So slow

      Майрон часто теперь приходит в Утумно. Чаще, чем Мелькор ее покидает. Он постепенно становится главной нитью, связывающей мятежного вала с миром за пределами крепости и жизнью других айнур. Майа понимает, что не он один тяготеет к тому, что его соплеменники называют Искажением. Он даже встречал пару раз других майар на выходе из Утумно. Ему наплевать на них. Он знает, что никого больше Мелькор не звал специально. Вала как никто другой умеет заронить зерна сомнения и соблазна в чужое фэа. Зерна эти прорастают быстро и тянутся, тянутся ростками к своему сеятелю. Но только его, Майрона, Мелькор сам взял за руку и привёл в место, которое называет своим домом.       В первый раз Майрон пробыл в Утумно дольше, чем планировал. Намного дольше. А Мелькор, желавший впечатлить и поразить майа своей твердыней, с удивлением обнаружил, что говорит он больше, чем показывает. Он водил гостя по бесконечным коридорам и залам… и всё время говорил. О мироздании, ролях назначенных и выбранных, о пределах свободы и беспредельности власти… А может, и наоборот… Майрон, честно, очень внимательно слушал и запоминал, а запомнил почему-то только то, как удивительно гармонично выглядит вала в созданной им монументальной крепости, как идет ему просторный, гулкий ее холод и как гипнотически, оказывается, может звучать его голос.       Вообще-то Мелькор планировал не только впечатлять и поражать, но и соблазнять. Но с соблазнением вышел совершенно непонятный казус. В первый раз это показалось неуместным, потому что странно же тащить с порога сразу в постель. Во второй раз Майрон был очень сильно заинтересован всеми нюансами и деталями устройства Утумно, заглянул в каждый угол и чуть ли не под каждый стул, а когда Мелькор собрался уже ненавязчиво приобнять майа за плечи, тот, в свою очередь, собрался возвращаться домой. В третий раз было примерно то же самое. К его четвёртому приходу Мелькор был твёрдо намерен заявить в лоб: «Я хочу трахнуть тебя прямо сейчас!» Но Майрон прибыл в таком мечтательно-нежном настроении… Он напевал что-то под нос, восхищался красотой заснеженных вершин и суровых льдов, и заветное «трахнуть» так и не прозвучало. Это было бы… кощунственно? И вот раз за разом приходы Майрона заставляют фэа Мелькора таять и тонко подрагивать, но тело его загоняют в ловушку чувственной агонии. У Мелькора ноет и тянет, и жжется под ребрами, когда Майрона нет. Когда он приходит, то приносит короткое облегчение, а потом снова эти его взгляды, вздохи, рыжие пряди, руки, его запах… Мелькор как зверь начинает чувствовать запах Майрона едва он подходит ближе. «Не приходи!» — бьется короткой мыслью в гудящей голове. «Когда ты придешь?» — Мелькор загоняет этот позорный, убогий вопрос на самую изнанку мыслей.       А Майрон приходит снова и снова, и каждый раз все меньше он понимает, зачем покидает Утумно. Куда, к кому и зачем он возвращается, когда возвращается домой? Но Мелькору нужны среди айнур его глаза и уши, и он скрупулёзно запоминает и передает вала все, что узнаёт. Но есть и еще кое-что. Если Майрон решит остаться, то это будет навсегда. Он бессмертен, а потому «навсегда» — это не условность и не форма речи. Мелькор его никогда не отпустит, Тьма вообще никогда и никого не отпускает. Он сам себя никогда не отпустит от темного вала. Идиотские эти истории айнур про совпадения фэар, что встык, без зазоров, по замыслу Эру… Да у него с Мелькором нигде ничего не совпадает… Ну, может быть, кроме любви к похабным историям. Его блаженные, эрулюбивые братья и сестры не правы. Они во всем не правы! Никаких совпадений! — думает Майрон, а после опять возвращается в Утумно.       