие, волосатые и цветочками не пахли. Есенин снова натянул рубашку и уселся обратно, недовольно уставившись в книгу. Его можно было понять. Дмитрий в ожидании взглянул на парнишку в куртке, вопросительно кивнув. Обнимающий колени Евгений внимание к себе заметил не сразу – он смотрел куда-то в стену, мелко подрагивая и методично кусая и без того истерзанные губы. В их уголках скопилась кровь. Когда спустя несколько мгновений он всё же перевёл взгляд на хозяина дома, тусклые глаза слегка расширились. – И-извините, что Вы сказали? – переспросил юноша, неуклюже вставая и слизывая кровь с губ. – Какой п-признак? Мужчина потёр переносицу двумя пальцами, несколько смущённый необходимостью повторять просьбу. Ей богу, как будто бы он извращенец какой-то. Чёртов телевизор, чёртовы репортёры и чёртовы КЧС-ники, чтоб их... – Подмышки нужно проверить, – всё же повторил он. – Извини, что дёргаю. Мир сходит с ума, мы вместе с ним. Ты можешь как-нибудь... – Дмитрий повертел в воздухе руками, как бы обозначая слои одежды на тощем теле парня. – Это быстро. Бледные губы Жени сжались в узкую щёлочку. – Я не буду... Снимать куртку, – на удивление чётко, даже слегка резко ответил он, зверьком глядя на мужчину. Такой категоричный отказ на необычную, но вполне безобидную просьбу не мог не удивить даже Артёма, едва успевшего вновь погрузиться в чтение. – Можешь выгнать... Но снять не могу. Дмитрий покачал головой, беззвучно вздыхая. – Слушай, я не собираюсь тебя срамить перед всеми или смеяться над тобой. Я понимаю, ты не в восторге – как и я, – но мне только подмышки посмотреть... – мужчина уже и сам кусал губы от неловкости ситуации. – Да и выгонять я тебя не планировал. Ты тихий, мирный, спокойный жилец, никому вреда не чинишь. Если хочешь, мы попросим Есенина выйти. Я правда ни на что кроме подмышек смотреть не буду. – Дмитрий пытался звучать ободряюще, хоть и с трудом понимал, почему парню так сложно хоть на минуту лишиться одежды. Разве что он на самом деле не Евгений, а Евгения, и под одеждой прячет женскую гру- да нет, бред какой-то. Зачем женщине притворяться мужчиной? Он, конечно, читал о том, что раньше некоторые девушки парнями одевались, чтобы получить недоступное им тогда образование, но к чему подобное в настоящее время и реалиях апокалипсиса, когда всем всё равно? Да и голос у Жени мужской. Глаза у парня забегали по комнате, словно немые стены старого дома могли даровать ему желанное укрытие – Дмитрий бы не удивился, если бы Евгений предпринял попытку просочиться за шкаф, как мышь. – Но на мне столько одежды... А мне всё равно х-холодно, – попытался отвертеться он, стуча зубами. – Что будет, если я сниму её? Наверное, п-попросту умру... – юноша обнял себя за плечи, с силой сминая израненными пальцами скрипнувшую куртку. На это было больно смотреть. – Пацан, ну ты чего, хорош сиськи мять, – вклинился в разговор бас Есенина, вставшего с дивана, и Евгений вздрогнул. – Засунем тебя потом под горячий душ. Хозяин тебе что-нибудь поесть отстегнёт, правда, Дмитрий? Тот задумчиво кивнул. – Если ты просто стесняешься, я и вправду выйду. Постою за дверью, вы меня потом позовёте, всё равно ноги затекли. – С этими словами Артём, поводя хрустнувшими плечами, пригнулся перед дверным проёмом и вышел в коридор, аккуратно притворив за собой дверь. Дмитрий остался наедине с замёрзшим парнишкой. Казалось, тот теперь трясся несколько сильнее. Стало ещё более неловко. «Господи, я уже двадцать минут умоляю парня раздеться, чтобы заглянуть ему в подмышки», – мысленно содрогнулся мужчина, внешне стараясь держать лицо. Хозяин дома он или кто? Мужик он или... – Есенин дело говорит, от одной минуты без куртки ничего не случится, – нарушил повисшую тишину он и прокашлялся. – Я потом тебе плед найду. В кладовке была стопка, старых таких, колючих. В клеточку. Что страшного может случиться? Евгений медленно опустил взгляд. Как же холодно... – Я... Я чуть-чуть п-приспущу, – в конце концов едва слышно пробормотал он, стягивая куртку и свитер с одного плеча. Спустя несколько секунд неловкой возни и попыток высвободить руку из обоих рукавов одновременно, в тёплом свете гостиной наконец показалась бледная, дистрофически тонкая посиневшая конечность. Юноша медленно поднял руку, наконец демонстрируя этот злосчастный вид на одну из подмышек. Едва не поперхнувшись от разлившегося по комнате аромата немытого тела, Дмитрий только сдержанно вздохнул. – Беда бедовая, – пробормотал он, сокрушённо разглядывая несчастную подмышку. Без волос, зато с какой-то экземой на всю подмышечную впадину; нездорово-красная кожа отслаивалась желтоватыми струпьями. Очередной признак Гостя. И всё сходится на этом несчастном мерзляке. Наблюдая, как парень зябко натягивает рукав обратно, Дмитрий устало смахнул пот со лба. Жара под тридцатник, дома духота, хоть в холодильнике живи. А этот... видимо, сам себе холодильник. – Если я тебе воду горячую настрою в ванной, ты помое... погреешся там? – спросил мужчина, с жалостью глядя на это трясущееся создание. Гость он или нет, жалко его было до чёртиков, и даже если придётся выгнать, надо хотя бы в порядок привести... – Давай, ты мыться, а я пледы искать. Забились? Евгений помолчал несколько секунд, не спеша отвечать на не слишком тактичный вопрос. – Хорошо, – наконец выдохнул он, привычно обвивая руками собственные плечи.

