Путь искупления

      Для кого-то новая жизнь означает начать всё с чистого листа. Забыть о старых ошибках, проблемах, боли, страданиях, счастливых воспоминаниях. Стереть из памяти, словно тебя «мягко» попросили, но откровенно намекнув, что лучше согласиться. Привыкнуть к понимаю, что что-то да изменится теперь.       Для кого-то это абсурд, ведь такие люди не верят во всю эту романтичную лепту и относятся со скепсисом. Для них жизнь начинается со дня рождения. Тебя приняли в этот мир и отсюда появилось всё. Другого не дано. Для других же новая жизнь — это действительно новый этап. Когда ты буквально пережил смерть или чуть менее ужасные события, перевернувшие твоё прошлое с ног на голову.       Философия жизни гласит всеми известную мудрость: «Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни».       Но что делать, когда этот смысл безжалостно вырвали из твоих рук, оставляя сквозящую пустоту? Подстраиваться под новые реалии?       Похоже, для Джо так и есть.        Миг неясного грянул в сознание маленьким проблеском, стоило глазам распахнуться и попасть под слабый удар тусклого света. Для девушки первые секунды были полны туманности, которая протекала слабым импульсом по мышцам. Тело напоминало больше вату, вводя его обладательницу в лёгкое замешательство.       Как? Что? Почему?       Три вечных вопроса, которые назревают в первую очередь, если человек оказывается в странной обстановке. В её случае — ещё и в ситуации.       Она чувствовала, как подрагивают ресницы, пытаясь снова привыкнуть выполнять свою функцию, что выходило нелепо. Тем не менее зрение стало проясняться, возвращая глазам привычную способность видеть. Правда, первое, что бросилось во внимание, стал потолок. Тёмный из-за приглушённого света, что играл тенями в разных частях дома.       Джоанна почувствовала, как растущее в ней негодование увеличивается с каждой секундой, охватывая своими оборотами всё её мутное сознание. Губы были одновременно и сухими, и в то же время что-то на поверхности их стягивало, как клей. Они разомкнулись, выпуская глухой, слишком сиплый выдох.       Сначала девушка даже подумала, что звук и вовсе не ей принадлежал. Только першение в горле убедило скоропостижно в обратном.       Налившиеся неприятной не то невесомостью, не то тяжестью руки были как непосильная ноша. И всё же ими воспользоваться пришлось, дабы помочь себе приподнять корпус, опираясь на локти. Второй вздох после этого упорства вышел рваным.       Всего на секунду она прикрыла глаза.       — Джо?       И тут же распахнула, обращая внимание на того, чей голос был так смутно знаком. Глаза зацепились почти сразу за Стефана. На его лице она прочла и облегчение, и какое-то непонятное напряжение.       — Стефан?.. — слабый голос оборвался из-за неожиданного касания к спине, почти лёгкого, осторожного, словно кто-то боялся обжечься о неё. Джо против воли вздрогнула, повернув немного резче голову, отчего слегка взлохмаченные волосы мягко прошлись по щеке. К своему удивлению, которое она и продемонстрировать в полную меру не смогла, наткнулась на не менее странный, встревоженно-радостный вид гибрида. — И Клаус, — растерянно добавила Гилберт, снова медленно оборачиваясь к Стефану. — Я в аду?       Выпалив это, скорее не подумав, Джо получила в ответ два сдавленных смешка. Значение этих слов могло бы послужить отличным напоминанием летнего путешествия, так что сравнение стало весьма подходящим.       Вампир и первородный переглянулись, но их взгляды говорили о бо́льшем, чем она могла понять. Это же стало беспокоить.              Джо поочерёдно глядела на них, всё сильнее источая со своей стороны непонимание происходящего. И ей бы объяснения сейчас предоставить хоть какие-то, потому что голова как-то туго соображала.       Пришло смехотворное, неуместное сравнение с обидчивым ребёнком, который не желал предоставлять хоть какие-то сведения в виде воспоминаний.       Её напрягало то, что внутри себя она ощущала нечто странное. Это не объяснить словами, но произошли какие-то сильные изменения, коснувшиеся её. И вряд ли это было связано напрямую с магией, ведь ту девушка ощущала в себе. Невозможно не узнать её, когда семнадцать лет вы живёте, считай, рука об руку.       Нет, это было что-то другое. Нечто, что знали эти двое, но по каким-то причинам не спешили прояснять ситуацию. Джо даже догадаться не могла, отчего такая радость и с чего столько облегчения в её сторону. Но то, что Стефан и Клаус сейчас находились подле неё, больше настораживало, нежели позволяло не заострять внимание.       Всё равно не получалось, как ни крути эту ситуацию под разными углами. Даже банальных догадок не было, потому что настырный туман продолжал держать её в себе, не давая нормально мыслить, вспоминать.       Джо полностью приподнялась, принимая сидячее положение. Ноги спустились, кончиками подошвы касаясь пола. Взор её, однако же, продолжал блуждать пытливо по лицам мужчин. В какой-то момент она задержалась дольше именно на Клаусе, притом сама не понимала, почему такой спонтанный порыв. Может, понадеялась, что его откровенный нрав сейчас снова даст знать о себе.       Бегающие глаза замерли на нём, ясно отображая всё тот же вопрос. Только её так сильно волновала ситуация, что она попросту не обратила внимания, как его выражение лица смягчилось в ответном порыве.       Это нельзя было описать словами, но Клаусу хватало того, что он чувствовал. Как горячая лавина, эмоции стекали по ещё недавно замершему сердцу, приняв слабую отдачу от её собственного сердца. Оно забилось, а вместе с ним и ожившие чувства первородного.        Джо смотрела на него, ждала ответа, а он даже не искал слов, которые опишут аккуратно ситуацию. Клаус и не думал, что её снова открытые глаза так сильно смогут затянуть его, почти загипнотизировав. Но как же хорошо стало на душе, когда он снова сумел попасть в её зрительную ловушку, едва ли не забегая туда с нетерпением.       С каждой секундой в карих омутах оседало всё больше волнения, которое и вернуло его в себя. Он проморгался, секундно сжав губы в линию.       — Ник?       Эхо её тихого голоса врезалось в него, как снаряд из заряженного оружия. Ласкающе, так, как только она могла произноситься эту форму его имени.       Клаус прикрыл глаза, стискивая челюсти. Он своим поведением всё больше пугал её, продолжая держать в неопределённости, но как объяснить девушке, что вспыхнуло желание отбросить сдержанность? Как найти ещё немного сил и не схватить её прямо здесь и сейчас, прижимая к себе и прося назвать его ещё раз «Ник»? Потребовать с неё обещание, что она никогда больше не будет так исчезать?       Как, чёрт возьми, совладать со своими бушующими чувствами и не сказать ей прямо сейчас, насколько он волновался, ждал? Как сдержать признание, насколько она стала ему дорога за этот промежуток времени?       У него слов не найдётся, пока он повинуется крикам души, умоляющим не спешить. Дать ей окончательно прийти в себя, принять новый мир, адаптироваться, и, может, только тогда она снова позволит ему ступить на порог её вечности.       Клаус посмотрел на неё, на сей раз уже источая такую палитру эмоций, что Джо по-настоящему не знала, даже предположить не могла, что с ним происходит и что произошло с ней.       Неужели она и правда не дождётся сегодня объяснений, пока на неё будут смотреть, как на какое-то восьмое чудо света? И с чего бы?       Кинув полный надежды взор вновь на Стефана, она всё-таки добилась своего. Судя по резко опавшим плечам и шумному вздоху — он расскажет.       — Стефан, что произошло? — вслух задала вопрос девушка, возможно, оборвав слишком быстро его мыслительный процесс. Но ждать и дальше уже становилось невыносимо.       — Ты не помнишь? — тихо спросил в ответ, исподлобья глянув на неё как-то жалостливо. Это ей ничуть не понравилось.       Джо обдумывала как следует его слова; лицо приобрело сосредоточенное выражение при попытке выудить из памяти хоть кроху чего-то стоящего, но тщетно.       Сдавшись, она досадливо помотала головой       — Мой разум протестует против меня, так что едва ли могу даже предположить.       Сальваторе посмотрел, возможно, как-то ожидающе на гибрида, но непохоже было, что тот собирался помогать ему в этом нелёгком деле, отчего-то, видимо, перекладывая на него всю ответственность. Стефан даже не замечал со спины, насколько сильно изменился Клаус за последние пару минут.       В конечном итоге вампиру пришлось собрать все силы в кулак, чтобы аккурат подвести подругу к той неприятной части, которая произошла с ней и оставила отпечаток в виде вечного проклятия. И с этим уже ничего не поделать. Во всей и без того патовой ситуации осложняло всё только разве что неведение Гилберт.       Но разве это не лучше, чем если бы она больше никогда не открыла глаза? — поинтересовался внутренний голос. И Стефан был согласен с ним, но… Отчётливое «но» имело слишком много загвоздок.       В вампиризме мало хорошего, не считая второго шанса для тех, кому он был предоставлен в самую трудную, последнюю минуту жизни.       У Джоанны такой и был. Её вернули обратно, пусть и таким путём.       Но всё же это лучше, — повторил голос в голове, на что вампир едва не скривился, всецело посвящая внимание девушке.       Ведь правда, довольно оттягивать неизбежное.       — Мы так и продолжим играть в молчанку? — поинтересовалась она, но на последнем слове в горле отчего-то запершило, отчего пришлось поспешить его прочистить. Странное чувство. Какое-то… свербящее, что ли. Только Джо не думала, что сие действие вызовет какую-то мрачную огласку на выражении лица друга. Она застыла, когда глаза самопроизвольно едва заметно сузились. Растянутость момента вызывала уже не просто волнение, а нетерпение.       Стефан шагнул ещё ближе, а Джо неосознанно отметила то расстояние между ними, которое могло бы вполне сойти за безопасную дистанцию, если бы она ещё знала, чего стоит опасаться.       — Ты пробыла… без сознания, — постарался подобрать он подходящую формулировку, — не так долго. Вообще-то, ты пришла в себя даже быстрее, чем другие… — вампиры.       Джо недоумевающе нахмурилась, мотнув в вопросе головой.       — И как это понимать? Быстрее, чем кто?       Клаус посмотрел на Сальваторе, ясно понимая, что тот имел в виду.       Да, Джо действительно пришла в себя куда быстрее, чем другие новообращённые. Её первая особенность в новом амплуа.       — Пару часов назад Аларик отправился на патруль. Совет искал вампира, если ты припоминаешь хотя бы это. — По её глазам понял, что тоже с трудом. Он вздохнул смиренно. Для него было странно, что подруга едва ли могла сложить общеизвестные факты в один пазл, который нечёткими деталями разбросался по всей её голове, затерявшись где-то в самых глубинах. — На него напали, Джо. Тот вампир уже мёртв, как и Аларик… был.       На слове «был» её брови взмылись вверх, пытаясь осмыслить, что он подразумевал. А Стефан как нарочно продолжал тянуть, подводя её излишне медленно к са́мой важной сути.       — Его убили, Джо. А ты вернула обратно к жизни. — Ну вот и начало положено.       Джо не совсем поняла, почему Клаус отреагировал так… странно. Тонкая линия губ явно свидетельствовала о недовольстве, а отведённый взгляд скорее был не из желания больше не смотреть на неё, а как в попытке скрыть то бо́льшее, что он мог держать в себе. А зная Клауса — там вполне мог поселиться и шторм. Но он услужливо его скрывал, дабы тот не навредил… ей, кажется. Только с каких пор мужчина утаивает от неё что-то? Джо не припоминала, когда Клаус так вёл себя. Зачастую инициатором проявления эмоций был именно он. Еще и её всё время подначивал. А сейчас тогда что?       