С подпирающей низкое, сизое небо башни Майрон разглядывает бескрайние северные просторы, и все ему нравится в этом заиндевевшем великолепии, кроме того, что его трясет от холода. Мелькор подходит сзади, он в полушаге может… Или ещё ближе? Майа напрягается всем телом так, что ноет между лопаток. На плечи ложится тяжелое тепло, Майрон опускает глаза, оглядывая себя — с плеч его до пола струятся серебристые меха.       —Йаванна утопилась бы в собственных слезах, если бы увидела это, — насмешливая шутка вместо спасибо. Но Мелькору нравится.       Правда, на шутку он не отвечает. Он придвигается к Майрону вплотную, склоняется слегка к его уху:       — Майрон…       «Вот сейчас! — майа закрывает глаза, сглатывает. — Сейчас он скажет что-то… предложит, потребует… Все сломается, а обломки провалятся в бездну, на самое дно мира!»       — Я хочу построить еще одну крепость и отдать ее под твоё управление. Ты поможешь мне?       Майрон открывает глаза, хлопает ресницами. Он оборачивается к Мелькору, сталкиваясь с ним почти нос к носу:       —Ты предлагаешь строить крепость?       Мелькор склоняется чуть ниже. Еще немного — и он сможет коснуться губами лица напротив. Вала тянет и тянет паузу, держит это ничтожное, жарко пылающее расстояние между ними. Майрон пытается справиться с предательским сердцем, рвущимся в галоп.       —Я, кажется, слышу разочарование в твоем голосе… Ждал других предложений? — Мелькор сам не знает, зачем начал эту игру. «Давай же, целуй его! Ты же хотел!» Он и сейчас хочет. И если Майрон хоть взглядом, хоть вздохом предложит ему это сделать, он начнет с поцелуя, а после разложит его прямо здесь, и плевать на мороз. Но майа холоднее, чем мрамор мелькоровых парадных залов, и дело отнюдь не в погоде:       —Что за крепость? Расскажи.       —Пойдем.       Колени противно дрожат и все еще тянет в паху, но, видимо, Мелькор — первый айну, который тронулся умом, потому что он начинает входить во вкус этой терпкой и приторной муки.       В зале, стены которого увешаны картами, Мелькор показывает Майрону на одну из них и говорит о том, что западнее Утумно он хочет построить крепость, которая станет первым форпостом темных в грядущей войне. При слове «война» он внимательно смотрит на майа, но тот невозмутимо выдерживает его взгляд. Только внутри у Майрона отзывается тонко струна, натянутая до предела всеми предыдущими их разговорами. Никто в этом мире войны никогда не видел. Ее придумал Мелькор. Он придумал и он создаст ее. Уже создает. Майрон тоже не видел, но он слышал от Мелькора достаточно, чтобы понимать: если война начнётся — она не остановится никогда. Она будет затихать, чтобы разгореться с новой силой, будет менять свои формы и названия, но она будет рвать этот мир снова и снова. Через ее горнило пройдут сотни, потом тысячи, потом десятки тысяч. Войдут живыми — выйдут мертвецами, и неважно, останутся ли живы их хроар. Начав войну сейчас, Мелькор обречёт на нее даже те народы, которые и вовсе еще не пробудились. И теперь, предлагая Майрону строить крепость, для которой темный вала пока не выбрал имя, он на самом деле предлагает майа встать у истоков этой войны.       Майрон слушает Мелькора, вникает в его соображения относительно лучшей для будущей крепости позиции и уходит с головой под лёд собственных мыслей. Он обещает вернуться с предложениями по строительству, коротко прощается и покидает зал. Майрон исчезает. Он не появляется ни тогда, когда Мелькор ждет его, ни долгое время после. В Утумно становится так холодно, что от мороза трещат даже камни. Мелькор не пытается искать его. Если майа не выбрал его сейчас, значит, не выберет никогда.       