***

Ванная комната в этом доме была совсем не большой. Слегка запотевшее от тепла льющейся в ванне воды зеркало отражало честь узкого помещения и стоящего перед ним человека. Впрочем, человека ли? Евгений рассматривал себя. Куртка и шарф бессмысленной грудой лежали на полу. На худом, дрожащем от внутреннего холода теле остался только свитер. А из под него... Из под него шёл никому не слышный гул. Гул смерти, холода, одиночества и пронизывающей пустоты. Парень чувствовал, что здесь, в этом гостеприимном убежище, ему не остаться. Возможно, было бы лучше уйти самому. Под покровом ночи... Или посреди дня. Однажды он всё равно исчезнет; его прожжёт насквозь либо пустота, либо солнце, либо пуля. Непослушными пальцами он подхватил подол свитера, начиная медленно, мучительно медленно поднимать колючую ткань, чтобы снять его через голову. – Вот ты где! – раздался за спиной парня прокуренный голос Есенина, и Женя вздрогнул, судорожно одёргивая свитер обратно. Артём без предисловий ввалился в ванную комнату, пригнувшись, чтобы влезть в дверной проем. – Ну как, мелкий, не зассал в итоге? – пробасил он, добродушно улыбаясь. – Ты не обижайся на Диму, если он где палку перегибает. Я видел, он пошёл в кладовку рыться, плед тебе искать. Ему девчонка маленькая даже помогать пошла, когда тот ей сказал, что дядю в куртке согреть надо. Видишь, как ты всем нравишься, пацан. – Мужчина скользнул пытливым взглядом по помещению, заметив сброшенную на пол куртку и шарф. – Неужели до ванны созрел? Похвально, похвально... От чужого, живого голоса полотно мрачных мыслей разрывается в клочья. Парень поднял голову, чтобы встретиться взглядом с добрыми глазами Есенина в отражении. – Я... Д-да, да, – невпопад пробормотал он, содрогаясь от боли и ужаса при мысли о том, что жизнь этого мужчины чудом не оборвалась лишь по причине того, что он не успел раздеться. – Мне.... Очень жаль, что я доставляю с-столько хлопот, – едва слышно вздохнул Евгений, пытаясь выкинуть из головы яркие образы неслучившегося события. Мужчина же с хриплым смешком преодолел расстояние в один шаг длинных ног и невозмутимо похлопал парня по плечу своей тяжёлой медвежьей лапой, из-за чего тот ощутимо вздрогнул от неожиданности. – Бросай так думать, пацан. Дают – бери. Не хотели бы помочь, то и разговоров бы нихуя не было, сразу за дверь. А так... – он пожал худыми плечами, снова ободряюще улыбнувшись, от чего вокруг глаз расползлись добрые морщинки. – Ты давай главное, не раскисай. Вылечим тебя как-нибудь, что там у тебя... анемия, не знаю. Ты не обследовался? Евгений был уверен, что этот человек был доверху наполнен теплом. Да, порой он казался ужасно угрюмым и неприветливым, однако... За то короткое время, что им удалось просуществовать в одном помещении, в той гостиной, не было ни одного момента, когда парню становилось холоднее обычного. Мороз под кожей всё ещё был мучительным – от нескончаемой дрожи болела каждая мышца, сводило спину и плечи, ломило руки, отнимались пальцы – но если прежде внутренний холод крепчал с каждым днём, то с момента его появления в этом доме хуже пока не становилось. Он понял, что вновь погрузился в свои мысли, попросту не расслышав последний вопрос. Не найдя варианта лучше, Женя просто кивнул, надеясь, что такой ответ впишется в контекст вопроса. – Да? И что? Анемия? – Есенин тут же понимающе покивал, похлопал по плечу ещё пару раз. – Кормить тебя надо. Пойду... спрошу, что тебе можно дать. Пригоняй потом на кухню, я тебе макарон с тушёнкой пожарю, доходяга, – с кривой, но доброй улыбкой мужчина напоследок потрепал парня по чумазым волосам. – Давай, малец. Бегом под душ. И голову помой, – добавил он беззлобно, обтерев ладонь о брюки. – Конец света – концом света, а гигиена и обед по расписанию. Как только тот, не ожидая ответа, наконец выходит за дверь, проходит ещё несколько секунд молчания. Евгений молчит. Стены молчат. Даже едва слышно жужжащая лампа становится тише. Шумит только горячая вода, всё это время льющаяся в ванну и уже заполнившая тесное помещение клубами пара. Из зеркала на него смотрит растерянное лицо со взъерошенными волосами, некоторые пряди которых торчат из общей массы, словно усики насекомого. Очень... Забавное зрелище. Да, правда, забавное. И от этого вида тонкие губы отражения изгибаются в лёгкой улыбке.

***

Дмитрий, тем временем, успешно откопал плед, и не один – целых три, колючих и в клеточку. Дочка соседа, что вызвалась помогать, отважно ухватила один и понесла в гостиную, попискивая от кусачей шерстяной материи, колющей детскую кожу даже через платьице. Мужчина последовал за ней, таща на себе остальные два. Поняв, что парнишка всё же отправился мыться, Дмитрий испытал толику гордости – неизвестно, как долго тот не принимал душ, и приятно быть тем, кто разорвал этот порочный круг загрязнения. Он вытащил из кладовки коробку с отцовской одеждой, которая, хоть и была ему самому по размеру, несла слишком много неприятных воспоминаний. Вытащив оттуда толстый свитер из верблюжьей шерсти и тёплые брюки, Дмитрий постучал в дверь ванной. Услышав робкое «в-входите», он занёс чистую одежду к до сих пор не успевшему раздеться парнишке, сложил стопку на стиральную машину. – Это – надеваешь, – ткнул он пальцем. – А это всё, – он жестом указал на одежду парня, – в стирку. Наденешь когда высохнет. Понял? Получив в ответ крошечный кивок, мужчина удалился, закрыв за собой дверь, и отряхнул руки. Он становится мамкой детского сада. Группа «ромашки». Долбонашки. Ещё только утро, а он вымотался в хлам... впрочем, у него же теперь другой режим. Ебанутый. Нужно проверить оставшихся жильцов... найти бы силы. Он заглянул в гостиную, увидев там сидящих на диване Наталию с Настенькой, рисующих что-то на найденной в столе бумаге. Открывшаяся ему в дверном проёме картина выглядела достаточно умиротворённо – девочке явно было хорошо рядом с уверенной, мудрой женщиной, а та смотрела на неё со спокойной нежностью, задавая вопросы о рисунке и хваля за старания. Ванная комната была занята, а на кухне обнаружился согнувшийся над плитой Есенин, самостоятельно раздобывший на полках тушёнку и макароны. А, к чёрту. Осторожно прикрыв дверь, Дмитрий отправился в спальню, намереваясь проспать до вечера.