Впрочем, она поспешила высказаться касаемо их поведения:       — Я не могу понять, почему вы так сейчас ведёте себя по отношению ко мне. Спасла Аларика — замечательно. В это верю охотно, зная себя. Мне неясно другое…       — Ты принесла жертву, чтобы вернуть его, — в резкой форме перебил её Клаус, чей немного грубоватый голос сбил с девушки прежнюю уверенность для выяснений. Она повернулась к нему, как и он к ней. И ей наконец предстало то, что он ещё секунду назад прятал.       Джо внутренне содрогнулась, совершенно не зная, как сейчас реагировать. Что говорить? Нужно ли вообще именно ей отвечать?       Джо источала всё, что беспокоило бьющееся сердце. Хотя кому-то было уже достаточно того, что оно в целом служило прежнему ритму. Близость к тахикардии не так сильно пугала, тем более в её новом положении.       Клаус достаточно громко выдохнул, прикрывая глаза. Она искала в нём ответы, а он впервые не мог почему-то ей их дать. Причём мужчина не до конца понимал странного порыва оттягивать неизбежное. Но как будто выпалить с горячки всё вот так сразу, просто вывалив на неё всю информацию, звучало тоже не очень.       Он едва душой не покривил на это, а ведьмочка всё продолжала настырно ждать.       Вот и её долгожданная нетерпеливость вернулась. Только Клаус уже не был так уверен, что в нынешнем положении это так уж и хорошо.       Да, она снова к нему вернулась, но какой ценой?       Стефан в какой-то момент оказался перед ней на корточках, занимая прежнее место Клауса. Сам гибрид исподлобья бросил на него мелкий взор, но ни слова не проронил в знак протеста, что тот снова так близко к девушке.       Не самое подходящее время, чтобы возражать ещё касаемо этой глупой дистанции, которая порой просто отсутствовала.       — Ты правда не помнишь? Совсем ничего? — то ли с капелькой надежды, то ли риторически спросил он. Вовсе не из-за того, что не расслышал и с первого раза, желая показать себя глупым, а потому, что взять на себя всю ответственность за это оказалось сложнее, чем хотелось бы.       Джо отрицательно помотала головой, но он заметил, как подруга всё же напрягла извилины несоображающего сейчас мозга, чуть ли не принуждая его к хоть каким-то действиям. Она пыталась заставить, но всё, что получала в ответ, — какие-то скупые да размытые детали. Несвязные, просто мелькающие перед глазами лёгкими вспышками. Слишком блекло, чтобы детально разглядеть.       И что самое интересное — более ранние события никуда не подевались. Но последние часы или, возможно, даже сутки стёрлись, оставляя размыленные следы.       Разочарованный вздох слетел с девичьих губ, после чего они досадливо сжались.       — Кажется, это безнадёжно. И теперь меня всё больше напрягает, почему я ничего не могу вспомнить.       — Возможно, побочные действия того заклинания, которое ты использовала.       — Когда приносила жертву? — неуверенно уточнила она, через плечо Сальваторе посмотрев на Клауса, вспоминая эти слова. Мужчина не кивнул, не ответил, но ей стало всё понятно. Только что-то не сходилось в их словах, ведь что Джо и знала наверняка — она никогда бы не принесла в жертву кого-то другого, чтобы вернуть родного человека. Невзирая на то, как Аларик был дорог ей, — она не настолько готова к смерти невинных от своих же рук.       — Себя, — произнёс Стефан, после чего Джо резко вернула внимание к нему, — ты спасла его ценой своей жизни, Джо.        Она с трудом расслышала очередной резкий вздох Клауса, а следом хруст костей — кажется, он слишком сильно сжал одну руку в кулак, отчего в итоге пальцы издали неприятный звук. Он олицетворял надвигающийся тайфун, который издалека ещё не так похож на катастрофу, но вблизи — уже совсем другое дело.       И все доводы, все мысли опять разом выбило из его головы, оставляя одно назойливое имя неудавшегося охотника, что и погубил по собственной глупости его девочку.       А ведь Клаус столько всего планировал, воображал планы у себя в голове, пока та ещё человек. И да, несомненно, он понимал, что в их мире то, что случилось, было всего лишь вопросом времени. Нужно иметь невероятную удачу в копилке, чтобы тебя пронесло. Но, к сожалению, копилка Джо разбилась ещё задолго до этого.       Ему было даже… жаль, что так несправедливо оборвалась её жизнь.       Он осмелился посмотреть на неё, зная, что может показать через призму своих глаз то, что вертится гораздо глубже. Но только потом осознал, что девушке даже не до его терзаний. Ей вообще резко стало не до них и любых слов, которые уже не смогли бы возыметь эффект произнесённой фразы Стефана. Джоанне стало не до внешнего мира, когда внутренний как тонкая соломинка разломался напополам. Она отчётливо это ощутила, ровно как и подкативший к горлу страх.       Ей неведомо было до конца, отчего конкретно, но он стиснул всю шею, отчего на краткий миг она даже перестала дышать. А потом тихий выдох вышел из неё, но был совершенно пустым. В ней так и остались сидеть возникшие чувства, от которых становилось всё больше не по себе.       Джо посмотрела совсем потерянно на Сальваторе, всё же не до конца понимая, как такое возможно, ведь она… ну… жива, вроде как?.. Конечно, если всё это не плод её фантазии, пока по-настоящему она и вовсе, быть может, находится без сознания. А тут игра во сне. Вынужденном ещё, похоже.       — То есть… как? Аларик жив и я… поэтому ничего не помню? — сорвалось неожиданно с языка, хотя она уже не задумывалась над этим вопросом, но вышло как-то само по себе.       Вряд ли Стефан знал наверняка, но он кивнул. У него были предположения, что, скорее всего, её непонятного происхождения амнезия — это побочный эффект того заклинания. Он даже был убеждён, что оно не было причислено к отметке «светлая магия». А зная характер и нрав подруги — не было ничего удивительного, что она не поленилась прибегнуть к таким радикальным мерам, проигнорировав всё на свете.       И вышло всё отнюдь не так примитивно, как того хотелось бы любому из них.       — Вероятно. Но, Джо, послушай, — Стефан аккуратно взял её руки в свои, в лёгкой поддержке сжимая прохладные пальцы. Ещё он ощутил, как они немного подрагивают, чего сама Джо даже не заметила. — Мне правда жаль, но заклинание, которое ты использовала, буквально поменяло ваши жизни местами.       Джо скорее на спонтанном порыве немного резко, но всё же мягко высвободила руки из его ладоней, спиной придвигаясь ближе к спинке дивана. Она не верила в услышанное. Хотя бы по той причине, что сейчас разговаривала с ними и ощущала себя вполне живой. Если, конечно, не брать в расчёт, что какое-то странное чувство никуда из неё не делось, а горло стало ещё больше саднить. Только она не понимала истинной причины. Так много факторов стало причиной этих неприязненных спазматических симптомов, что было трудно понять, что является настоящей причиной её недуга.       — Я же надеюсь, ты понимаешь, как это звучит? — задала девушка осторожный вопрос. — Стефан, я не могу быть… неживой, как ты утверждаешь, когда прямо сейчас… — голос оборвался резко. Даже слишком резко, едва ли не на полуслове.       Вся речь, готовая вылиться прямо на него, растворилась у неё в голове как под кислотой осознания, оставляя там только один загоревшийся красный свет. Неяркий, даже слишком тусклый, но он светил издалека, в самом конце длинного тёмного коридора её подсознания. Джо стоило только заметить его, чтобы неприятные, холодные мысли настигли её в ответ на собственные вопросы.       Гилберт не знала, почему именно на Клауса посмотрела в эту секунду. Вновь она пыталась отыскать в нём другие ответы, нужные. Она, наверное, и сама не ведала, с какой надеждой смотрела на него, выплеснув её на сердце мужчины одним сплошным кипятком. И он обжёг так сильно, что Клаус несдержанно скривился, дюже сцепив челюсти, что желваки заходили ходуном по острым чертам лица.       А, может, потому что именно сейчас решила, наконец, принять то, что он всегда был перед ней открыт. Но притом она не осмеливалась принять то, что до неё пытались донести тонкими намёками. Сейчас бы ей заниматься только дениализмом, отрицая всё подряд, ведь всё это казалось просто… сумбурным.       Джо сама не заметила, как дрогнули ресницы, а в мыслях стало набатом повторяться одно: «пожалуйста, пусть это будет не то, о чём я думаю».       — Стефан, почему я жива? Как вы это сделали? — требовательно, но точно таким же дрогнувшим голосом произнесла она.       — В этом-то всё дело, Джо: мы ничего не сделали.       Как под чьей-то указкой раздался слегка сдержанный, но всё же отчётливый фырк гибрида. Он не потрудился спрятать в себя этот эмоциональный порыв целиком.       Взор Джо буквально вцепился в мужчину, пока её не привлёк опять голос лучшего друга, который, даже несмотря на попытки подбирать слова, всё равно проваливался, имея в виду одну суть. Звучание не поможет избежать неминуемого, когда смысл всё равно способен ранить.       — Не потому, что не хотели, не подумай. Просто… так вышло, и было уже поздно что-то менять.       Джо не могла отвести глаз от него, пока картинка перед глазами не стала плыть, отчего пришлось проморгаться и, сделав глубокий вдох, сглотнуть вязкий ком.       Дойти до конца ей всё же придётся, как бы ни страшилась услышать правду.       Его слова местами теряли зерно здравия, но каким-то невообразимым чудом она продолжала улавливать и логику. А это было как раз нелогично.       Сплошное противоречие самой себе и… тому, что ей предоставляли. Выходило, как плевок в ранимую душу, где резко стало чернеть всё. Искра начала гаснуть, а никто этого не замечал.       Снова тело её, не повинуясь разуму, отодвинулось немного назад в защитном жесте от той правдивой реалии, в которую её пытались закинуть против воли. А Джо упрямилась, шла в отказ и до последнего не хотела верить. Карие глаза в уязвимом блеске сверкнули при тусклом свете, вынуждая сжаться не только сердце друга, но и мужчины, что уже давно потерял голову от неё. И сейчас он был как никогда открыт перед Джоанной.       Чёрт побери, Клаус становится уязвимым перед ней, что совсем не в его стиле.       Но разве можно уже что-то изменить, тем более при понимании, что в эту сеть он забрался сам когда-то?       А теперь один только её взгляд, окрашенный знакомой палитрой, сподвиг его на несколько спонтанные, в спешке обдуманные действия.       Первородный посторонил Сальваторе, что даже не сопротивлялся, послушно отходя немного в сторону. Сейчас Стефан понимал, что им придётся браться за любую соломинку веры, которая, возможно, сумеет спасти ситуацию, пока она полностью не оборвалась.       Стефан ведь знал, он помнил слова подруги о том, как она не хотела бы никогда стать вампиром. Ничего не изменилось и после вскрытой правды об её истинной природе. Ей никогда не снилась в мечтательных грёзах вечная жизнь, которую многие пытались приукрасить, непонятно только, себя или других желая убедить в красивой, но излишне нереалистичной сказке. Она видела, что такое «быть вампиром». Джоанна дружит с ними, общается, в конце концов, почти весь город — это сплошное наследие клыкастых созданий.       И ей вдруг пытаются сказать, что она пополнила их число… Нет, этого быть не может!       С кем угодно, но с ней не могло такого произойти!       И почему она до сих пор не может вспомнить хоть что-нибудь?! Чёрт возьми, что с ней стало не так?!       Джо было плевать, в каком виде она предстала перед тем же Клаусом. Не имели сейчас значения все её упрямые заявления и принципы, в которые она старалась верить почти всегда, лишь бы не свалиться в какую-то пропасть, откуда обратно вылезти станет уже не так легко. Ей было абсолютно наплевать, насколько уязвимо она выглядела. Пускай покажется ранимой девочкой, напоминающей хрупкую фарфоровую куклу. И впрямь плевать.       