***

      Аулэ не перестает поражаться трудолюбию и усердию своего майа. Он и раньше был все время в работе, но теперь он исследует что-то, записывает, перечеркивает и начинает заново. На вопросы о том, чем он занят, отмахивается или с загадочной полуулыбкой отвечает, что все непременно узнают однажды о результатах его трудов. А сам Майрон уже знает, конечно, каков будет результат и кому он послужит. Он понял это недавно, увидев на поляне Йаванну, которая чесала за ухом мохнатую зверюгу, развалившуюся у ее ног. Майрон смотрел, как рука ее ласково треплет звериное ухо, а сам вспоминал роскошную мягкость и гладкость мертвого меха на своих плечах. И холод, покусывающий щеки и губы, но не пугающий больше. И Мелькора, приказавшего отловить и пустить на мех каких-то зверей, чтобы Майрона согреть и порадовать. И близость его, и взгляд, и насмешливый шепот. И слово «война»… и то, как он врал самому себе в том, что оно его напугало. Не оно его напугало. Его напугала та покорность, с которой он представил себе, как утопит в войне этот мир. Он сбежал тогда из Утумно не потому, что стремился утвердиться в своём «нет», а потому, что так быстро услышал в себе «да!»       В Утумно Майрон возвращается другим. Одежды темнее, волосы завязаны туже, взгляд острее и сам он немного отчаяннее. В проёме стрельчатого окна Мелькор видит огнистый всполох и позволяет себе улыбнуться. Теперь это его майа. Под потолком промерзшего зала подтаивает тонкая наледь, роняя на пол редкие капли.       Мелькор встречает Майрона за столом, неспешно потягивая золотистое вино и предвкушая лёгкую волну алкогольного тепла, так приятно контрастирующую с внешним холодом. Многие айнур избегают всего, что связано с телом, всего, что может сковать и заземлить их фэа. Но зачем тогда они вообще пришли в этот мир — яркий, сочный, живой, такой разный?! Спроси у них — сказали бы: «Служить замыслу творения!» Не есть, не спать, не пить вина, служить и блюсти целомудрие. Мелькор передергивает плечами. В бездну их. Лучше бы сразу удавились и отправились обратно к Эру. Так они ведь и удавиться даже не могут… К тёмному вала это всё не относится. Он чувствует этот мир через тело. Через тело он пропускает свою силу, вплетая ее в самую суть материи и пространства. Как можно пытаться управлять миром, если ты не знаешь, чем он живёт? Не знаешь ни боли, ни усталости, ни наслаждения, ни восторга. Мелькор вот знает, а потому заявляет свое право на этот мир. И теперь он ждет того, кто единственный достоин с ним это право разделить.       Знакомыми коридорами Майрон идет к обеденному залу, где, как сообщили ему слуги, его ждет Повелитель. Он толкает тяжёлую дверь и, отсчитывая с порога собственные шаги, приближается к Мелькору. Двенадцать, одиннадцать, десять, девять, восемь, семь…       —Здравствуй, — это точка отсчета, первое слово, звучащее между ними. Всего, что до этого, — считай, что и не было.       —Здравствуй, — приветствие Майрона еще звучит остатками эха, когда ему вторит голос темного вала.       Шесть, пять, четыре, три, два, один… Край бездны.       —Я принес тебе кое-что, — Майрон кладет на стол перед Мелькором стопку своих набросков для будущей крепости. Сам садится на углу.       Вот она — самая дикая сила в Арде, сидит за столом рядом, собирает в узел черные волосы на затылке, наискось воткнув длинную шпильку, чтобы не лезли в лицо. Вот отпивает из бокала, подпирает висок рукой, смотрит задумчиво в чертежи перед глазами. И можно протянуть руку и коснуться, но тогда затянет в чёрную дыру, расщепит, унесёт. Майрон забирает бокал Мелькора прямо из его руки, допивает и отставляет в сторону… «Падай на самое дно».       —Мне нравится. Очень, — Мелькор кивает на работы Майрона и набрасывает еще одну цепь на воющую внутри тьму, чтобы не сорвалась и не сожрала майа прямо за этим столом. — Я хочу вплотную заняться проектом новой крепости вместе с тобой и не вижу смысла в том, что ты тратишь время на постоянную беготню туда-сюда. Оставайся в Утумно.       —У меня будут мои собственные покои.       —Как скажешь.       —И я обустрою их так, как мне нравится.       —Хорошо.       —И я смогу уходить тогда, когда мне понадобится, и туда, куда я захочу.       —Конечно.       Мелькор даже не раздумывает над ответами. Свои покои, свобода выбирать, свобода уходить, когда вздумается… Пусть получает. Мелькор может еще сверху насыпать половину всех сокровищ мира и так, по мелочи, в придачу. Но он захочет и что-то получить. Майрон знает, что должен спросить:       —Что взамен?       —Всё, — черный взгляд Мелькора теряет последнее сходство со взглядом существа из этого мира.       —Да! — Майрон бросает резко и громко. Выдыхает с облегчением и закрывает глаза. Он сделал это.       