***

Когда в свои права вновь вступила ночь – уже седьмая по счёту – мужчина не был уверен, готов ли он к любому варианту развития событий, уготованному новой луной. КЧС? Ему некого отдавать. Вернее, никого он не намерен отдавать. Новые люди? Он не хочет никого больше впускать. Никого? Это странно и неправильно. Бледный? Дмитрий чувствовал, что тот где-то рядом. Не видел глазами, не слышал ушами, но ощущал, что это странное затишье должно быть обусловлено чем-то конкретным. Мужчина в очередной раз замер у окна, вглядываясь в негостеприимный сумрак. Интересно, по прежнему ли люди выходят по ночам, как в первые дни? Сидят ли подростки во дворах, распивая дешёвое пиво и смакуя свою единственную молодость? Он посмотрел на круглый лик мертвенно бледной луны, невольно проводя аналогию с тем существом, что приходило к нему в начале всего этого ада. Кто он? Живая, мыслящая опухоль в изуродованном теле человека? Нулевой пациент? Разумный паразит, нацепивший на себя кривую людскую личину? Посланник мира мёртвых? Инопланетянин, в конце концов? Задумавшись, мужчина вздрогнул, когда раздался стук. Он узнал его. Не громкий, не отчаянный. Вежливый. Чёткие, звонкие удары сухими костяшками по дереву. Тук. Тук. Тук. Словно кто-то мерно отсчитывал секунды до того момента, как Дмитрий подойдёт к двери. Он медленно, будто во сне, в котором разучился ходить, направился к источнику звука, не сводя глаз с дверной ручки – словно боялся, что та медленно повернётся, и дверь откроется с противным скрипом, впустив ночного Гостя внутрь. – Я знаю, ты там, – прозвучал за дверью знакомый голос, тут же нашедший отклик в его напрягшемся теле – лёгкая дрожь и разлившийся по венам жидкий азот. В этом голосе не было ни угрозы, ни злобы. Лишь спокойная, удовлетворённая констатация. – Долго ждал? Дмитрий молчал, глядя в глазок и прижав ладонь к шершавой деревянной поверхности двери. Казалось, он может почувствовать давление огромной сущности, стоящей по ту сторону. – Тебе интересно, почему никто не приходил? – не дожидаясь ответа спросил Бледный, улыбаясь. – Никто не нарушил твой покой, не вторгся в твой маленький, уютный мирок. Мужчина шумно выдохнул, стискивая зубы. Он уже знал ответ. – Они все ушли. Или я их… уговорил, – голос продолжил, и в его интонации проскользнула тень чего-то, отдалённо напоминающего удовлетворённую усмешку. – Некоторые... были весьма настойчивы. Но я объяснил. Доходчиво. Дмитрий сглотнул горький комок в горле, пытаясь заставить себя выдавить хоть слово. Он понял, о чём речь. Вспомнил изуродованные трупы за окном. Он ведь даже не слышал криков, когда они умирали. Никто не слышал. Они даже не успели закричать. – Почему? – наконец прошептал он, глядя на довольную ухмылку Гостя через дверной глазок. Тот, казалось, сиял от удовольствия. Словно изводить хозяина дома было для него высшим наслаждением. За дверью послышался тихий, хриплый смешок, от которого у Дмитрия свело пальцы на ногах. – Жаль, что не нашёл тебя чуть раньше. Тогда бы и в первые дни никто не пришёл, и ты был бы совсем один, – проигнорировал вопрос монстр, продолжая растягивать жуткий монолог. Чёрт возьми. Он надеялся, пусть надежда и была эфемерной, что просто надумывает; хоть и знал, что его Бледная смерть однажды постучится в дверь. А на самом деле... Она каждую ночь стояла прямо за стенами его дома, в кромешной тьме. Наблюдала, ждала. И именно его присутствие не пускало сюда ни людей, ни других, более мелких хищников. От этой мысли стало физически дурно – он был под колпаком. Словно в аквариуме. Его уединенный дом буквально превратился в клетку из Зазеркалья, внутри которой вместо зверя сидел он, человек, а самый крупный и страшный зверь пристально наблюдал за ней снаружи. – В любом случае, я всё ещё не один, – выдавил он, и его голос дрогнул. Является ли это преградой для жуткого существа, в одиночку жестоко расправившегося с несколькими вооружёнными агентами КЧС? Что Бледному стоит просто выломать дверь и так же расправиться с каждым человеком в его доме, включая его самого? Странное, неясно, кем придуманное и не внушающее чувства безопасности правило нападать лишь на тех, кто находится в одиночестве? Бледный издал тихий, растянутый вздох, больше похожий на шелест мёртвых осенних листьев. – Знаю, – просипел он. Его голос потерял насмешливый оттенок, став почти задумчивым. – Слышу стук сердец в твоих комнатах. Но скажи, тебе понравилось быть под моей защитой? Все эти ночи. Дмитрий почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Что ж, теперь он знал, что всё это время был под защитой. В его дом не постучался ни один подозрительный человек, ни один сотрудник КЧС, требующий отдать людей, за которых он, как хозяин дома, нёс ответственность. Но это знание не принесло облегчения в привычном смысле. Это было похоже на то, как если бы тебе сказали, что смертельно опасный паук, живущий в твоей комнате, все это время поедал муравьев, ползающих по твоей коже. Слабое, растерянное облегчение, тут же отравленное ужасом и осознанием полной, тотальной зависимости от странной воли этого существа. На негнущихся ногах он бессознательно отступил от двери. Его ненавистная крепость больше не принадлежала ему. Она была его тюрьмой, а этот... этот страж у двери — и его охранником, и его палачом. Он посмотрел на массивную деревянную дверь, на тяжелые засовы с ясным пониманием, что они ничего не значат. Для того, что