Но пусть, пожалуйста, он сейчас скажет, что это всё просто жестокая шутка… Она готова была поклясться, что не стала бы даже кричать на них. Только выдохнет с облегчением.       Но почему же, продолжая глядеть в его омуты, не могла вытянуть оттуда ничего, кроме тонкого сожаления?..       И почему её молитвы никак не могут быть услышаны, а только наоборот — кто-то свыше намеренно продолжает убеждать в том, что уже нет смысла отрицать.       Её горло продолжало уже не просто першить, а раздирать как под лёгким воздействием когтей, и если до этого она пыталась найти этому причины, то сейчас только и делала, что гнала любые догадки. Особенно самую главную. Не было сомнений как раз в достоверности именно этой последней мысли.       А Клаус был уже рядом. И не так важно, в каком из смыслов этого слова, ведь в любом из них гибрид хотел предстать перед ней. Показать. Он уже понял: жизнь может оборваться слишком резко, чтобы это заставило по-новому взглянуть на всё и понять, что тянуть больше не следует.       Клаус опустился так же низко, как до этого Стефан, но всё его движение было не таким. Оно было… внимательным. Тихим. Почти благоговейным.       Он не тянулся к ней поспешно — наоборот, делал всё так, словно прикасался не к телу, а к самой сути. Осторожно. Почти медленно, где каждая секунда давала ему шанс удержать последнюю грань.       Её рука лежала на диване, неподвижная, холодная от напряжения. Его пальцы коснулись её не сразу — он позволил себе лишь на миг зависнуть над её кожей, молчаливо спрашивая разрешение. И только затем положил ладонь поверх её пальцев.       Она не дёрнулась. Джо даже не отреагировала, что и огорчило, и обескоило одновременно мужчину. Но всё же он отбросил лишние мысли, зная, что не это так важно сейчас. Нужно было успокоить её, объяснить так, чтобы всё не закончилось крахом и, возможно, истерикой. Клаус, конечно, знал Джоанну и то, как она почти всегда старается держать себя в руках, но в данный момент всё иначе. Сейчас её эмоции уже стали проявлять себя намного ярче, а что ожидает впереди — лишь вопрос времени. Ей придётся научиться жить со своим взрывом в душе, пока она не привыкнет к нему, принимая, что это — на постоянную основу. Лишь со временем это отчасти приглушится, когда она найдёт компромисс со своей же сущностью. Как только отыщет свой якорь, за который и зацепится, удерживая равновесие и саму себя на плаву. Иначе её потянет на дно.       — Любовь моя, — его голос смягчился, напоминая нежное касания. Клаус почувствовал под рукой, как она немного вздрогнула, проявляя на его присутствие рядом наконец хоть какую-то реакцию. Её отрешённость, признаться, даже пугала со стороны.       Только вместо того, чтобы полностью посмотреть на него, девушка отвела голову совсем немного в сторону, а взгляд стал каким-то опустошенным.       Клаус узнал бы эту эмоцию из тысячи. И он наверняка знал последствия этого всего, если прямо сейчас не остановить. А первородный не намеревался отпускать девушку в неизвестность, где она попросту застрянет наедине с собой.       — Джо… — заговорил первородный, и его голос прозвучал не так, как прежде. Он был хриплым, глубоким, потрясённым. — Повернись ко мне.       Она не сразу подчинилась. Но мужчина не давил, не тянул — лишь мягко, почти невесомо направил её ладонь, аккуратно разворачивая корпус к себе. Движение было предельно нежным, как у человека, который боится снова прикоснуться к чуду, чтобы оно не исчезло.       Джо повернулась. Не совсем по своему желанию, но сейчас важно было не это. Самое главное то, что он снова сумел завладеть её вниманием, а то за последние минуты оно периодически ускользало буквально у неё из-под пальцев. Девушка теряла то и дело ориентир, без которого просто… была. Существовала в моментах, которые обрывались бесконечно в эти несчастные минуты и секунды.       Всего на миг Клаусу показалось, что её насыщенный карий оттенок глаз, частенько напоминающий умеренно сладкий шоколад, померк. Просто… стал блеклым, когда прозрачная пелена затянула своей вуалью. А потом она моргнула, взгляд прояснился немного, чтобы Джо уже более чётче смотрела на мужчину, излучающего какую-то непривычную трепетность. Но по отношению к ней он уже давно стал меняться. Клаус замечал. И она сама стала подмечать всё чаще.       Рука Джо дрогнула под его ладонью, но, как предвидя её порывистое движение, он сжал прохладную длань, давая понять, что никуда сейчас её не отпустит. И не выпустит. Возможно, даже никогда.       Что для вампиров означает «никогда»? Очень и очень долгий, отчасти даже бесконечный ритм времени. Оно имеет начало, но не имеет конца. Просто есть. Просто длится. Лишь вперёд, без ограничений и рамок. Их вид не имел особой ценности в вечности.       Скоро Джо поймёт это тоже.       А потом, быть может, они найдут друг в друге этот смысл и ценность.       Тишина, что легла между ними, оказалась почти осязаемой — густой, тягучей, как туман ранним утром. Она не давила, нет. Она просто была, пытаясь подобрать форму под то хрупкое состояние, в котором оказалась Джо. А Клаус в этот момент смотрел на неё так, как будто боялся даже моргнуть и потерять что-то важное, неуловимое — её.       Она не делала ни движения. Только дышала — быстро, неровно, ощущая, как воздух резал ей лёгкие. И всё же он по-прежнему не отпускал её руку, удерживая пальцы в своих, чуть сильнее сжимая, как если бы этим одним прикосновением мог удержать девушку на той стороне, где она ещё слушает, ещё видит, ещё есть.       Он наклонился чуть ближе. Неспешно. Осторожно. А каждая секунда его приближения казалась не просто временем, что утекало из-под пальцев. Это была просьба, и каждая эта самая секунда её неподвижности — хрупкое разрешение.       — Джо, — произнёс он почти шёпотом, приглушённым, тёплым, как дыхание в тени. — Послушай меня до конца.       Она не ответила. Даже взгляд не подняла. Только её ресницы дрогнули, как крылья бабочки, которую слишком резко потревожили.       Но этого ему тоже хватило.       Он не был бы Клаусом, если б не видел сотню оттенков чувств там, где остальные замечали только пустоту. А сейчас в этих дрожащих ресницах был целый хаос — страх, отчаяние, непонимание, и ещё что-то, что гибрид не позволял себе называть вслух, но ощущал в ней с той самой секунды, как она открыла глаза после обращения.       Нужда.       В ком? В нём? Он уже давно боялся ответить на этот вопрос.       — Знаю, — Клаус приблизился ещё совсем капельку к ней, но не коснулся боле никак, чтобы не испугать. — Я знаю, что всё это звучит неправдоподобно. Жестоко. Нелепо. Но, любовь моя, — мужчина произнёс это тихо, без тени сомнения, — иногда реальность кровавее и прямее любых легенд.       Фраза «любовь моя» заставила её взгляд слегка дрогнуть — как камешек упал в неподвижную воду. Больно, тихо, с едва уловимой рябью по зрачкам. Она вновь попыталась отвести глаза, но он мягко, двумя пальцами, коснулся её подбородка, чуть приподнимая, заставляя смотреть прямо на него.       Его пальцы были прохладными — вампирскими. Но в этот момент она отчётливо ощутила тепло. Настоящее. Настолько живое, что отозвалось резким приступом то ли боли, то ли облегчения под рёбрами.       — Ты не хочешь слышать правду, — прошептал Клаус, и уголок его губ дёрнулся в почти незримой, полной бессилия усмешке. — Ты пытаешься оттолкнуть её, как отталкивала и саму мысль о том, что можешь оказаться одной из нас.       Пальцы Джо под его ладонью слегка напряглись.       Он заметил. Он всегда всё замечал. Любое её изменение.       — Но ты уже чувствуешь это… разве нет? — заметно мягче спросил Клаус. — Джо, посмотри на меня. Посмотри — и скажи честно: то, что сжимает твоё горло, давит на грудь… Это ведь не просто страх. Ты это знаешь.       По её щеке скользнула еле заметная судорога. Почти незаметная. Но для него она стала разрывом земли под ногами.       Стефан стоял в стороне, молча, будто растворяясь в тени. Он знал, что сейчас любое его слово будет только мешать. Слишком личный момент. Слишком опасный. Слишком настоящий.       И слишком сильный.       Клаус вдохнул глубоко — как в попытке собраться с силами, чтобы сказать то, к чему шёл с момента её пробуждения. И впервые за долгое время в его глазах не было ни надменности, ни скрытого гнева, ни ледяной маски, которой он так умело пользовался всю вечность.       Только страх. И любовь, прожигающая насквозь.       — Я должен сказать тебе правду… до конца. И ты должна услышать её всякой — больной, жестокой, без украшений.       Его пальцы чуть скользнули к её запястью — не хватая, а просто ощущая пульс, хотя он знал, что она чувствует каждое его движение сильнее, чем раньше. Новое тело, новые чувства — чужие, необузданные, пугающе резкие. Но она справится. Первородный был уверен в её силе воли. Джоанна сама по себе была довольно сильной девушкой, и речь идёт даже не о её магии.       — Когда ты умирала… — начал он, и голос сорвался на низкий, глухой, почти неисправимый хрип. Он глубже вдохнул.       Я… думал, что потерял тебя, — совсем неосторожно едва не сорвались вслух эти слова, которые могли сказать даже о бо́льшем, чем просто боязнь потери. Для Клауса и Джо это стало бы чем-то донельзя глубоким и значимым.       И в этих словах не было ни драмы, ни попытки сыграть на жалости — только сдерживаемый до последнего треск сердца, которое он всегда выдавал за камень.       Джо моргнула быстро. Она всё ещё держалась, но что-то в её глазах уже начало проседать под весом реальности.       — Ты не умерла, — продолжил он, и в голосе прозвучала едва заметная дрожь. — Потому что… ты была не одна.       Она едва слышно прошептала:       — То есть?..       Клаус опустил взгляд на их переплетённые руки, словно именно там лежал ответ, а затем вновь поднял глаза на неё:       — В тебе… была кровь.       Пауза. Неудобная. Почти мучительная.       — Чья?.. — прошептала Джо, боязливо ожидая ответа.       Он посмотрел ей прямо в глаза. Пронзительно. Честно до боли. На своём затылке гибрид ощутил прожигающий взор чужих глаз, чья вина задела и его невольно.       — Стефана.       И в этот миг воздух вокруг них треснул.       Прежде чем она успела осмыслить услышанное, Клаус заговорил снова — быстрее, глубже, искреннее, чем когда-либо позволял себе даже наедине с ней в те уединенные моменты:       — Его кровь была в тебе. И… — голос дрогнул, — это спасло тебя. Дало шанс. Вернуло. Вернуло мне.       И вот теперь она действительно посмотрела на него. Так, как будто впервые увидела.       В этот момент его сердце, давно забывшее, как такое возможно, отчаянно содрогнулось. Потому что её взгляд был напуганным. Потерянным. Слишком живым для мёртвого тела.       И всё же — её.       — Джо… — выдохнул мужчина едва слышно, почти молитвенно. — Ты вернулась. Ты со мной.       И Бог свидетель — я не позволю забрать тебя снова, — осело клятвенно в мыслях мужчины.       Он хотел сказать больше. Хотел открыть всё, что держал слишком долго. Хотел признаться в том, что рвало душу терзаниями всю дорогу, пока она лежала без сознания на его руках.       Но он сдержался. Держался… Пока…       …пока не увидел, как в ней буквально что-то надломилось. Беззвучно, но этот треск отразился в глазах, напомнив разбитое зеркало, которое оставило миллион осколков. Столь же острых, как правда, и столь же разбитых, как её сердце, которое жило лишь наполовину…       Клаус сжал губы, опуская глаза на их руки. Джо вряд ли в полную меру отдавала отчёт своим действиям, высвобождая не спеша ладонь из его надёжной хватки. Но она не проронила ни звука.       Поначалу.       В какой-то момент оба мужчины услышали нечто похожее на смешок. Их взоры единогласно вперились в её лицо, на котором не было ни единой эмоции, но вот глаза… глаза вспыхнули чем-то ещё, после чего она подняла их на Стефана и Клауса: сначала на одного, потом на второго.       