Боль, которую вижу только я

Впервые Хината Шоё взял лезвие в руки в тринадцать лет. Это случилось после особенно унизительного дня, который начался с того, что его затолкали в школьный шкафчик, а закончился «матчем» на пустыре против старшеклассников. Они не просто выиграли — они играли с ним, как кошка с мышкой, позволяя подпрыгнуть, чтобы с громким смехом отшвырнуть мяч в грязь. — Смотрите, он правда прыгает, как блоха! — крикнул кто-то, и хохот прокатился по площадке. В тот вечер, запершись в ванной, Шоё смотрел в зеркало на свое заплаканное, перекошенное от обиды лицо. В груди стоял тяжелый, холодный камень, мешающий дышать. Слова, насмешки, чувство собственной ничтожности — все это было абстрактно, неосязаемо и оттого невыносимо. Ему нужно было что-то настоящее. Что-то простое и понятное. Острая боль от первого пореза на бедре была именно такой — простой и понятной. Она была чистой, почти стерильной, в отличие от грязного комка стыда и гнева внутри. Алые капли, выступившие на коже, были его тайным, ужасным доказательством. Доказательством того, что он еще что-то чувствует. Что он может контролировать хоть что-то в этом хаосе, пусть даже это была собственная боль. Он закопал эту привычку глубоко, переступив порог Карасуно. Волейбол, прыжки, полет, запах поля, стук мяча — вот что должно было стать его спасением. И оно стало. Целые дни он выматывал себя на тренировках до состояния приятной пустоты в голове, когда не оставалось сил думать ни о чем, кроме правильного положения кисти при приеме. Он горел, и этот огонь выжигал из него старых демонов. Пока не появился Тобио Кагеяма. С самого начала их отношения не были обычными. Они рождались в спорах, в толчках, в молниеносных взглядах, которыми они обменивались через сетку. Их связь была выкована в огне соперничества и отточена в магии их быстрого паса. «То самое мгновение» для Хинаты было не просто игровым термином. Это было состояние потока, абсолютного доверия и синхронности, когда весь мир сужался до траектории мяча, партнера и его собственного взлетающего тела. В эти доли секунды он был невидим, он был силен, он был нужен. И когда Кагеяма, после одной из таких удачных тренировок, краснея и уставившись куда-то в сторону отбойника, пробормотал: «Может, будем встречаться?», Хинате показалось, что все пазлы в его мире наконец встали на свои места. Его партнер на площадке стал его партнером в жизни. Его солнце, его человек, который понимает его без слов. Отборочные на Национальные закончились оглушительным провалом. Горький привкус поражения стоял на языке еще неделю. Но именно эта горечь закалила их, заставила понять, что их путь на вершину только начинается. Чтобы сплотить команду и указать на слабые места, тренер Укай и Такенава организовали тренировочный матч с Аоба Джосай. Игра была адской. Ойкава, как всегда, играл грязно, но гениально, его подавы будто видели их насквозь. Силфовс выстраивал непробиваемые стены. Но по-своему это было прекрасно. Каждый розыгрыш был битвой, каждое очко — добычей, вырванной с зубами. Они проиграли, но, возвращаясь в раздевалку, горели не стыдом, а азартом. Они видели, куда расти, и это зрелище было захватывающим. — Видел, как он сместился влево? Надо будет отработать обманный скидок за него, — оживленно говорил Хината, снимая насквозь мокрую майку. Его тело гудело от усталости, но глаза сияли. Кагеяма что-то буркнул в ответ, сосредоточенно разминая плечо. Пока команда собирала вещи, шумно обсуждая ключевые моменты матча, Хината заметил, что его партнер куда-то исчез. «Наверное, его выволокли в душ силой», — подумал он с ухмылкой и, предвкушая, как они будут вдвоем разбирать игру уже без посторонних, пошел его искать. Он обыскал все душевые и коридоры. Тишина в спорткомплексе после недавней бури звуков была звенящей. И тогда он свернул за дальний угол, ведущий к запасному выходу. И замер. Кагеяма стоял там, прижавшись спиной к холодной бетонной стене. А перед ним, загораживая его собой, был Тору Ойкава. И они целовались. Это был не дружеский, не случайный поцелуй. Рука Ойкавы лежала на шее Кагеямы, пальцы вцепились в темные волосы. Кагеяма не отталкивал его. Наоборот, его руки сжимали складки майки Ойкавы. Это был страстный, глубокий поцелуй, полный отдачи, в котором не было места сомнениям или непониманию. Мир Хинаты не рухнул с грохотом. Он замер, превратился в ледяную, хрупкую глыбу. Звуки — гул вентиляции, отдаленные голоса команды — пропали, сменившись оглушительным звоном в ушах. Он увидел собственную руку, дрожащую в воздухе, и отшатнулся, не в силах издать ни звука. Потом его ноги сами понесли его прочь, по холодному скользкому полу. Он бежал, чувствуя, как по его лицу катятся горячие, соленые слезы, которых он даже не осознавал. В автобусе, по воле злой судьбы или просто по привычке, ему снова пришлось сидеть рядом с Кагеямой. Тот пах чужим гелем для душа и чем-то еще, чужим и сладким. Хината прижался лбом к холодному стеклу, глядя на мелькающие в темноте огни. Все его тело охватила невидимая паника. Сердце колотилось где-то в горле, предательски выдавая его состояние. Ладони стали ледяными и влажными. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в кожу, пытаясь перевести душевную боль в физическую, как в старые, почти забытые времена. Он делал вид, что спит, что просто устал, что все в порядке. А Кагеяма сидел рядом, молчаливый, уставший и ничего не подозревающий, и от этого было еще больнее, еще невыносимее. Вернувшись домой, пробормотав что-то насчет усталости родителям, он заперся в ванной. Дрожащими, будто чужими руками, он достал из потайной щели за зеркальной аптечкой старое, знакомое лезвие. Оно блеснуло под ярким светом лампы, холодное и обещающее. Он закатал рукав футболки и, без колебаний, словно возвращаясь к давно забытому ритуалу, провел несколько аккуратных, ровных линий высоко на плече, там, где их никто и никогда не увидит. Острая, яркая боль принесла долгожданное, гнетущее облегчение. Камень в груди на секунду рассыпался в прах. Он глубоко вздохнул, впервые за несколько часов. И в этой тишине, под шипение воды в трубах, он понял: демоны, уснувшие на время, проснулись. И теперь они были сильнее, чем когда-либо.