стояло снаружи, они были не преградой, а лишь тонкой обёрточной бумагой на новогоднем подарке, которую можно было порвать в любой момент. И они оба это знали. – Ты не бойся, – голос Бледного теперь показался ближе, словно тот наклонился к самой двери, и противно поскрёб ногтями дерево. – Сиди в своём гнёздышке. Цени мою заботу и то, что тебя пока... никто не трогает. – Чего ты хочешь? – выдохнул Дмитрий, не в силах сдержать дрожь в голосе. Последовала пауза, наполненная тихим, свистящим дыханием, которое показалось мужчине странно... томным. – Я видел тебя по ночам. Через окно, – Дмитрий замер, вспоминая те ночи, когда он стоял у стекла, подняв жалюзи и вглядываясь во тьму. Тогда он был уверен, что смотрит в пустоту; оказалось, что пустота смотрела на него в ответ. – Ты... понравился мне, – хрипло продолжил Бледный, и в его сиплом шепоте прозвучала неуклюжая, жуткая нежность. – Сидишь один. Всегда одинокий, даже если рядом есть другие люди. Одиночество в толпе – твоё проклятие. Как и моё. Только ты – там, внутри. А я – снаружи. – Он снова поскрёб ногтями дверь, на этот раз, казалось, почти ласково. – Мне понравилось охранять твой покой. Никто извне не посмеет тебя побеспокоить, пока я здесь. Понравился?! Ворочая новую информацию в голове, мужчина ощутил, как почва уходит из-под ног, и невольно облокотился на дверь. Отрицание, страх, отвращение — всё смешалось в тугой клубок, вырвавшийся наружу острым, ядовитым смешком. Осознание расползалось очагом холода в груди непозволительно долго, прежде чем Дмитрий понял пугающую суть. Это не была охота или попытка свести его с ума. Это была... привязанность. Какая-то чудовищная, извращенная, но привязанность. Странной волей судьбы он стал объектом внимания самого опасного существа в этом новом мире, и это внимание было страшнее любой внезапной атаки, а дверь здесь действительно не играла никакой роли, являлась лишь формальностью, которой Гость по какой-то причине придерживался. Он уже присвоил этот дом, даже не заходя в него. – Понравился? – его голос сорвался на высокой, почти истерической ноте. – И что, будем теперь встречаться? Ты будешь приносить мне кости и оторванные бошки вместо цветов и скрежетать у двери вместо серенад? – Он не мог остановиться. Страх выворачивал наружу всё его едкое, отчаянное остроумие. – Извини, но я не ищу... отношений. Особенно таких... прочных. Ты ведь, я смотрю, не склонен к расставанию. – Из-за двери донёсся странный звук — нечто среднее между шипением и булькающим смехом. – Твой голос... он острый, колючий. Мне нравится, – с нескрываемым удовольствием отметил Бледный, и Дмитрий сглотнул. Его сарказм, его единственное оружие, оказался более, чем бесполезным. Более того, он, кажется, только раззадорил... это. – Ладно. Прекрасно. У тебя странный вкус. Но объясни тогда, в чём суть этих... свиданий? Ты стоишь снаружи, я сижу внутри, и мы беседуем через дверь до скончания времён? – нервно усмехнулся мужчина, в красках представив всё перечисленное. Какой же бред и абсурд. Однако он всё ещё не понимал сути этой «привязанности». Если Бледный не собирается входить и даже не требует себя впустить, какого рода удовольствие ему доставляет еженочное бдение под стенами его дома? – Пока... да, – послышался тихий ответ. – Мне просто нравится знать, что ты там. Дмитрий бессильно опустился на пол, прислонившись спиной к двери. Вероятно, пока что он был в сравнительной безопасности, но в то же время, это была самая изощренная ловушка, в которую он мог когда-либо попасть. И он, со своим острым языком, сам потихоньку помогал захлопнуть её крышку. – Замечательно, – прошептал он беззвучно. – Значит, ты мой личный страж. А я что? Твой... питомец? – он хохотнул, нервно, почти истерически. В ответ голос за дверью стал ещё ближе, будто Бледный опустился на пол, отразив его, Дмитрия, положение, и прильнул губами к щели между дверью и косяком. Дверь застонала от веса навалившейся на неё снаружи туши, и мужчина вздрогнул, услышав чужой голос над самым ухом. – Если тебе так угодно, – хрипло мурлыкнул Гость, и мужчина с большей охотой провалился бы сквозь землю, чем продолжал ловить себя на беспричинной дрожи от этого странного тембра и приторно-сладких интонаций. Упырь, чтоб его. Но ведь и его никто за язык не тянул, когда он предлагал вариации того, как обозвать этот нелепый союз. – Всегда хотел завести себе зверушку. Твоя кандидатура на эту роль мне вполне по душе. Дмитрий закрыл глаза, как сквозь толстую вату слыша собственный нервный смешок. – Надо же... Ты смеёшься. В пасти у зверя, – тут же довольно протянуло существо за дверью, словно бы нарочно растягивая гласные, густой патокой вливая слова в уши сидящего на полу Дмитрия. Тот судорожно стиснул виски пальцами. Голова кружилась от напряжения и абсурдности происходящего. – Я не смеюсь, я пытаюсь сохранить рассудок, – вяло огрызнулся он после небольшой паузы. – А он, между прочим, уже даёт трещины. От твоего... общества. – Рассудок переоценён, – послышался невозмутимый ответ. – Он мешает видеть вещи такими, какие они есть. Ты боишься меня. Но разве я сделал тебе что-то плохое? Я лишь... присутствую. – Ты ходишь вокруг моего дома, пугаешь и убиваешь людей, которые к нему подходят, а дверь трещит как фанера просто от того, что ты на неё опираешься, – голос Дмитрия снова сорвался. – Как по-твоему, это нормальное соседское общение? – А что есть