Джо сделала движение, напоминающее мотание головой. Коротко, почти незаметно. В знак отрицания.       — Нет… — сипло слетело с сухих губ; во рту, впрочем, образовалась тоже не просто засуха, а что похуже. Джо теперь старалась напрочь игнорировать то, как саднило горло и как стало не по себе от странного ощущения.       Жажда.       Но она отказывалась теперь акцентировать на этом внимание. Девушка гнала прочь само слово, при котором становилось ещё более не по себе.       Совсем внезапно, даже резко, она вскочила с дивана, поднимаясь на вмиг окрепшие ноги. Вся «вата» пропала, кровь прилила к конечностям, делая их твёрдыми, как никогда.       Джо прошла между мужчинами быстро, разворачиваясь круто к ним. Но выражение лица дрогнуло, вопреки странному огню, что загорелся в глазах. Клаус только не знал, насколько он силён и способен ли сжечь после себя все мосты. Но он полагал, что её тень нестабильности всё же может толкнуть на крайности, если она не успеет взять себя в руки.       — Вы оба сговорились. Сговорились и лжёте мне! — обвинительно выдала ведьма — или уже не совсем?.. — срывающимся голосом, поочерёдно смотря на них. А Клаус со Стефаном, не сговариваясь, встали рядом, смотря на неё тяжело, сожалеюще. По бо́льшей части последнее источал именно вампир, но от гибрида шли похожие волны, разве что разбавленные больши́м количество иных чувств. Здесь ни о каком соотношении и речи не шло. Что-то да перевешивало здравие, а что-то толкало на те самые крайности с равными усилиями.       — Джо… — Стефан шагнул к ней осторожно, боясь напугать или позволить нащупать ей ещё чего лишнего. Однако подруга отступила несмело, что шаг показался чересчур маленьким.       — Вы же лжёте… — сдавленно прошептала она, и несдержанный всхлип остриём прошёлся по чужому сердце, которое болело по этой девушке уже несколько месяцев. — Стефан, скажи же! — не выдержала она угнетающего молчания.       Сальваторе поджал губы, сократив скоротечно оставшееся между ними расстояние, и прижал Гилберт к себе, пока та не успела выкинуть ещё чего на фоне всплеска. Её голова оказалась прижата щекой к крепкой груди, большие ладони легли ей на спину, оглаживая контуры выпирающих лопаток. Плечи Джоанны задрожали, но не успели сдерживаемые слёзы брызнуть из блеснувших глаз, как топот чужих ног буквально разорвал столь личный и короткий момент.       Стефан на автомате повернулся, как зная, немного выпуская Джо. А та не успела и осознать этого, как кто-то буквально врезался в неё. По щеке прошлась чья-то копна каштановых волос, а следом в нос ударил знакомый запах.       Слишком сильно ударил.       Джо замерла, даже задержала дыхание, когда же руки зависли в нескольких сантиметрах от чьей-то спины.       Елена.       Горькие рыдания сестры заглушились в её плече, которое стремительно взмокло, но Джо не ощущала. В один миг она выпала из реальности, оставшись наедине с осознанием. Оглушающим, быстрым, невероятно шокирующим.       Запахи. Звуки. Эмоции.       Усилилось всё.       Она почувствовала это. По ней ударило что-то невообразимое. Сильное. Как кувалдой по всем нервным окончаниям, заставляя их окоченеть. Джо просто стала статуей. Окаменевшей, неживой. Теперь во всех смыслах.       Или, по крайней мере, наполовину так точно.       Её имя шёпотом, надрывным голосом Елены прошлось по ушам, но младшая Гилберт даже не вздрогнула. Всего в одну секунду выскользнуло из неё всё, оставляя болезненную и в то же время совершенно никакую пустоту.       Глаза не говорили ни о чём. Но, может, стоило лишь приглядеться, чтобы понять, насколько яркая там игра, скрытая за толстой стенкой, что отгородила от внешнего мира, где её ждали…       А Джо не могла даже задаться вопросом, стоило ли того её возвращение…       До сегодняшней ночи она никогда не задумывалась, сколько стоит её жизнь.       Она оборвалась, подарив возможность понять эту цену.       А для кого-то её жизнь была бесценна…       — Джо… Прошу тебя… — еле выговаривала старшая сестра, продолжая сжимать Джоанну в объятиях почти до боли на рёбрах, но и это было мелочью для ведьмы. Теперь же только частично.       Слова Елены даже не доходили до Джо, но, кажется, там были какие-то просьбы и ещё короткий шёпот. Джо, честно, даже не пыталась вслушиваться. Она стояла, как изваяние. Всё такая же неподвижная, с пустым взглядом в никуда. Быть может, сейчас хотя бы удача предоставит возможность шагнуть в бездонную пропасть и понять, что терпеть это не придётся вечность.       Но на стене была лишь тень. Тусклый свет опадал тёплым оттенком, но Джо было холодно. Ей было как никогда холодно, пока она не вспомнила, что теперь это, по сути, её постоянная температура. Её сердце продолжало биться, и, как ни странно, она его сама слышала, только и удерживаясь за счёт этой крохи облегчающей процедуры, только… Это не урезало всего остального, не сглаживало острые углы.       Тишина осела прозрачной пылью, но именно из-за неё стало не хватать кислорода. Мысль, что Джо всё ещё нуждается в таких человеческих функциях, как дышать и моргать, била куда-то иголками в центр сердца.       Джо стояла неподвижно, слишком прямой, слишком бескровной, хоть внешне цвета её кожи не изменились. Но внутренне — всё. Она словно оставила тело стоять здесь, а сама ушла куда-то вглубь себя, туда, где царила глухая пустота с тягучим эхом.       Елена всё ещё держала сестру, крепко, по-детски отчаянно, боясь, что если отпустит хоть на секунду — Джо снова исчезнет. Снова покинет мир. Снова оставит их без объяснений, без права выбора, без прощания. Её пальцы впивались в ткань чужой одежды так, словно это был последний шанс удержать сестру живой.       Но Джо не реагировала. Не моргала. Не дышала ровно. Не отвечала ни телом, ни взглядом, ни звуком. Глаза — те самые, когда-то тёплые, мягкие, человеческие — теперь были стеклянные. И даже в них отражался лишь тусклый свет, но не отражались чувства. Не отражался мир.       И это, как ни странно, заметил первым Клаус.       Он наблюдал за ней со стороны — так, как наблюдает хищник, который впервые боится приблизиться к раненому созданию, потому что не знает, кого именно оно сейчас больше боится: его или тьмы внутри себя. В его глазах проскальзывали образы, отголоски прошлого. Он видел похожее прежде. Сотни раз. С разными существами. С разными судьбами. С разной степенью ужаса.       Но у Джо была своя особая пустота. И Клаус — не привыкший к тому, что чужие эмоции по-настоящему бьют его по нервам — чувствовал нелепую, досадную боль в груди.       Стефан стоял рядом, немного позади Елены, и отчасти за её спиной. Он тоже видел, но знал это по-другому. Не так глубоко, но… он узнавал этот взгляд. Потому что видел его в зеркале много лет назад. Когда его собственная душа треснула, перестала помещаться в тело, а сознание — перестало быть линейным. Когда Стефан, потеряв всё, что держало его в мире живых, стал монстром, из которого только спустя годы снова вылепили человека.       И теперь Сальваторе ощущал что-то вроде глухой вины. Горечи. Пусть и не виноват был, но всё равно — чувство не отпускало.       Казалось, сама реальность решила остановиться.       И в этот момент — как раз когда Елена судорожно втягивала воздух, будто хотела что-то сказать, и тут же роняла голову на плечо сестры — в доме раздался гулкий, резкий, слишком человеческий звук.       Щёлкнула ручка входной двери, открываясь почти с хлопком. А спустя мгновение послышались быстрые, резкие, невыдержанные шаги.       Джереми.       Он вошёл стремительно. Разгорячённый. Осунувшийся. Со взглядом человека, который последние минуты провёл на улице, но всё это время сражался не со стихией, а с собой.       Он вошёл — и мгновенно увидел её.       Его глаза расширились. Губы дрогнули. Тело же по собственному ведению двинулось вперёд.       Он даже не снял куртку. Не закрыл полностью дверь — та чуть приоткрылась, пропуская тонкую полосу прохладного воздуха. Но он не заметил. Гилберт видел только её.       И в его лице было столько боли, столько надежды, столько невыносимого желания поверить… что это не очередной жестокий фокус судьбы.       — Джо?.. — выдохнул Джереми так, что голос сорвался. И это «Джо» стало почти плачем.       Елена, услышав брата, отстранилась, пропуская парню дорогу, даже если Джо по-прежнему не реагировала. Джереми прошёл мимо неё — быстро, почти на бегу — и вцепился в Джо, обнимая её крепко. Боль на его лице — настоящая. Пальцы дрожали. Дыхание было рваным.       Он уткнулся лицом в её волосы, прижимая сестру к себе так сильно, что это в иной ситуации могло бы вызвать у неё протест.       Но Джо стояла. Всё такая же неподвижная.       Её руки висели вдоль тела. Пальцы даже не дрогнули, в отличие от юноши.       Джереми прижал её сильнее — словно пытался вернуть ей душу собственной любовью, собственным отчаянием, своей человеческой теплотой, которой теперь для неё было слишком мало.       — Не смей… — выдохнул он в её шею, голосом, переполненным слезой, что держалась на грани, — не смей… больше так делать. Никогда… никогда…       Это было не упрёком. Не обвинением. Это была молитва. Мольба. Сломанная, отчаянная, человеческая.       И именно в эту секунду — когда Джереми держал её, когда Елена смотрела на них, сама едва сдерживая слёзы, когда Стефан отводил взгляд, пытаясь дать им личное пространство, — с верхнего этажа донёсся лёгкий, но отчётливый звук.       Спускающиеся шаги. На этот раз уже Деймон.       Вампир сошёл с последней ступени в тот самый момент, когда Джереми уже почти растворился в объятии сестры, а Джо так и не отвечала ему ни малейшим движением. Но им всем хватало и её присутствия.       Деймон остановился у подножия лестницы, облокотившись на деревянную стойку перил, и тихо выдул воздух, позволяя себе первый вздох облегчения за весь день.       Он видел её. Воочию. Живую. Хотя бы внешне. Правда не такую, какой она всегда была, но уже неплохо, что живая.       Сальваторе-старший медленно выпрямился, прошёл несколько шагов к остальным. На лице его появилось что-то вроде улыбки — слабой, натянутой, но всё же улыбки. И в ней было то, что редко можно было увидеть у Деймона Сальваторе — смягчение.       — Ну что ж… — произнёс он негромко, с попыткой выдать лёгкость там, где её быть не могло, — по крайней мере, семейные воссоединения в этом доме становятся всё более зрелищными.       Его голос прозвучал, как попытка снять напряжение. Но напряжение не исчезло.       Особенно у Клауса.       Мужчина наблюдал за происходящим со стороны — стоял чуть поодаль, будто его удерживала некая невидимая черта. И чем дольше он смотрел на Джо, на то, как она без жизни находится в объятиях брата, тем сильнее внутри что-то стягивалось.       Ему было кисло, горько, в конце концов — неправильно.       Он видел не просто пустоту в её глазах — он видел смерть. Настоящую. Внутреннюю. Ту, что не лечится чьей-то кровью. Ту, что не исправляется волей судьбы.       И это… убивало. Их обоих. Так тихо, так незаметно, так подло.       Стефан продолжал стоять рядом, замечая, как напряжена осанка гибрида, словно тот удерживал себя на месте лишь усилием воли. Но вампир ничего не сказал. Не сейчас. Не когда любое слово могло стать искрой, от которой вспыхнет порох.       И вот в этот тяжёлый момент — когда тишина снова планомерно начала завоёвывать каждую секунду — послышались новые шаги сверху.       Более лёгкие. Более размеренные. Более внутренне собранные.       Бонни спускалась небыстро, но с каждым шагом ощущалось, как внутри неё кипит нечто сдерживаемое. Не злость — нет. Не страх — тоже не совсем. Скорее смесь чужого долга, внутреннего неприятия и попытки примерить на себя чужую судьбу, никак не подходящую под её собственный мир. Чтобы попытаться… понять. Может, принять.       