***

      Покои Майрона прямо рядом со спальней темного вала. Странно было бы ожидать другого. А майа и не ожидал. Кровать в покоях огромна, как и все в этой крепости. Не узнал бы Майрон вала лучше, думал бы, что тот компенсирует свои комплексы. Но нет, он просто приводит пространство вокруг в соответствие своему самоощущению, внутреннему размаху, непомерным амбициям. Весь мир вокруг он подгоняет под себя.       Майрон обкладывается горой подушек, заворачивается в шелк и меха. Лежит, уставившись в потолок. Сон не идет к нему, и он, осыпая самыми изощренными проклятьями Ирмо, думает было снова взяться за работу над планами крепости, но кровать под ним начинает вдруг мелко подрагивать. Со скрежетом, рывком она сдвигается с места. Ее тащит к стене словно гигантским магнитом. Вот она врезается в полированный камень, проламывает его насквозь. На Майрона сыпятся обломки, и каменная крошка, и колкая пыль. Он в спальне мятежного вала под прицелом его безумного, чёрного взгляда. И все, что он может сказать, только: «Мелькор…»       Майрон вырывается из бредового сна, вскакивает в своей кровати. Она стоит все на том же месте, все в той же комнате, принадлежащей теперь Майрону. Он ненавидит Ирмо еще больше за то, что не смеет теперь заглянуть за порог царства снов.       Но не только майа мучается бессонницей. Мелькор меряет шагами темные коридоры Утумно, а гулкое эхо отдается в голове слогами чужого имени: Май-рон-Май-рон-Май-рон.       «Зажать его в углу, впиться пальцами в горло, а ртом в его рот, чтобы тянулся весь кверху, привставал на цыпочки, вис у Мелькора на шее. А после притиснуть к стенке и, задрав его ноги себе на бока… нет, не так… лучше в постели, не торопясь… чтобы покрылся сладкой испариной, потек весь, и маялся, и просил. Уткнуть лицом в подушку, приподнять бедра… узкие, узкие бедра… и внутри узкий…» Фантазии перестают быть последовательной цепочкой, сбиваются на хаотичное нагромождение болезненно-ярких картинок: приоткрытый рот, напряжённый прогиб спины, разведенные до боли в связках ноги. «Скажи мое имя… скажи мое имя, когда мой член весь окажется в тебе, а я все равно буду пытаться толкаться еще глубже…» Мелькор теряется в переходах собственной крепости. «Нужно вернуться в спальню, потому что… не дрочить же прямо здесь». Но еще немного он поплутает, и можно будет и здесь — терпеть невозможно. Дорогу в спальню он, конечно, находит. Врывается внутрь, подпирает спиной дверь, терзает одежду непослушными пальцами. Мелькор добирается до члена, зажмуривается до белых мушек. Под собственные громкие стоны, сползая спиной по двери, он судорожно дрочит на рыжий, насмешливый, острый, пылающий образ за веками.       Весь следующий день и целую ночь они проводят за планами по созданию нового форпоста. Мелькор делает вид, что его изнутри не выжгло начисто мыслями о Майроне, а Майрон — что его не прошило сотню раз уже током от взглядов на Мелькора. Но оба выдыхаются к вечеру от обилия совместных идей, а еще больше — от давления взаимного притворства.       Майа говорит, что ему нужно ненадолго вернуться к Аулэ, чтобы тот не мучил его потом бесконечными вопросами о том, где пропадал он так долго. Майрон все еще соглядатай темного вала, и неразумно пока что терять доверие других айнур. Он возвращается в свои покои, чтобы взять кое-что из вещей и собирается уже уйти, но в спальне его появляется Мелькор.       —Это для тебя, — вала протягивает руку, на его ладони лежит тонкий, витой браслет из красного золота. Без камней и узоров, лишь перевитые меж собой всполохи блестящего металла.       —Что это? — Майрон знает, что Мелькор поймет, о чем именно этот вопрос.       —Подарок.       —Зачем?       «Ты серьёзно? Ты фэа мне продал вчера со всеми мечтами, стремлениями, целями, страхами, а теперь боишься, что я собираюсь тебя заклеймить безобидным подарком?» — думает вала, но не говорит ничего. Только подходит ближе. Мелькор на голову выше Майрона, и тому приходится задирать лицо, чтобы посмотреть ему в глаза, а он в ответ только опускает на майа взгляд, затененный ресницами такими же смоляно-черными, как и его волосы. В этом взгляде нет пренебрежения или превосходства, но есть какая-то покровительственность. Майрон терпеть этого не может. Он уже готов возмущенно фыркнуть в ответ, но Мелькор берет его запястье, поднимает к своему лицу и защёлкивает на нем браслет. Его пальцы продолжают сжимать руку майа на грани боли, и вместо фырканья получается только короткий выдох, а в ногах разливается кисельная слабость. Мелькор его отпускает, но, кажется, глупо и дальше играть в неприступность.       Майрон отводит плечи назад, и меха на узорчатой, шёлковой подкладке соскальзывают на пол. Его пальцы пробегают по застёжкам верхних одежд, отправляя их следом за серебристыми мехами. Майрон остаётся в нижней рубашке, которую без колебаний стягивает через голову. Последней майа снимает с себя ленту, держащую его волосы в высоком хвосте. На нем не остаётся ничего, и Мелькор беспрепятственно может рассмотреть его тело. Майрон не широк в кости, но он не выглядит слабым, у него бледная кожа, но это не бесцветная блеклость, которой почему-то отличаются многие из майар. Это сливочно-розоватая бледность упругой, гладкой плоти, от вида которой Мелькору хочется облизнуться. Особенно притягивают взгляд темного вала густые волны длинных, рыжих волос. Ему всегда нравились волосы Майрона, но сейчас огненные кольца на фоне белых плеч и груди кажутся особенно яркой частью общей, фантасмогорически прекрасной картины. Все айнур по-своему красивы, но в Майроне есть что-то еще. Что-то, что заставляет Мелькора всматриваться почти до боли в глазах в каждый изгиб тела перед ним, собирать взглядом волнующий до дрожи образ из мельчайших деталей, как собирает мастер драгоценную мозаику.       Вала поднимает руку, Майрон подбирается весь, едва дыхание не задерживает — он ждет первого прикосновения, будто удара. Но Мелькор касается только волос, накручивает на палец прядь у лица, тянет слегка на себя. Майрон сдвигается ближе и рвётся внутри между тягой повиснуть на шее у вала и уйти с головой в поцелуи, прекратив, наконец, эту пытку, и желанием, забившись в угол кровати у себя за спиной, зажмуриться, спрятаться и сделать вид, что исчез. «Не страшно, спокойно, прикрыть глаза и дышать…» Ладонь Мелькора внезапно ложится на грудь, и Майрон чуть не вскрикивает, он вздрагивает, захлебывается вдохом. Ладонь поднимается выше, к шее. Скользит по горлу, замирает, чтобы вцепиться вдруг мёртвой хваткой. Мелькор заставляет майа задрать голову и шепчет обманчиво нежно:       —Глотай.       Майрон сглатывает, морщится от боли в пережатой шее. А вала ощущает, как под его ладонью судорожно дергается кадык, как толкается в кончики прижатых пальцев чужое сердце. Он стонет негромко, глядя майа прямо в глаза, и тот чувствует, как кровь не просто приливает к члену, она бьет в пах так внезапно, что он вжимается в Мелькора, поведя бедрами. Темный вала заставляет отступать назад, пока кровать не врезается в ноги, и толкает на нее Майрона:       —Не отводи от меня взгляд!       