норма? – парировал Бледный, будто бы обволакивая кипящее возмущением сознание мужчины своим спокойным, тягучим голосом. – Там, за пределами твоего дома, люди стреляют друг в друга, подозревая, что сосед – не человек. КЧС забирают всех подряд и не возвращают. А здесь... тишина. Покой. И мой... интерес. Разве это не лучшая из возможных реальностей для тебя? Дмитрий медленно выдохнул, пытаясь унять какого-то чёрта сбившееся дыхание. Самое страшное было в том, что в словах существа была своя, хоть и извращённая, логика. За эти несколько дней загадочной изоляции от всего мира он успел пережить панический страх сойти с ума от непонимания происходящего, успел привязаться к своим ничего не подозревающим жильцам, позволить себе хрупкую надежду на то, что никто не заберёт их в пугающую неизвестность, откуда никого ещё не возвращали. А теперь... теперь с ним разговаривало само воплощение безумия, и это безумие предлагало ему сделку. – И сколько это продлится? – спросил он, и его собственный голос прозвучал до противного устало и покорно. – Твоё... присутствие. Твой интерес. За дверью наступила тишина, такая долгая, что Дмитрий уже подумал, не ушёл ли его странный страж. Но потом послышалось шуршание и скрип застонавшего от чужого веса порога, будто огромное тело слегка сместилось, устраиваясь поудобнее. – Пока не станет скучно, – наконец медленно проговорил Бледный. – Или пока... ты не захочешь выйти сам. Или впустить, – по спине Дмитрия прокатилась волна колких мурашек. – Я никогда этого не захочу, – хрипло выдохнул мужчина, обнимая колени. – Никогда – это очень долгое слово, – прошелестел голос. – Одиночество за стенами и одиночество внутри них... они разные. Первое я тебе подарил. Второе... знакомо тебе и без меня. И мы посмотрим, захочешь ли ты его прервать. Дмитрий промолчал. Он чувствовал себя пленником, но не в классическом смысле. Его тюремщик не требовал повиновения, он требовал... его сущности. Его страха, его сарказма, его отчаяния, его... собственного, ответного интереса. Он питался ими. И, похоже, был готов ждать, пока его пища не созреет окончательно, сварившись в собственном соку противоречивых эмоций. – Ладно, – тихо сказал Дмитрий, больше самому себе. – Ладно. Это дурацкое слово сквозило безвыходным смирением с новым положением дел, отозвавшись странным, рокочущим звуком с той стороны двери – кажется, это было одобрение. Слово было белым флагом, выброшенным в разгар войны, которой, по сути, и не было. Какая, к чёрту, война, когда сторона «агрессора» даже не пытается штурмовать крепость, а просто сидит в осаде, наслаждаясь видом её стен? И как Дмитрий может возмущаться, пока ему не причиняют вреда? Он подумал, что с осознанием присутствия Бледного даже тишина за дверью начала казаться иной, не такой, как прежде, когда он считал, что снаружи нет ни души. Она больше не была пустой и гнетущей – напротив, стала наполненной чужим пристальным вниманием, жадно ловящим любые признаки жизни в едва слышимых звуках изнутри. Это внимание имело свой вес и вкус, казалось, даже запах – горьковатый, оседающий пыльной сухостью на языке. Хотелось психануть, уйти, спрятаться, но не найдя сил прервать эту странную, больную идиллию, Дмитрий так и остался сидеть на полу в прихожей, откинувшись спиной на дверь, разделявшую его от навалившегося на неё по ту сторону Гостя. Он чувствовал каждый напряжённый мускул своего тела, каждую дрожащую жилку на закрытых веках. Прислушивался к звукам собственного тела, которые теперь казались непозволительным принятием, позволением, словно лишь разрешая своему сердцу биться, он давал странному существу право его слушать. – Ты ещё там? – наконец тихо спросил он, нарушая это странное молчание. – Конечно, – тут же послышался шёпот. Близко. Слишком близко. Будто губы говорившего почти касались дерева, и голос проникал сквозь щели, разбегаясь насекомыми по коже. Дмитрий сглотнул. – И что ты делаешь? – Слушаю твоё дыхание. Я раньше и не думал, что у нас на двоих с тобой одно лишь дыхание, – Бледный тихо усмехнулся. – Стук твоего сердца. Оно сейчас забилось чаще. Ты боишься? – Я пытаюсь понять, – Дмитрий провёл дрожащей рукой по лицу, ощущая влажный пот на висках, жар под кожей распалёных чем-то щёк. – Что ты вообще из себя представляешь. Говорят, вы... Гости... это бывшие люди. Это правда? За этим вопросом последовала очередная пауза, и когда голос зазвучал снова, в нём появилась странная, отдалённая нота. – Память... как старая фотография. Выцвела. Остались лишь цветные пятна. Чувства. Страх, растерянность. Тёплая земля во рту, в которой что-то шевелится и живой плотью вкручивается в горло. И боль. – Боль? Какая боль? – рассеянно переспросил мужчина, глядя в потолок. Надо же. Штукатурка потрескалась, рассохлась от жары, словно это был не жилой дом, а старая заброшка. В полумраке это выглядело особенно жутко и мрачно. – Когда кожа становится тесна. Когда кости тянутся к луне, а разум... разум размазывается по стенкам черепа, как мокрая глина, складываясь в новое понимание собственного существа. Он пытается держаться за то, что было прежде. За имя, за лицо. Но всё это медленно уходит сквозь пальцы. Совсем не сложно, если тебе интересно. Быстро и легко. Остаётся только... голод. Дмитрий почувствовал, как по спине пробежали мурашки. А что, если это был не монстр из страшной сказки? Что, если это было нечто гораздо более чудовищное – бывший