Она дошла до последней ступени, остановилась, повела взглядом по комнате — и её взгляд задержался на Джо.       Не на Елене. Не на Джереми. Не на Клаусе, хотя на него она бросила короткий, напряжённый взор. И даже не на Стефане, хоть он частенько был для неё чем-то вроде тихой гавани среди постоянного бардака.       Девушка смотрела на Джо.       В её глазах находилось столько слоёв, что их трудно было разобрать сразу. Но одно ощущалось отчётливо — руки рефлекторно сжались в кулаки, плечи напряглись, губы едва дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. Эта же улыбка вышла натянутой, как маска, которую надевают, потому что без неё лица не остаётся.       Ведьма шагнула вниз, останавливаясь на ковре гостиной, и ещё пару секунд молчала, прежде чем выдавить из себя тихое:       — Привет… Джо.       Слово прозвучало ровно, да только взгляд сказал гораздо больше, чем говорили губы. Он соревновался между состраданием и… чем-то другим.       Страхом? Отвращением? Внутренним протестом? Тем самым ощущением противоестественного, которое ведьмы чувствуют кожей?       Джо наконец моргнула.       Не потому, что услышала. Не потому, что её тронул голос Беннет. Всё потому, что её взгляд резко остановился на Бонни. Даже показалось, что кто-то выбил из-под неё подпорку, и сознание споткнулось.       Джоанна смотрела прямо в глаза Бонни и видела всё. Просто каждую эмоцию, которая была в противовес её безэмоциональности в столь душещипательный момент. Замечала каждый тонкий оттенок и полускрытую мысль.       Потому что теперь она слышала чувства чуть лучше. Видела эмоции. Чувствовала, как магия рябью проходит по воздуху вокруг Бонни, как напряжение пробегает по её пальцам, как что-то внутри той протестует.       Не против неё как человека. Против того, чем она стала.       Джо отвела взгляд резко, словно обжигаясь. Грудь сжалась, и не от отсутствия дыхания — а от того самого удара, что больнее ножа. Когда приходит мысль, что сама природа вот так демонстрирует своё неодобрение.       Но разве не природой было заготовлена её суть? Так где же, чёрт побери, справедливость?       Джо стала в её глазах прокажённой. Гилберт даже сделала шаг назад — едва заметно, но достаточно, чтобы Клаус уловил движение. Его челюсть напряглась. Стефан взглянул на подругу с тревогой.       Елена заметила тоже — и больно, растерянно посмотрела на Бонни, уловив, откуда пошла нить натяжения.       А Джереми всё ещё держал сестру за плечи, пытаясь не дать ей отступить дальше. Но Джо снова была не здесь.       Она вновь ушла внутрь. Только уже не в пустоту, а в понимание. В то самое понимание, которое пришло к ней, когда она встретилась взглядом с Бонни, когда увидела в тех глазах не просто обеспокоенность, а что-то глубже.       Джоанна наконец поняла.       Поняла, что это не сон. Не кошмар. Не иллюзия. Не головокружение после смерти. Это — правда.       И девушка поняла, почему Бонни так смотрит. Почему руки её сжаты. Почему выражение лица дрогнуло.       Потому что Джо — ведьма. И вампир. Одновременно. То, что не должно было родиться. То, что противоречит закону природы, магии, самой ткани мира. То, что Бонни не может принять, даже если хочет.       Но её магия реагирует первой. И Джо увидела всё в одно мгновение. Так же ясно, как видит собственное отражение.       Внутри неё что-то оборвалось. Не громко. Не резко. Тихо. С пугающей закономерностью.       Она осознала всё. Но не приняла.       Сама судьба дала понять, что не даст ей так просто уйти, но и жить теперь будет в разы сложнее. Адаптация займёт время, прежде чем она примет саму мысль, кем является.       На своих плечах девушка ощутила, как пальцы брата сжали кожу сквозь ткань одежды, и фантомное ощущение покалывания перебралось с него на её пораненное естество. Джо не обернулась, но на макушке почувствовала его редкое, прерывистое дыхание. А груз тяжести, который держал в себе Джереми, прикоснулся отголосками. Но она знала, что это принадлежит не ей. Направлено не совсем на неё, а просто задевало ненароком.       Само собой, многие заметили эту немую стычку Джо и Бонни, которые толком и парой фраз не обмолвились.       А сквозь приоткрывшуюся дверь вошёл последний, кто и стал катализатором всего необратимого процесса. Аларик так и оставался по большей части в стороне, но в то же время именно его участие толкнуло события, оторвав любые тормоза.       Охотник ступил чуть несмело, но широким шагом в гостиную, уже догадавшись, по какому поводу снова такой резкий сбор и гул голосов вперемешку с рыданими. Он в надежде и с виной смотрел на лицо девочки, чьё существование отныне будет убивать его воспоминаниями. Он будет пытаться утешить себя оправданиями, но они покажутся настолько жалкими, что станет ещё более тошно. Попытается заставить себя не привыкать к пониманию, кем стала Джоанна, но это — Рик был уверен — тоже будет оборачиваться скупыми попытками неизбежного.       А теперь эта девочка станет губительным напоминанием неминуемой трагедии, на которую он обрёк её. Сам. По своей глупости. И считал по отношению к себе всеобщую ненависть совершенно оправданной. Хотя и знал, что малое количество от присутствующих выскажет ему такое в лицо, но также понимал, что в глубине души даже та же добросовестная Елена будет испытывать укол по отношению к тому, кто разрушил настоящую жизнь её младшей сестрёнки. К нему.       К Аларику Зальцману.       Не успел он наладить свою жизнь, как поспешно едва не оборвал её, втянув в пропасть.       Неторопливо все обернулись, в том числе и Джо, моргнувшая, дабы свести пелену с глаз хоть на миг. Её как никогда откровенный взгляд упёрся в учителя, ради которого она была вынуждена терпеть всё происходящее. Девушка не думала об этом обвинительно, но где-то глубоко сидела какая-то тоскливая обида, затаившаяся в уголках сердца и свернувшаяся в маленький комок.       Хватило всего один раз посмотреть на Аларика, чтобы сжаться изнутри, а снаружи выглядеть растоптанной и хрупкой.       Вместе с Алариком вперёд шагнул и Клаус, но именно со стороны второго мужчины этого не заметил никто, кроме, разумеется, Стефана. Вампир придержал гибрида, как бы говоря: «Не нужно, позволь им».       Не сказать, что Клаусу вообще нравилась сама мысль, чтобы этот охотник находился даже на расстоянии пары метров от ведьмочки, но всё же он послушно задержался, однако не переставал угрюмо буравить Зальцмана, что на данный момент не обращал ни доли внимания на него в ответ.       Клаус поймал себя на том, что для него подобное может стать привычкой — оберегать его ведьмочку от подобных казусных ситуаций и, возможно, даже от самого себя. Ведь теперь только осторожность позволит ему продолжать быть рядом с ней, покуда знал, что Джоанна не сможет полностью быть той, которой умирала.       Сейчас же она выглядела так, словно пыталась собрать в ладони последние остатки себя, удержать, пока никто не видит. Или пока не исчезло то, что ещё связывало её с привычным человеческим миром.       Рик остановился в паре шагов от неё. Слишком близко — и всё же недостаточно, чтобы Джо почувствовала тепло.       — Джо… — голос сорвался. Это был шёпот, растаявший в воздухе прежде, чем достиг её ушей. — Прости…       Её ресницы дрогнули. Что-то в ней потянулось к этому слову — к извинению, в котором звучало всё: вина, боль, отчаяние, благодарность и страх. Но она ничего не ответила.       Аларик продолжил — почти неслышно, остерегаясь, что громкость разобьёт Гилберт окончательно:       — Ты не должна была… Ты не должна была ради меня… — он сжал кулаки. — Всё это — моя ошибка. Джо, Господи… я тебя втянул. Я…       Его голос оборвался. Слова исчезли. Их не хватало.       Джо смотрела на него, и в её взгляде не было злости. Только прежняя пустота — ровная, густая, как туман. И эта пустота была страшнее любых обвинений.       Внутри неё всё гудело — глухо, тупо. Мысли сливались, как вода в стеклянной банке: бесформенные, неразличимые. Она видела губы Аларика. Видела, как он пытался улыбнуться, но каждый раз лишь открывал рану шире. Она слышала его голос, но не могла уловить смысл. Слова резали слух, но не сердце. Потому что сердце… оно было другим. Наполовину не её. Наполовину голодным. Наполовину спокойным в своей смерти.       Она ощущала присутствие Клауса — это было странно, ведь казалось, что кто-то тянул за невидимую нить. Давление. Сдержанное, тяжёлое. Его взгляд жёг затылок, и ей стало немного тревожно. Она не знала, как реагировать. Не знала, что должна чувствовать. Но она знала одно: что этот человек — монстр, которого все боялись, — смотрел на неё так, как никто прежде. Это пугало наравне с происходящими событиями.       Это было нелепо. И больно.       Аларик протянул руку — медленно, явно спрашивая разрешение. Джо не отпрянула. Но и не двинулась навстречу. Она просто позволила этому жесту случиться. Только тогда он коснулся её плеча — легко, но боязливо, опасаясь, что она рассыплется в пепел.       — Ты жива… — выдохнул он сдавленно. — Ты правда здесь.       Губы девушки дрогнули. Пульс внутри качнулся — едва. Всё та же пустота неспособна была заполниться, но способна отозваться на его голос.       И вдруг, совершенно неожиданно, она позволила себе шаг — короткий, робкий. И он его подхватил. Его руки сомкнулись вокруг неё, осторожно, как если бы обнимал раненого ребёнка. Он прижал её к себе, и она уткнулась лицом ему в грудь — не из желания, не из доверия, а потому что тело само знало, что делать.       Он шептал слова, неразборчивые, трескающиеся, как старые записи. Просил прощения. Говорил, что это не её вина. Что он с ней. Что не бросит. Корил себя. Но каждое слово — как лезвие. Потому что Джо знала: пусть Рик и говорит это ей, но убеждал по бо́льшей части именно себя.       И разве способно уже хоть самое искреннее слово залечить открытые раны?       Вряд ли. Конечно же, она знала, что такое не под силу, наверное, никому. Ну или, быть может, только самому Богу.       Джо снова выпала из их мира горя, находясь в безутешных объятиях Аларика, чьё сердце горело неутихающей виной, а она это замечала, но едва ли увиденное помогало справляться с болью в собственном сердце.       Её глаза потухли, больше не видя картинок. Кончики пальцев похолодели ещё сильнее, но Джоанна смогла лишь слегка дёрнуть фалангами, что осталось незамеченным. Она просто прижималась к охотнику, хотела попытаться сказать, что не винит его, но… она ж так и не могла вспомнить, что конкретно случилось.       Может, и не вспомнит никогда больше? Хорошо это или плохо?       А что теперь, впрочем, для неё значат эти два противоположных друг другу понятия?       Мир уже давно показывается ей сплошной серой моралью, где нет поголовных злодеев или добропорядочной невинности. Жизнь показала, что даже самый сердечный человек готов в любой момент всадить в спину нож, а злодей — положить чуть ли не весь мир к твоим ногам.       Глаза совсем невольно метнулись именно к Клаусу. Тот стоял так же неподвижно, но Джо видела, как сжимались его челюсти. Как были напряжены плечи. Как в зелёно-голубых глазах нервно ходили обеспокоенность и злость.       Последнее явно было адресовано не ей, но лучше от этого тоже не становилось. Она лишь понимала, что Аларика тут уже некоторые возненавидеть успели. И то ли исключительно из-за его глупости, то ли из-за неё. В какой-то мере она ведь тоже стала соучастницей моралите.       Есть в их жестоком мире какое-то точное и неизменное выражение, понятие той же смерти, как чего-то сложного. Но это явно обошло стороной их всех.       Смерть для тех же вампиров была характеристикой вечности. А вечность — это жизнь. В человеческом же понятии эта сама жизнь приводит снова к смерти.       