С сотворения мира майа, может, не слышал столько приказов, и пора бы взбунтоваться, но взгляд покорно приклеивается к раздевающемуся Мелькору. Только никакая покорность не способна совсем уж справиться с майроновой гордыней и упрямством. Майрон заползает на кровать, приподнимается на локтях, в его полуприкрытых глазах и кривой усмешке — хищное предвкушение:       —Во мне бывали другие… вещи… но никто еще не трахал меня, — это самое непристойное, самое вульгарное признание, которое вообще слышал Мелькор.       —О, — майа тянет приторно, — по глазам вижу, что тебя это возбуждает. Возбуждает ведь?       —Безумно.       Мелькор прижимается губами к его левой лодыжке, поднимается выше, добирается до колена и отводит в сторону. Вторую ногу майа сам закидывает ему на плечо.       «Эта его грязная, фальшивая невинность… Но невинность же». От этой мысли дёргается член. Мелькор берет его в руку, ведет головкой по внутренней стороне майронова бедра.       Он ровняется лицом с лицом майа, придавливает его почти всем весом к кровати. Нравится, как тяжело он дышит под ним, пытается ерзать. Майрон шепчет Мелькору в губы, задыхаясь от давления тела сверху и возбуждения:       —Любишь срывать, ломать, портить… Или просто любишь быть во всем первым?       «Быть первым…» — резонирует гулко у вала за грудиной.       Рука Мелькора по ноге, закинутой на его плечо, спускается вниз, по задней стороне напряжённого бедра, к ягодицам и между ними. Майрон так зажался, что вала даже один палец вставить в него не решается. А майа и сам не может с этим справиться, он думает о самых диких своих играх и самом порочном опыте, но все это не имеет ничего общего с тем, что происходит сейчас. И дерзость его, и показная вульгарность утекают меж пальцев, которыми он вцепляется Мелькору в плечи.       Темный вала внутри раздвоился, развалился на части: «Драть его так, чтобы залился слезами. До воплей, до кровавого пота» — черноликий, безумный, голодный хозяин Великой тьмы рычит и рычит, скрипя в припадках похоти зубами. «Расцеловать его тонкие, нежные веки. Уползти ему в ноги, лбом уткнуться в колени и упрашивать делать все, что захочет, лишь бы только остался доволен» — что-то теплое, мягкое шепчет внутри, заставляя вдруг сердце обмирать словно в свободном падении.       Вала снимает с плеча ногу Майрона. Может, ему станет проще — не так открыто, не так сразу. Проводит кончиками пальцев по его члену. Майа вздрагивает. Мелькор сжимает член в ладони, закрывает глаза, полностью отдаваясь ощущениям — не своей твёрдости, нежности, жара. Майрон хватает Мелькора за запястье.       —Не надо!       —Неприятно?       —Наоборот… Но я хочу кончить, когда ты будешь во мне.       Мелькор снова зажмуривается, покрывается мурашками. «Майрон, может, пользуется какой-то магией, или что это в его словах?» Что ни фраза — Мелькора прошибает до самого нутра.       Правая рука вала сочится укрощённой, послушной силой, она стекает с пальцев, как низкое пламя, очерченное черной, бархатистой будто каймой. Сила касается Майрона, обвивает основание его члена. Майа вздрагивает:       —Что это?!       Мелькор над Майроном наклоняется ниже,касается губ своими губами, замирает, не давая поцелую начаться:       —Это я…       И когда тёмный вала позволяет себе проникнуть языком в приоткрытый испуганно, теплый рот майа, его сила просачивается внутрь чужого тела. Рот открывается еще шире, сам Майрон вжимается грудью в Мелькора, обе руки закидывает ему на шею, тянет к себе. А Мелькор пытается не утонуть, не нахлебаться темной, сладкой воды и продолжить вести. Он чувствует майа изнутри своей силой. Иначе, чем чувствовал бы телом, но чувствует. И он весь в этом тонком, трепещущем ростке тьмы, который свивается в кольцо, раздвигает края чужой, сведенной почти судорогой плоти. Майрон прогибается в спине еще сильнее, дышит чаще, утыкается лицом Мелькору в шею.       —Майрон… Майрон… хочешь, уберу?.. остановлюсь. Скажи, чего хочешь? — вала шепчет отрывисто.       —Хочу тебя. Только дай мне время… немного…       —Все время мира — твое!       Первый поцелуй в шею вала Майрон оставляет неуверенно, вскользь. Второй — откровеннее. Третий — и не поцелуй уже, а жадный укус. Тьма пульсирует в Майроне, пробирается глубже, растягивает его больше. Он толкает Мелькора в плечо, заставляя лечь на спину, садится на него. Его ласки спускаются ниже, на ключицы, на грудь. Он прижимается животом к члену вала, и тьма в ответ бьется в нем в слепом исступлении. Майа вскидывает голову, исходя долгим стоном, выпрямляется над Мелькором:       —Раскрой меня сильнее! — у Майрона взгляд дикий, уголки губ едут вниз.       Послушная последним остаткам мелькоровой воли, тьма разбухает внутри дрожащего тела, доводя майа до невольного вскрика. Майрон задирает член Мелькора, заставляя того вцепиться в его покрытые испариной бедра, и опускается сверху. Тьма вытекает наружу, и он зажимает в себе член сразу по всей длине. Возвращенная хозяину, темная сила воет и беснуется, обретает тысячи ликов, каждый из которых рвётся наружу, смотрит на майа через провалы чёрных глаз на лице вала, скалится его побелевшим ртом. Но Майрон не боится и не прячется, он, широко распахнув глаза, смотрит в ответ в обезумевшую бездну, скармливает ей свою теплую, нежную плоть. Почти соскальзывая с Мелькора, когда поднимается вверх, Майрон опускается обратно с долгим выдохом. Еще и еще. Мелькор ловит его ритм, убийственно медленный, приподнимает бедра навстречу. Ноги майа под его ладонями начинают дрожать все сильнее, и он все резче роняет себя обратно. Пах темного вала каждый раз окатывает жидким огнем и желанием сорваться с тягучего ритма, но майа срывается первым. Закинув голову назад, почти касаясь чужих бёдер путаницей рыжих кудрей, Майрон насаживается на Мелькора с такой силой, что тот подумал бы, что искалечит майа, если бы мог еще думать. Вдруг Майрон обрывает череду нарастающих в громкости стонов и зовет вала по имени, удивленно и даже испуганно, будто потерял. Но вот же Мелькор, здесь, под ним и в нем. И Мелькор, слыша своё имя, понимает, зачем Эру вообще дал им всем имена — для этого, вот только для этого. Майа наклоняется вперед, повторяя по кругу:       —Мелькор, Мелькор, Мелькор…       Темный вала одной рукой впивается Майрону в спину, второй сжимает его член и скоро ловит белесые, тёплые струи, бьющие коротким пунктиром в ладонь. Оргазм Мелькора — цепная реакция. Он сам — разлив горючей тьмы, в который рухнул сноп пламени, стонущего на нем майа. Выгорев изнутри до оглушительной, ослепительной пустоты, Мелькор лежит, не решаясь открыть глаза, заговорить или выпустить из рук притихшего Майрона.       Через какое-то время тот сползает на кровать, утыкается лицом Мелькору в бок и закидывает на него одну ногу:       —Я не думал, что силу айнур можно использовать… вот так, — на мелькоровом боку остаётся короткий поцелуй.       —Я тоже не думал, — Мелькор вздрагивает от еще одного поцелуя – это немного щекотно.       Майрон едва не подпрыгивает на кровати, смотрит на вала искрящимся, полным еще не рассыпавшегося смеха взглядом:       —Ты никогда так раньше не делал?!       —Нет…       Смех рассыпается все же, Майрон явно в восторге:       —Я лишил девственности Великую тьму!       Мелькор удивленно смотрит на майа, потом усмехается:       —О, правда? А она говорит, что всё было наоборот.       —Абсолютно неверное понимание ситуации, — Майрон склоняется ниже, роняет на Мелькора влажные пряди и ставит точку в споре одним поцелуем.