человек, застрявший в агонии вечного голода на границе жизни и смерти? Или бывший человек, добровольно ставший монстром, даже без борьбы за собственное прошлое «я»? – А что... что с тобой случилось? В начале? Ты же был... как я. Бледный вздохнул, сипло выпустив из лёгких противно-тёплый ночной воздух. – Я стучался в двери, – его голос теперь стал тише, почти мечтательным. – Умолял. Меня не пустили. Потом... потом пришло солнце, и я закопался в землю. Она была тёплой и слегка влажной. А потом... я проснулся. И всё изменилось. Дмитрий представил это. Парня, не старше себя, в панике зарывающегося в землю, чтобы спастись от палящих лучей. А потом... происходит что-то страшное. Заражение? Изменение? И безобидный юноша пробуждается в этом вытянутом, костлявом теле, с разумом, затуманенным чужим голодом. Или изменения проходили медленно, мучительно, выламывая кости и растягивая хрупкую кожу до неузнаваемости? Блять, нет, нельзя чувствовать жалость к своему мучителю. Это поставит крест на остатках его здравого рассудка, пустит гниль по фундаменту сознания. – И этот голод... он на людей? – И на одиночество, – добавил Бледный, и в его интонации снова просочилась та жуткая, одержимая нежность. – На тишину в доме, где лишь одно сердцебиение. На отчаяние тоскующей в клетке собственного тела души, которое витает в воздухе, как сладкий дым. Ты... ты пахнешь им. С самого начала. Несмотря на то, что, к сожалению, не один. Дмитрий тихо хмыкнул. Так вот в чём дело. Он был не просто случайной жертвой; он был идеальной добычей. Затворник, мизантроп, добровольно заперевший себя в четырёх стенах. Он сам создал для себя эту ловушку годами раньше, ещё до того, как солнце стало убивать. И даже теперь, когда в этих четырёх стенах были другие люди, тварь почувствовала суть хозяина дома, нашла желаемую цель и изменила своим принципам, желая... желая что? – Значит, я... приманил тебя? Своим образом жизни? – недоверчиво уточнил он, пытаясь собрать очередной пазл в своей утомлённой голове. – Можно и так сказать, – спокойно ответил Бледный. – Ты был самым ярким огоньком в ночи. Таким одиноким. Таким... вкусным. Дмитрий почувствовал тошноту. Выходит, он был не жертвой обстоятельств и несправедливости судьбы. Он был соучастником собственной гибели. Даже до того, как начался апокалипсис. Или нет? Какого чёрта он должен винить себя в том, что какой-то мутировавший маньяк нашёл в нём что-то интересное? Нельзя винить жертву в совершённом преступлении, даже если жертва – он сам, а преступление пока не произошло. – Ты снова молчишь, – голос снаружи прозвучал тише, почти ласково. – Я тебя напугал? Я не хотел. Просто хотел быть честным. Честность нынче на вес золота, верно? Дмитрий сглотнул ком в горле. Нельзя молчать. Молчание было согласием, признанием поражения, смирением. И его острый язык, пусть и отравленный страхом, казался последним рубежом обороны. – Не «напугал», – прошипел он в щель. – До чертиков перетрахал. Есть разница. Или у тебя с восприятием тоже проблемы, как и с... ну, со всем остальным? – запнулся он, не найдя слов для подходящего оскорбления. Имеет ли он право оскорблять существо, не по своей вине и воле прошедшее столь ужасающую метаморфозу тела и, вероятно, разума? Из-за двери донёсся тихий, довольный смешок. – Острый, колючий. Как ёжик. – Ёжики хоть милые, – пробормотал Дмитрий, дрожащими руками вытягивая из кармана пачку сигарет. Она подходила к концу, и он досадливо цокнул языком, но всё же прикурил. С первым вдохом дым ударил в горло, защекотал лёгкие, принося призрачное успокоение. Микроскопическая доза чего-то нормального и привычного в такой сюрреалистический момент была глотком свежего воздуха, пусть это и была доза горького никотина. – А ты лучше, – последовал мягкий ответ. – Ты... интересный. Дмитрий чувствовал пронзительную беспомощность, осознавая, что Бледный ловит его каждое слово, наслаждается самим звуком его голоса, самой его реакцией. Он не требовал ничего, кроме этого – сидения по разные стороны двери и странной беседы. Но чем больше мужчина говорил, тем яснее им осознавалась неприятная правда. Его слова, его сарказм, его отчаяние – всё это было лишь утверждением власти существа, пришедшего по его душу. Оно хотело, чтобы он говорил, язвил, боялся, и позволяя себе всё это, мужчина просто невольно потакал его желаниям. Он затянулся, выпуская струйку дыма в темноту прихожей, и закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на знакомом горьковатом вкусе, на жжении в лёгких. На чём-то реальном. Но эта реальность исказилась в следующую же секунду, когда снаружи послышался тихий, протяжный звук — не вздох, а скорее целенаправленное втягивание воздуха, глубокое и внимательное. – Снова куришь, – прошептал Бледный. – Чувствую... дым. Твой дым. – Дмитрий замер с сигаретой на полпути ко рту. – Он пахнет тобой, твоим теплом. Я вдыхаю его, а ведь он был внутри тебя. Голова у мужчины закружилась сильнее, чем от самой крепкой затяжки, а по лицу прокатилась жаркая волна. К своему ужасу, он почувствовал себя... странно обнажённым. Будто кто-то прикоснулся к его лёгким изнутри, не спросив его разрешения. – Прекрати, – выдавил он, и голос его дрогнул не от страха, а от странного, ошеломляющего и совершенно неуместного смущения. Как эта тварь смела фетишизировать воздух, которым он дышал? – Почему же? – голос за дверью прозвучал искренне недоуменно, и вместе с тем почти