Выходит просто замкнутый круг.       Момент был неаккуратно оборван лёгким, едва слышимым смешком — нервным, сухим.       — Ну… это всё, конечно, трогательно, — произнёс знакомый голос, пропитанный цинизмом и попыткой скрыть всё, что он на самом деле чувствовал, — но, может быть, мы перейдём к делу?       Деймон шагнул ближе, поднимая руки в знак капитулации, но на самом деле разрезая пространство между Джо и Алариком легко и уверенно. Никто не удивился. Никто и не ожидал иного.       Стефан издал тихий звук — смесь недовольства и понимания. Елена и Джереми переглянулись; в их выражениях читалось одно и то же: «Серьёзно, Деймон?»       Клаус напрягся всем телом. Ему ничего не стоило прервать Сальватора здесь и сейчас, но он всё же удержался. Ради неё. Почти всё — ради неё.       Деймон дотронулся до плеча Джо так осторожно, словно опасался, что она ему откусит эту самую руку. И всё равно — это было беспрецедентно мягко для него.       — Джо, — начал он уже тише, — тебе… м-м… нужно кое-что сделать, прежде чем мы решим, что ты официально не труп. Ну, точнее, наполовину труп. Наполовину ведьма. Наполовину… кто-то, кого я не хочу злить.       Он говорил легко, но глаза его скользнули к Елене на долю секунды — и стало ясно: мужчина так же, как они все, переживает.       Он отстранил Джо от Аларика — аккуратно, почти ласково. И это удивило всех, кроме разве что Стефана, который только тихо выдохнул. Он понимал брата лучше всех.       — Пойдём, — продолжил Деймон, уже слегка подталкивая младшую Гилберт вперёд. — Нужно завершить обращение. А это, сюрприз-сюрприз, делается через кровь. Да, опять. Добро пожаловать в наш милый клуб.       Мужчина сделал пару шагов, но почувствовал слабое сопротивление, а после Джо резко остановилась. Её рука дрогнула, пальцы сжались. Глаза забегали в поиске чего-то, но быстро погасли, поняв, что её поиски будут бессмысленны. Ей даже почудилось, что здесь никто не встанет на её сторону, потому что каждый из присутствующих требовал от неё одного и того же.       Дыхание участилось — на мгновение в глазах промелькнуло что-то острое, болезненное. Жажда. Голод. Раздирающий горло зуд.       Елена подалась вперёд, открывая рот, желая что-то сказать, но слова застряли.       Джереми нахмурился.       Аларик сделал шаг к ним — инстинктивно.       Но Джо заговорила первой:       — Не сейчас… — её голос стал хриплым, будто бы кто-то чужой говорил этим же голосом. — Я… я не могу…       Она сглотнула, ощущая болезненность, словно крошки стекла скользнули по горлу.       — Мне нужно… — Гилберт сделала непозволительно тяжёлый вдох, крепче сжимая перила лестницы, возле которой остановилась. — Просто… побыть одной…       Её губы побелели. Костяшки пальцев тоже. Жажда поднималась волнами, и каждая грозила сорвать с неё последние остатки человечности.       Никто не стал её останавливать. Елена только еле заметно кивнула. Аларик поднял руку, точно намереваясь пойти за ней, но остановил сам себя. Клаус сделал шаг — но так же остановил себя, причём даже быстрее, чем она успела повернуться. И только Бонни отвернула голову, не в состоянии представить себя на её месте и притом продолжать видеть, как Джо борется с тем, чем стала.       Джоанна развернулась к лестнице и почти побежала вверх — быстрыми, неровными шагами, сжимая перила так сильно, что казалось, дерево должно треснуть под её пальцами.       Каждый шаг давался с трудом. Каждое движение отзывалось болью. Глотка пылала как от огня. Она чувствовала, как подступает давление — звериное, голодное, тянущее куда-то вглубь.       Джо не оглянулась. Не смогла. Потому что знала: если увидит их лица — всех сразу, вместе, — то сорвётся. И не сможет сдержать ни слёз, ни жажды, ни страха.       Она поднялась на второй этаж, шагнув в тень коридора, и исчезла из виду.       Тишина внизу упала тяжёлой плитой. Все остались стоять, каждый — со своими страхами, со своей виной. А наверху Джо уже стискивала ладонью горло, чувствуя, как оно разрывается изнутри. Как кровь — чужая, желанная, ненавистная — становится единственным, что может её спасти.       И это пугало сильнее, чем самая настоящая, необратимая в иной исход смерть.

***

      Свет с гостиной целиком погас, оставляя каждого в тени собственных угрызений и раздумий. Молчание было скованным, удушающим, но его никто не смел прервать.       Каждый разошёлся в разные стороны, но лишь некоторые, кто имел усиленные способности воспринимать, продолжали прислушиваться к звуками на втором этаже. И уж лучше бы там слышались крики, рыдания или ещё что-нибудь, но не эта пугающая, безмолвная тишина, которая не прерывалась ни разу с момента, как Джо покинула их, ссылаясь на желание побыть одной.       Её понимали, давали возможность обдумать, но как будто каждый уже знал, что этой ночью ей не дадут не завершить обращение. Это же понимала и Джоанна, находя этому вполне логичное оправдание.       Елена ненароком посмотрела на Клауса, пребывая в океане хаотичных мыслей. Некоторые свелись именно к первородному, которого, если честно, она продолжала побаиваться. Да и старалась по возможности держаться подальше, но так или иначе что-то да сводило с ним. Хотя бы её младшая сестра, к которой у Клауса, кажется, были самые что ни на есть настоящие чувства. Искренние, на удивление.       Она не могла это объяснить, хоть и испытывала толику понимания, проводя параллель с Деймоном.       Сходства слабо, но стреляли.       Клаус ощутил на себе чужой взгляд, поднимая свой в ответ, не спеша. Но Елена, словно её поймали с поличным на каком-то мелком преступлении, вмиг потупила взор в пол, старательно делая вид, что не смотрела на него последнюю минуту. Да и узор на ковре намного интереснее, чем анализ первородного гибрида, который питал очевидную слабость к Джоанне.       Клауса было не провести в подобных делах, но он только усмехнулся на действия двойника и снова отвернулся. Не так сильно его волновала эта девушка, как её сестра, подозрительно притихшая где-то там, наверху, в куполе своего одиночества. Но он продолжал слушать, пытаясь уловить хотя бы дыхание, но та как будто забыла, как это делать.       Кажется, Клаус не один заметил это, когда оба Сальваторе встали, в унисон нахмурившись. Клаус уловил изменения моментально, так же вставая на ноги с дивана. Мужчины негласно поняли друг друга, чего не сказать об остальных. Каждый, кто не обладал усиленным слухом, в негодовании стал переглядываться, но никто и моргнуть не успел, как эта троица буквально испарилась с поля зрения.       — Что за?.. — только и успел обронить Джереми, прервавшись, когда услышал, как на втором этаже кто-то распахнул дверь, причём достаточно громко и так быстро, что та ещё и ударилась о стену.       Только было Гилберты, Аларик и Бонни ринулись туда, как Сальваторе и Майклсон уже стояли внизу. У каждого на лице выражение тревоги.       — Что происх…       — Джо сбежала, — оборвал Бонни Стефан, излучая после этих слов не только тревожность, но и сильную обеспокоенность.       — Как сбежала? — не сразу поверила в услышанное Елена, бегло взираясь на Деймона в подтверждение этих слов. Старший Сальваторе утвердительно кивнул, но руки сжались в напряжённые кулаки.       — Похоже, «побыть одной» означало совсем без нас, — мрачно выдал он.       — Её нужно найти, — решительно, но точно так же волнительно произнёс Аларик, — пока она не сделала чего… даже с собой.       Каждый и так понял это, но то, что Зальцман озвучил одинаковые мысли всех, ударило сильнее.       — Мы сами, — сказал Стефан, замечая, как Джереми уже было ринулся к выходу, явно подумав о том, что больше никогда не станет стоять и ждать непоправимого. Однако не успел Гилберт-младший возразить, как на сторону Стефана встал Деймон:       — Вы всё равно не поможете. Сейчас малышка Джо именно в том состоянии, когда вам рядом лучше не быть.       Будучи людьми, хотел он сказать, но промолчал. Тонкая грань понимания и без пояснения настигла всех. Особенно Бонни, которая отвернула голову, сжимая зубы. Только на этот раз никто не обратил внимания, отдавая предпочтение посвятить его другому, более важному делу.       Первым из пансионата исчез Клаус, который даже не удосужился проявить хоть малейший интерес к семейным спорам. Его волновала девушка, которая попросила уединения, а сама этой ложью выиграла себе шанс сбежать.       Он не винил. Даже понимал её. Джо наконец показала, как испугалась. Показала свою неготовность пополнять число бессмертных, несмотря на сохранённую магию и отчасти человеческую натуру. Но речь шла не о возможностях, а о том, что именуется «проклятием». Вампиризм не каждому подходит по силе духа. И хотя Джо была убеждена, что она относится к числу таких, Клаус думал иначе.       Он был уверен в её силе воли гораздо больше, чем сама девушка. Когда стороны медалей были вынуждены повернуться, они оба поменялись местами. И теперь те убеждения, в которые когда-то верила Джо, упорно верил и Клаус. А Джо нет.       Испугалась, маленькая, — проскочило в голове гибрида, не разбирающего дороги, а лишь полагаясь на свой слух и обоняние, дабы выйти на след пропавшей ведьмочки. Его сильная девочка...       Он не станет делать что-то из ряда вон выходящее, дабы использовать её страх против неё самой. Клаус обратит это в силу. Её силу. Поможет ей привыкнуть и принять себя такой, какой есть. Со всеми демонами, со всеми пороками и грешными желаниями. Он даже разделит с ней это напополам.       Но ни в коем разе не станет упрекать или насмехаться. Сейчас именно тот случай, когда Джоанна покажет свою душу в голом состоянии, он увидит, но только не посмеет сделать ей хуже.       Она ему нужна любой. Даже в самом израненном, греховно извращённом состоянии. Он станет опорой, защитой, наставником. Добьётся её расположения к себе.       Джо нужна ему. Нужна как воздух. Нужна как опора. Ему необходимо её тепло, её присутствие, самое её имя, которое оседало на кончике языка приятной сладостью, а на сердце — обжигающей тягой.       И Никлаус был уверен, что в нём она нуждалась не меньше, даже если сейчас другие эмоции брали верх над всем остальным.       Сейчас же девушке была необходима поддержка. Нужно было подобрать слова, дать ей понять, что на этом не конец. Что у неё вся жизнь ещё впереди, даже если в качестве вечной молодости и бесконечного времени.       Ей открыли двери, которые она едва не захлопнула, оставаясь там, где пусто, одиноко и черно. Где тихо. Невероятно тихо в оболочке тоски и горечи.       Клаус не разбирал уже ничего. Он даже не заметил, что разминулся с двумя вампирами. Но Деймон и Стефан так же разошлись, поняв друг друга молча. Сейчас слаженная работа только отнимет время.       В отличие от них всех, в отличие от тех, кто пробыл в амплуа вампира века, даже тысячелетие, Джо примеряла этот облик считай в первые минуты. Это было как неудобная одежда, которая ей не нравилась, не подходила под её стиль, но снять не получалось. На неё налепили этот образ, поставив перед фактом: живи так или умри окончательно, сделав ещё хуже всем.       Горький смешок сорвался с обветренных губ, а следом за ним жалостливое мычание и всхлип.       Она не могла… Терпеть это было просто невыносимо.       Город встретил её хрупкой тишиной. Джоанна не запомнила даже, как буквально вылезла из окна, как миновала задний двор пансионата. Всё произошло слишком быстро, словно её тело само знало, что делать, а разум просто не успевал за ним. Так оно и оказалось.       Она остановилась только на одной из узких улочек, освещённых жёлтыми фонарями. Сухой воздух цеплялся за тротуары, как назло, не желая отпускать её дальше.       