мечтательно. – Он тёплый. Он часть тебя. Мне нравится. Дмитрий с отвращением посмотрел на тлеющий кончик сигареты. Рука сама по себе потянулась потушить её, но он не сделал этого. Продолжил курить, просто из упрямства. Глубоко, нервно. И с каждым новым выдохом отчётливо слышал этот тихий звук снаружи – вдыхание, поглощение, наглое присвоение его, Дмитрия, дыхания. Он курил, а чудовище у его порога дышало им. Вдыхало частичку его тревоги, его жизни. Не такого мужчина ждал от контакта с нечеловеческим созданием, не этого интимного акта взаимовыгодного обмена, когда он получал свою дозу никотина, а Бледный — свою дозу Дмитрия. Казалось, словно его личное пространство, и без того ограниченное площадью его отрезанного от внешнего мира дома, теперь съёжилось до размеров его собственного тела. И даже так Бледный умудрялся нарушать его, даже не прикасаясь. – Прекрати так дышать, – пробормотал он, тупо глядя на тлеющий конец. – Это жутко. – Дышать – значит жить, – послышался тихий, логичный ответ. – А ты сейчас так ярко и вкусно живёшь. Дмитрий с силой раздавил догоревший окурок подошвой ботинка. За дверью незамедлительно послышался разочарованный выдох. – Жаль. Он был вкусный. – Ты съел мой дым, – констатировал Дмитрий с плоской, опустошённой интонацией. – Поздравляю, мы достигли нового дна. – Дно – это только начало, – философски заметил Бледный. – Когда ты на дне, можно только копать глубже. Или ждать, пока кто-то докопается до тебя. Мужчина обхватил голову руками, пытаясь собрать в кучу обломки своего рационального мира. Монстры должны быть монстрами. Они должны ломать двери, рычать, пускать слюни и обматываться кишками убитых жертв, а не вести дурацкие философские беседы, щеголяя цитатами из песен и не... не вдыхать твой сигаретный дым с наслаждением гурмана. – Что ты хочешь услышать? – спросил он наконец, и в его голосе сквозь усталость пробивалось отчаяние. – Чего ты ждёшь? Я уже рассказал тебе всё, что думаю. Я здесь сижу, разношу себя на атомы, а ты... ты просто слушаешь и принимаешь каждый мой звук на свой счёт. Как записывающее устройство или коллекционер. Какого чёрта? – Коллекционер, – задумчиво повторил голос за дверью. – Да. Мне нравится. Я коллекционирую... тебя. Твои слова. Твой страх, твой гнев, твой дым. Каждый кусочек жизни, который ты даришь пространству, становится моим. Дмитрий фыркнул, позабавленный возникшей мыслью, порождённой отчаянно защищавшимся от стресса сознанием. Если он насрёт на порог, этот кусочек жизни Бледный тоже присвоит? – Отлично. Значит, я – твой личный радио-подкаст. «Ежедневный Дмитрий: трансляции из ада». У тебя есть планы на завтрашний выпуск? Может, я буду рассказывать, как чистил зубы? Или как смотрел в потолок? Ты же не пропустишь ни одной детали, верно? – Каждая деталь важна, – послышался безмятежный ответ. – Особенно тихие моменты. Когда ты просто сидишь и думаешь. Обо мне. Я ведь прав? Дмитрий сжал зубы. Он был прав. Даже в тишине, даже когда он пытался думать о чём-то отвлечённом, мысль о том, что ТАМ, за дверью, КТО-ТО есть, кто слушает, кто ждёт, – это навязчивое присутствие разъедало его мирную реальность, как кислота. А правду ли говорят, что серная кислота на вкус сладкая? Даже если дело в том, что мозг получает хаотичную информацию от умирающих рецепторов, которую может интерпретировать как сладость, в контексте происходящего мысль казалось забавной. – Я думаю о том, как бы тебя прикончить, – мрачно солгал он. Если он больше не может убедить себя в том, что испытывает к своему "стражу" категорически агрессивные эмоции, нужно было попытаться убедить в этом хотя бы самого Бледного. – И как? – мужчина с досадой услышал в голосе Гостя неподдельный, почти детский интерес. Этот засранец даже не пытался сделать вид, что испугался. – У тебя есть план? – Пока нет. Но я работаю над этим, – упрямо заявил он, поджимая губы. – Хорошо, – легко согласился Бледный. – Работай. Мне нравится, когда ты сосредоточен. Дмитрий снова зажёг сигарету. Назло. Или, может, просто потому, что это было единственное, что он ещё мог контролировать. Он затянулся, намеренно громко выдохнув дым в сторону двери. – На, подавись. Последовало довольное, булькающее урчание, а за ним свистящий звук втягивания воздуха через нос. – Спасибо. Он чувствовал, как сходит с ума. Не быстро и драматично, как в фильмах или книгах, а медленно, незаметно, но неумолимо. И суть этого безумия была не столько в самом факте взаимодействия с монстром, а в том, как легко он его принял, задавался вопросами, поддерживал разговор и пытался шутить, словно это было чем-то нормальным, чем-то естественным. Чем-то, что может стать частью его мира. Он не знал, что хуже – быть съеденным чудовищем за секунду или быть медленно... пересобранным изнутри. Если бы Бледный был агрессивным, опасным, невменяемым, всё было бы намного проще и понятнее, как чёрное и белое. Но тот был... серым. Какого-то чёрта говорить с ним за мнимой защитой двери было интересно и уже почти не страшно, и в этом заключался весь ужас воздействия – мозг был успешно обманут, быть может, из-за отсутствия социализации, которой Дмитрий сознательно избегал всю жизнь, так и не научившись понимать сигналы извне, а теперь, когда ему не оставили выбора, его жуткий собеседник профессионально растворял хлипкие границы хорошего и плохого, которые у мужчины так и не выстроились в течение всей сознательной жизни.

***

Вскоре Дмитрий потерял счёт времени. Ночь продолжала тянуться, вязкая и безвоздушная, как ядовитый мёд, а они так и сидели спина к спине, перекидываясь бессмысленными фразами, звуками и мыслями. Он не курил уже пару часов. Просто сидел на полу в прихожей, прижавшись спиной к тёплому дереву двери, и смотрел в потолок. Глаза слипались от усталости, но сон казался чем-то немыслимым. Не здесь. Не сейчас, не под пристальным вниманием, которое, казалось, заполонило весь дом, просочившись чуткими щупальцами сквозь щели, которое утечёт за ним в спальню, если он отправится в кровать. Но Бледный молчал уже долгое время, и Дмитрий, убаюканный тишиной, решил, что это не такая большая жертва – какая разница, вслушивается ли кто-то в каждый твой вдох, если он крепко уснёт мёртвым сном? Он попытался было отползти вглубь дома, в спальню, но стоило только пошевелиться, как снаружи послышался тихий, вопрошающий шёпот. – Ты уходишь? Голос звучал не угрожающе, а... тревожно. Почти обиженно. – В туалет, – буркнул Дмитрий, чувствуя себя идиотом, который отчитывается перед дверью. – А, – последовало понимающее шипение. – Хорошо. Я подожду. И Дмитрий пошёл, чувствуя себя псом на невидимой привязи. Бледный не просто сидел у двери. Он заполнил собой всё пространство снаружи и внутри дома. Он был воздухом, атмосферой, и мужчина дышал им так же, как сам Бледный дышал его дымом. Вернувшись на своё место в прихожей через несколько минут, проведённых в странном отсутствии посторонних звуков, он снова уселся на пол, с досадой отметив, что рядом с Гостем тишина снова стала «нормальной» – наполненной, осмысленной. В ней было дыхание, и чужое, и его собственное, которое теперь тоже имело вес, значимость. Иногда он пытался молчать подольше, надеясь, что Бледный решит, будто он уснул, и уйдёт сам. Но стоило ему просидеть беззвучно минут десять, как раздавался тихий, настойчивый шёпот: – Ты ещё там? Дыши. Пожалуйста. И Дмитрий, закатывая глаза и чувствуя приступ яростного унижения, нарочито громко вздыхал или откашливался, за чем следовало мгновенное, урчащее удовлетворение по ту сторону двери. Он говорил с ним всё меньше. Слова иссякли. Остались лишь звуки, подтверждающие его существование, его присутствие. Его товарность. Он думал о том, чтобы крикнуть, разразиться истерикой, разбить что-нибудь, заорать матом на весь дом, перебудив своих постояльцев. Но понимал, что любая его реакция – лишь новая монетка в коллекцию его странного, одержимого тюремщика. Даже его бунт был бы поглощён, каталогизирован и присвоен, принят как дар, и это только ещё больше разъедало гордость, шипящую в груди раскалённым металлом на снегу. Снег... Интересно, увидит ли он снова когда-нибудь снег? Поэтому он сидел. Молчал, иногда вздыхал. И слушал тишину, которая сама по себе была звуком – звуком неотрывного, ненасытного внимания, которое уже сидело в печёнках, но в то же время придавало ему своеобразной значимости, тешащей одинокое сердце. Рассвет пришёл незаметно. Сначала сквозь щели жалюзи просочился не свет, а скорее отсутствие непроглядной тьмы; тяжёлый, густой чёрный цвет за окнами медленно разбавился до грязно-серого. Дмитрий, сидевший в полудрёме, заметил это лишь потому, что контуры мебели в прихожей стали чуть чётче, и закрыл глаза, зажмурив уставшие веки. Восход солнца не принёс облегчения. Мужчина знал – с наступлением следующей ночи Бледный вернётся. Он всегда будет возвращаться. Тишина снаружи изменилась, и Дмитрий затаил дыхание, прислушиваясь. Она стала... напряжённой, и мужчина понимал, почему. Они засиделись. Далеко ли находится убежище Гостя, в котором он сможет переждать смертоносный день? Успеет ли он скрыться? Или закопается в землю, как тогда, в роковую ночь, навсегда изменившую его тело и сущность? – Светает, – прошептал он, и его голос, слегка хриплый от долгого молчания, прозвучал непозволительно громко. За дверью послышалось лёгкое, беспокойное движение. Словно огромное тело зашевелилось, медленно поднимаясь с дощатого порога, почувствовав нарастающий дискомфорт. Не слишком ли поздно? – Да, – тихо ответил Бледный. На удивление, в его шёпоте не было страха, лишь лёгкая досада, как у ребёнка, чьё любимое телевизионное шоу подходит к концу. Дмитрий медленно поднялся на ноги, тихо охнув, когда колени хрустнули после долгого сидения в одной позе. Не утруждаясь отдавать себе отчёт в своих действиях, он шагнул к ближайшему окну, осторожно сунув руку за жалюзи. Ещё не печёт. Время есть. Странно спокойный, он вернулся к двери и прижался лбом к шершавой поверхности, выдыхая. – Значит... до заката? Последовала пауза. Он почти физически ощущал, как существо снаружи прислушивается, пытаясь уловить интонацию, найти подвох. Но подвоха не было. Это был просто вопрос, не требующий ответа – они оба его знали. – До заката, – всё же подтвердил Бледный, а потом позволил своему голосу соскользнуть в уже знакомую Дмитрию нежность, смешанную с обожанием. – Я буду ждать. Серый свет за окнами стремительно набирал силу, превращаясь в молочно-белёсый. Дмитрий видел, как тонкие лучи пробиваются сквозь щели жалюзи, ложатся пыльными полосами на пол. – Мне пора, – ненужно произнёс Бледный, и его голос прозвучал уже отдалённее, будто он отступил на шаг от порога. Мужчина не ответил. Он стоял и слушал, как снаружи раздаётся удаляющийся звук шагов по сухой, выжженной траве. Как он стал тише, а затем окончательно смолк. Он ушёл. Какое-то время Дмитрий стоял у двери, вслушиваясь в знакомую, оглушительную тишину, воцарившуюся в доме. Ту, что была до него, привычная, спокойная. Но теперь она казалась иной. Она была... пустой. Непотребно, оскорбительно пустой. Он был свободен на целый день, мог спать, жить, не думая о своём дыхании, биении сердца, ставшими достоянием жуткого ночного Гостя. Но всё это казалось бессмысленным и пустым. Мужчина медленно развернулся и побрёл вглубь дома, в спальню. Напоследок скользнув взглядом по пепельнице, полной окурков, по следу от его тела на пыльном полу под самой дверью. Нужно было поспать. Набраться сил после всего этого дерьма. После того, как его чёртов мозг принял этот театр абсурда за подтверждение, что он, Дмитрий, ещё кому-то нужен. Как живой, дышащий человек. По-настоящему нужен. Он не боялся, что Бледный вернётся с закатом. Он боялся, что тот не вернётся.