Её пальцы дрожали. Дыхание сбивалось. Горло горело. Не просто пересыхало — внутри что-то жгло живым огнём, раздирая каждую миллиметровую складку.       Она сжала рукой шею в попытке сдержать это. Но остановить ту часть себя, которая больше не принадлежала ей, было сложнее, чем казалось на первый взгляд. Тут Джо внезапно поняла, насколько же отвратительно было Стефану, который жил с этим каждый божий день своего существования.       Стало тошно. Страх подступал волнами. Но не за жизнь. За то, кем она стала       Джо чувствовала… всё. Больше, чем раньше. Цвета были ярче, воздух холоднее, звуки громче, даже своё дыхание — и то слишком отчётливо.       Это пугало до изнеможения от прилива паники, напоминающей губку, что высасывала её природные, человеческие силы, оставляя холодное напоминание вампиризма. Не до конца полного, но уже приевшегося клеймом.       Но больше всего — то, что она чувствовала собственную потребность. Гнусную. Неприемлемую.       Кровь.       Она никогда не думала, что это слово сможет вызывать голод и отвращение в одном контексте.       Гилберт пошатнулась, хватаясь за холодный металлический столб фонаря. Свет бил в глаза слишком ярко, и ей пришлось закрыть их на секунду. Темнота оказалась легче, спокойнее.       Так вот каково было Вики Донован, — вдруг подумалось ей. Джоанна, если б увидела себя со стороны, подумала бы, что стала наркоманкой, для которой любой звук и проявление света — это уже пытка.       Тело дрогнуло, когда где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло — воздух вокруг стал чище, звук отчётливее, каждый шорох говорил с ней.       Она поняла.       Вот что значит вампирская скорость.       То, что толком осознать не смогла, когда сбегала ото всех, но сейчас ясно ощутила, пусть и не до самого конца. Замо́к всё ещё висел на её возможностях, и только один исключительный ключ мог сорвать его раз и навсегда. Жажда — её подсказка.       Она пошла дальше. Земля под ногами размылась. Мир стал одним длинным мазком света и тени.       Это было ужасно и одновременно… освобождающе.       Сердце ускорилось — не от бега, а от страха. Джо не знала, как остановиться, пока ноги сами не подвели. Девушка резко затормозила, зацепившись каблуком за бордюр, и почти упала. Схватилась за стену ближайшего здания, тяжело дыша.       Горло вспыхнуло яркой болью. Сильнее, чем прежде. Она выдавила хрип, пытаясь сглотнуть.       Нет. Нет. Нет.       Она не может. Не хочет. Не должна.       Но желание росло сильнее её.       Девушка упала на колени, опираясь на ладони. Холодный асфальт обжёг кожу. Она стиснула зубы так сильно, что в висках запульсировало.       Слёзы подступили к глазам — от боли, от ужаса, от осознания.       Она — чудовище.       Наполовину ведьма. Наполовину вампир. Нечто, что не должно быть живым. Что вообще непонятно, как появилось на этот свет.       Джо попыталась дышать медленно. Но каждое дыхание приносило новый запах — далёкий, но отчётливый. Человеческий. Живой. Тёплый. Пьяный.       Джоанна замерла. Резко, словно её выключили. Голова вскинулась сама собой.       Звук, а точнее — голос в виде фальшивого громкого пение. С растянутыми словами, хриплым смехом меж строк. Где-то рядом. Совсем близко. За углом. На узкой улочке, похожей на подворотню, куда вела едва различимая тропа между двумя домами.       Как раньше не услышала-то?       Карие глаза расширились в ужасе. Жажда ударила, как током. Девушка застыла. Полностью.       Оцепенение сковало тело, но в то же время начало бороться с тем, что толкало её к устрашающим порывам. То, что толковалось для вампиров как «природа», передавая всю суть их существования, а на деле имело миллион гнилых подковырок.       Мир вокруг застыл, превратился в один длинный, тягучий, липкий миг. Джо всё ещё пыталась удержать собственное сознание в рамках, но рамки плавились, проваливаясь под тяжестью жажды. Она не хотела дышать, но тело само втягивало воздух — жадно, отчаянно, подчиняясь чьей-то чужой указке.       И в каждом вдохе был он.       Тот запах.       Кровь под алкоголем. Алкоголь под потом. Пот под дешёвыми сигаретами. Всё это складывалось в странную, отталкивающе-привлекательную гамму, от которой её собственные инстинкты выворачивало и одновременно вело вперёд.       Вот она — подворотня. Узкая, грязная, пахнущая чем-то прокисшим. Джо раньше обошла бы такую стороной, а сейчас её тянуло туда, как тянет оголённый нерв к любой искре.       Она не двигалась, но слух двигался за неё.       Вибрация голоса за стеной — хриплая, пьяная, распадающаяся на ноты. Песня бестолковая, фальшивая, громкая настолько, что даже городское эхо отказывалось подхватывать её.       Он был близко. Излишне близко.       Ладони девушки дрожали, скользили по холодному асфальту. Она почти полностью рухнула, но удержалась, прижимаясь плечом к стене. Камень под пальцами казался шероховатым, но не так, как раньше — сейчас она чувствовала каждую неровность, каждое микроскопическое зерно.       И это пугало больше, чем сама жажда.       Тем не менее — жажда была главнее.       После очередного вдоха боль ударила по трахее так, что она согнулась пополам, прижав ладонь к шее, пытаясь удержать этот опасный огонь внутри. Но он не гас. Он рос. Продолжал жить своей новой жизнью.       — Нет… — выдохнула она почти беззвучно, и звук её собственного голоса казался чужим. Джоанна с трудом поднялась на ноги, навалившись на стену, как на единственную опору.       Её глаза сами собой уселись на узкий пролёт между домами. Там — тени. В них — жизнь. На секунду она ощутила, как зрачки расширяются до предела, впуская в себя каждую молекулу темноты.       Мир вдруг посвежел.       Гилберт услышала, как капля воды упала где-то в глубине подворотни. Увидела пыль, медленно оседавшую на воздухе, как будто время стало гуще. Почувствовала вибрацию шагов — ещё не на асфальте, но уже в теле парня, который шатался к выходу.       Её сердце дёрнулось. Пульс ускорился. Вены под кожей на шее странно ожили — тонкие, нежные нити, которые вдруг начали пульсировать всё громче, больнее, отзываясь на биение другого сердца.       Джо поняла — это не её.       Это его.       Страх накрыл мгновенно. Сильнее голода на секунду. Сильнее даже осознания собственной трансформации.       Она попыталась отвернуться, в надежде, что это поможет удержать неведомый звериный импульс. Внутри всё протестовало. Жизнь, прошлое, разум — они ещё были, но где-то там, утопая в густой смоле.       И именно в этот момент парень вышел из подворотни.       Он возник, как если бы его кто-то подтолкнул вперёд. Человек пошатывался, а в руке держал бутылку дешёвой, мерзкой на запах выпивки. Пахло от него даже на расстоянии так, что воздух стал плотнее. Вторая рука застряла в кармане грязной куртки, а глаза блуждали, даже не пытаясь, похоже, сфокусироваться хоть на чём-то.       — Эй… — протянул он растянуто, пьяненько, словно разговаривал не с человеком, а с собственным эхо. — Ты что… ту… тут делаешь?..       Его слова, смешанные с алкогольным запахом, ударили в неё как ядовитый пар.       Джо дёрнулась.       Внутренний мир качнулся, уходя из-под ног. Её плечи напряглись, а тело повело назад. Казалось, что кто-то невидимый толкнул её — или, наоборот, оттащил от него.       Она шарахнулась к стене, вжавшись в неё лопатками так резко, что камень вырезал на коже холодный след.       Дыхание сбилось на несколько коротких, рваных вдохов.       Тогда всё и началось.       Боль.       Глубокая, плотная, как если бы под кожей проснулся кто-то чужой. Нечто двигалось. Нечто жило. Сначала вдоль скул — лёгкое покалывание, по ощущениям напоминая ледяную воду, что бежала по вздувшимся венам. Потом — по обе стороны лица, ближе к носу, ближе к глазам. С каждым миллиметром ощущение усиливалось, превращаясь в жгучее давление. Похоже, кожа была слишком тесной для того, что рвалось наружу.       Дрожащие пальцы взметнулись к лицу — не чтобы помочь, нет, а в попытке понять, что это вообще происходит.       Подушечки тут же почувствовали, как под кожей проступает что-то тонкое, острое, как сеть тёмных трещин. И эта сеть медленно «плыла», сползала вниз, обволакивая участки под глазами.       Она не видела своего отражения, но знала, что её лицо сейчас не её. Попытка понять обернулась чётким осознанием.       Желание вырвалось резко, болезненно. Горло опять обожгло так сильно, что она захрипела, зажав рот ладонью. Но ладонь не помогла. А жалобный всхлип не убедил внутреннего монстра.       Изнутри прорезалась новая боль — в дёснах. Сначала лёгкая, терпимая, затем — резкая. Ей казалось, что под каждый зуб ввинчивали ломкий, острый клин. Дёсны пульсировали, словно кровоточили — только вместо крови там росло нечто острое.       Она закусила губу, но тут же почувствовала, как что-то длинное, тонкое, острое коснулось внутренней поверхности, разорвав кожу.       Клыки.       Они не «вышли». Они прорезались. Через плоть, через боль, через сопротивление.       Девушка отшвырнула голову назад, словно пытаясь оторваться от самого факта, что это происходит.       — Чёрт… — простонала она хрипло, но слова смешались со стоном, который никак не мог быть человеческим.       Парень её, конечно, не услышал до конца — он был слишком пьян. Он видел только то, что стояла в тени девушка, закрывающая рот рукой.       Ему этого хватило, чтобы вообразить совсем другое.       — Э-эй, красотка… — протянул он мерзко, тянуще. — Да не бойся ты… я в-весь такой… дружелюбный… ха… ха…       Смех у него вышел липким, тяжелым, отвратительным. Он сделал шаг, едва не упав. Бутылка стукнулась о стену. Капля алкоголя пролилась на землю.       Эта же капля прозвучала для Джо громче любого слова.       Она чувствовала её запах.       Через этот запах — металлический оттенок его крови.       И жажда вспыхнула в сто крат.       Так ярко, так безумно, что предательский мир вокруг сузился в одну точку — он.       Всё её тело, каждая клетка, каждый нерв сошли с ума. Лицо всё сильнее стягивало тёмными линиями — вены тянулись вниз, к щекам, а ощущения — к ноющим клыкам. Они продолжали вытягиваться, разрывая тонкую плоть, оставляя металлический привкус в её собственном рту, пока Джо продолжала через усилия и боль зажимать рот плотно, но понимая, что долго так не протянет.       Она зажмурилась, перевела дыхание, почти выла, пытаясь удержаться.       Надо остановиться. Надо вырваться из этого. Надо… бороться.       — Не подходи… — прошептала она, но голос дрожал, ломался, словно был чужим.       Парень не услышал смысла. Он услышал только шёпот.       — Ох, давай не вот это… — пробурчал он за её спиной, пока она отворачивалась, сжимая челюсть так, что в ушах звенело. — Слышишь?.. Я просто… компан… компа-а-а… ни-ик…       Он пошёл к ней. Последовал неуклюжий, тяжёлый шаг, который едва удержал его тело от падения. Но для Джо этот звук был дробовиком, направленным в голову её последней силы воли.       Шаг, и звук прошёл по её спине, как трещина по стеклу.       Что-то в ней порвалось. Сломалось.       Маленькая соломинка самоконтроля — та, что ещё держала её в рамках, та, что шептала ей «ты сможешь остановиться» — треснула.       Её дыхание срывалось на звериный, тихий, низкий звук. Клыки окончательно вышли. Глаза дрогнули, расширились. Ещё никогда раньше она не видела мир таким чётким, а запахи не ощущала настолько остро. Но это же и стало погибелью её невинной души.       Внутри наступила тишина. Опасная. Финальная.       — Нет… — выдохнула Джо по инерции. Но сопротивления уже не осталось. Только жажда. И зверь, распахнувший глаза внутри неё. Вместо неё.       Жажда взяла верх почти мгновенно. Она ощущалась не как голод, а как тяжесть, сплетённая из огня и льда одновременно, пронизывая всё тело, заставляя каждую клетку дрожать. Джо боролась, пыталась держать разум в границах, сопротивляться порыву, который прорезался сквозь толщу самоконтроля. Но чем сильнее пыталась отступить, тем плотнее обволакивала её эта новая сущность. Почти живое, независимое существо.       Внутри всё сжалось. Глотку жгло так, что она сжала зубы, стиснула ладони на шее, словно могла и дальше удерживать неведомый пламень. Но тело начало двигаться само. Ноги сделали шаг вперёд, руки потянулись, без ведома её сознания, и она почувствовала ужасное, странное освобождение.       Парень, стоявший перед ней, шатаясь, хрипло издавал бормочущие слова. Его смех, растянутый, смешанный с запахом дешёвого пойла, ударял по её чувствам. Она уже не видела его так, как прежде — больше не человек, больше не обычная Джо. Она ощущала его, прежде всего, как источник… тепла и крови, что теперь стало её необходимостью, её центром, точкой, на которой держалась вся её сущность.       Бутылка выпала у него из рук. Она раскололась о брусчатку, но звук даже не привлёк внимания. Его хриплый крик прозвучал как эхо в толще новой силы. Джоанна шагнула — без усилия, почти паря над землёй. Каждое движение было быстрее, чем дыхание, но всё же метафорически тяжёлым: внутреннее сопротивление и желание подчинить себя жажде создавали странную гармонию, словно два потока воды сталкивались и всплескивали одновременно вверх и вниз.       Её руки сжались вокруг него, почти не чувствуя сопротивления — не потому что она хотела причинить боль, а потому что тело управлялось самостоятельно, ведущее девушку туда, где могла быть удовлетворена эта мучительная потребность. Каждый сантиметр её существа стремился к нему, но разум пытался шептать: остановись… нельзя… — и голос был таким маленьким, что почти тонул в вихре эмоций.       Когда её губы коснулись его шеи, реальность вокруг замерла. Вкус был одновременно странным и очаровательным — металл, алкоголь, но сквозь это всё ощущалась сладость жизни, которой так ей не хватало. Джо чувствовала тепло его крови, привкус текучести, энергию, которая мгновенно наполняла её. Первый контакт заставил внутренние цепи окончательно разорваться.       И в тот момент Джо поняла: она завершила обращение. Каждая клетка её тела криком шептала о новой жизни, о полной силе, о вечной возможности. Жажда не управляла ею больше — теперь она была заодно с ней, и всё внутри, что ещё недавно сражалось, растворилось в гармонии, странной и болезненной.       Парень кричал. Но его голос был размытым, нечётким, потому что даже в пьяном состоянии он не мог противостоять её силе. Она чувствовала, как его тело, сопротивляющееся, начинает отступать. Не враждебно, а просто бессильно, медленно, как волна, омывающая камни. Джо слышала мужской страх, но это не доставляло радости — только ужасное понимание того, что пределы контроля вышли за границы её собственной воли.       Вместе с этим пришли и противоречия. Она ненавидела себя за этот порыв, за то, что позволила телу вести себя само, за то, что сокрушила остатки невинности. Но в тот же миг ощущала долгожданное блаженство, которое нельзя было выразить словами — баланс силы, ясность восприятия, понимание новых возможностей. Сердце её стучало в унисон с новыми чувствами.       Девушка сделала шаг назад, впервые принимая тяжесть собственного тела после всего этого. И тут — звук. Не крик, не дыхание, не шёпот города. Настоящий стук. Биение сердца. Оно было медленным, усталым, но живым. Джо остановилась, замерла, и всё вокруг неё внезапно обрело новые оттенки.       Слух, обострённый новой сущностью, уловил каждую деталь: ритм пульса, вибрацию вен, едва различимую напряжённость в мышцах. Её тело будто прозрело, и внезапно поток мыслей, пережитого голода и силы сжалился, оставив только понимание, что она натворила. И осознание этого, острое и холодное, ударило по сознанию сильнее, чем всё, что было до этого.       С невероятным усилием воли она отпрыгнула от него, как ошпаренная. Парень, излишне уверенный в себе до этого момента, пошатнулся, потеряв равновесие, и рухнул на брусчатку. Джо зажала ладонью рот, всё ещё ощущая тепло крови, которое буквально обжигало кончики пальцев. Клыки, которые только что прорезались, медленно скрывались обратно, утихая. Сеточка вен на лице растворилась, пелена спала с глаз.       На миг всё вновь стало более ясным, чем когда-либо.       Парень, осознавая происходящее, отползал, заикаясь, пытаясь что-то сказать, но слова застревали в горле. Его страх — смесь боли и беспомощности — был слышен каждому звуку, который он издавал. Джоанна на ватных ногах сделала шаг назад, чувствуя тяжесть нового тела и одновременно невероятную лёгкость. Голос её дрожал, но был полон непривычной доселе силы:       — Уходи…       Слова шептались, почти что потерялись в ночи, но были достаточно ясными для него, чтобы он понял: больше не стоит приближаться. Она сделала ещё один шаг, и улица, которая раньше казалась пустой и чуждой, теперь мерещилась знакомой — её собственной территорией, где она впервые почувствовала себя полностью живой… и одновременно тем, кем никогда не должна была быть.       Джо даже не задумывалась, что отпускает сейчас жертву, буквально оставляя ему воспоминания случившегося даже под действием алкоголя. Её вообще не волновало это. Она подумала, что поделом ей. Так и надо. Может, Совет возьмётся за неё раньше, чем она успеет совершить ещё одну непоправимую ошибку, и завершит её страдания раз и навсегда.       Быть может, всё оно будет и к лучшему. А любые утешения… ей ни к чему. Пусть их лучше оставят тем, кто снова потеряет её.       Насколько бы эгоистичны ни были эти мысли…       Но насколько легче ей станет, если скажут, что это её расплата, после которой душа найдёт утерянный покой в этой веренице кровавых событий.       Джо лихорадочно думала, что теперь будет. Она отступала мелкими, медленными шажками назад, всё ещё зажимая рот рукой. А когда поняла, что признаки вампиризма на какое-то время пропали, убрала руку. Сразу же в глаза бросились размазанные следы крови на коже. Они всё ещё зияли и на её губах, а металлический привкус сидел как наркотик вот рту.       Больше не было требований организма, не было внутренних приказов, которым она до последнего хотела сопротивляться. Было понимание случившегося. И осознание неизбежного, к которому девушка сделала неосторожный шаг. Просто в пропасть. И там нет спасения.       Или было…       Джо услышала порыв ветра, а потом — дыхание. Тихое, но в нём промелькнула крупица чего-то инородного. Она хоть и боялась, но обернулась, сверкнув не только окровавленными губами и подбородком, но и глазами. Они покрылись пологом слёз, которые ещё, чёрт знает что, сдерживало.       Это уже не было её усилиями и выдержкой. Просто внутри замерло нечто такое, что контролировало спусковой крючок. Но она ощущала, как вот-вот он сорвётся, а вместе с ним и она.       — Стефан… — прошелестел её голосок, но он надорвался, а следом её колени подогнулись от бессилия. Джо не выдержала.       Ей хватило один раз взглянуть на друга, чтобы осознание вины накрыло сплошной чернотой.       Девушка упала прямо в руки вампира, больше не сдерживаясь ни в чём. Она разрыдалась. Отчаянно, болезненно, слишком эмоционально, чтобы добить этим и без того нелёгкое состояние Стефана, что прижимал её к себе, не говоря ни слова.       Его глаза смотрели вперёд.       На Деймона, что поспешно разобрался с парнем, избавляя их от следов этого сверхъестественного преступления. Он отпустил парня без единого следа укуса на шее, не считая остатков крови, и с провалом в памяти, навсегда стерев этот ночной инцидент. Но никогда из памяти вампиров не исчезнет картинка того, как уже не совсем человек сломался надвое, не принадлежа больше самому себе из прошлого. Джоанна теперь должна будет привыкнуть и стать той, кем обратилась секунды назад.       Деймону не нужно было слов, чтобы понять, что произошло. Он стоял поодаль, мрачный и задумчивый, наблюдая, как новообращённая внезапно проявила редкую способность — остановиться.       Он видел десятки таких моментов, видел, как кровь рушит людей до неузнаваемости. Но Джо… она не позволила себе пройти до конца. Это было невероятно. И, несмотря на привычную маску равнодушия, вампир ощущал странное уважение: её воля оказалась крепче, чем она сама могла представить. Даже чем он предполагал, хотя и знал, что натура этой девушки имеет в себе такой крепкий стержень, что впору посоревноваться с кем угодно.       Тонкое колебание воздуха выдало присутствие третьего. Знакомый силуэт появился у входа в подворотню, и Стефан первым поднял голову.       Клаус остановился на границе света, где фонарь едва касался его лица. Он смотрел на Джо, сгорбившуюся в руках Стефана, будто этот миг пробил брешь в тысячелетнем панцире, который он долгие века держал между собой и чужими эмоциями, используя как щит.       Его взгляд был не суровым и не гневным — скорее потрясённым. Первородный воспринимал её слёзы как личную рану. Джо подняла глаза, не сразу узнав его, а когда поняла — боль внутри стала ещё сильнее. Клаус не спешил подходить ближе. Он словно боялся собственных шагов: каждый мог быть слишком тяжёлым, слишком значимым. Гибрид впитывал в себя все её дрожащие вдохи, каждую крупицу страдания, запоминая в мельчайших деталях каждую слезу.       Стефан осторожно ослабил хватку, позволяя ей почувствовать собственную опору, но не лишая поддержки. Он понимал — пространство между Джо и Клаусом наполняется тем, что давно было слишком очевидно для тех, кто наблюдал со стороны, но ещё ни разу не было названо.       Деймон уловил всю тяжесть этой динамики. Он знал Клауса достаточно, чтобы видеть — тот не играет, не притворяется, не скрывает. Увиденная слабость Джо задела его так глубоко, что впервые за долгое время его взгляд потерял надменную уверенность. В нём была тишина — но не пустая, а наполненная смыслом. Глухое, мучительное, едва сдерживаемое желание защитить её от самого мира.       Джо, чувствуя его присутствие, отступила внутренне, страшась утонуть в эмоциях, которые всегда вспыхивали рядом с ним, и которые она страшилась показывать, отчаянно сдерживая.       Её сердце — новое, живое в своей странной форме — дрогнуло, признавая то, что она пыталась подавить. Клаус чувствовал это без слов, и это же отражалось в каждом движении его глаз, в каждом вдохе.       Его глубокие, противоречивые эмоции поднимались из той самой бездны, которую он столько лет прятал. Он видел перед собой не монстра, не виновную, не новообращённую, а девушку, которую полюбил, и которая сейчас держится на грани.       Первородный не приближался. Только смотрел, позволяя ей понять: он тоже рядом. Это касание без прикосновения, это признание без слов было куда весомее любых фраз. Клаус чувствовал, как её боль распадается на острые осколки, и каждый резал его самого.       Его разрушительная и непреклонная природа впервые сталкивалась с чем-то, что он не мог подавить или уничтожить.       С её слезами.       В этот момент в нём появилось решение — яркое, тихое, почти свирепое: больше она не будет проходить через это одна. Он готов был разорвать мир по швам, если потребуется, лишь бы не увидеть её вновь такой сломанной. Её слабость стала его силой, её боль — его личной клятвой. И впервые за столетия Клаус ощутил, как бессмертие обретает смысл.       Стефан и Деймон видели это. Один — с пониманием, другой — с осторожностью. Но оба знали: между Джо и Клаусом происходит что-то такое, что может изменить всё. Её слёзы стали точкой, от которой расходились волны — не только по её судьбе, но и по судьбе тех, кто стоял сегодня рядом.       И в тёмной подворотне, среди запаха крови и ночного ветра, Клаус осознал: он уже сделал выбор. Не сказал — но почувствовал. Не приблизился — но стал ближе, чем когда-либо.