Боль, которую вижу только я

Цукишима заметил это случайно, как замечают пятно на стене — с легким раздражением. Они переодевались после изматывающей тренировки, в воздухе стоял запах пота и льдоспрея. Хината, тянувшийся за своей потрепанной сумкой на верхней полке, задрал руку. Рукав его майки сполз, и на секунду, всего на одно короткое мгновение, Цукишима увидел их: несколько свежих, красных, идеально ровных полос на бледной, почти прозрачной коже плеча. И чуть ниже — призрачные следы прошлого, белесые шрамы, говорящие о том, что это не случайность. Первой реакцией было острое, почти физическое отвращение. «Слабак. Не может справиться с эмоциями. Драматизирует», — прошипел у него в голове привычный, ядовитый голос. Он брезгливо отвел взгляд, с силой зашнуровывая кроссовки. Этого карлика с его вечными улыбками и криками всегда тошнило от избытка чувств. И это... это было верхом идиотизма. Но в последующие дни это видение, как заноза, засело в мозгу. Он ловил себя на том, что его взволнованно следит за карликом. И видел то, чего, вероятно, не видели другие: боль, тщательно скрываемую за слишком широкой, неестественной улыбкой; едва заметную дрожь в пальцах после особенно резкого и бестактного замечания Кагеямы о его игре; тени под глазами, которые не стирал даже самый искренний смех. Отвращение медленно, против его воли, начало смешиваться с чем-то другим, тревожным и неудобным. С беспокойством. Однажды октябрьским вечером Цукишима задержался после тренировки, забыв учебник по химии в своем классе. Возвращаясь через пустующую спортивную площадку, он услышал сдавленные, задыхающиеся звуки из-за угла спортзала. Он собирался пройти мимо, но что-то заставило его замедлить шаг. Он заглянул за угол. Хината сидел на холодной земле, поджав колени к груди, и плакал. Но это не был его обычный громкий, демонстративный рев. Он плакал беззвучно, отчаянно, всем телом, а в его сжатой руке, будто вклиненный в ладонь, блестел тот самый гильотинный кусочек металла. Цукишима почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его первым и самым сильным желанием было развернуться и уйти. Это было не его дело. Грязно, неудобно, глупо. Это могло потянуть за собой шлейф проблем, сочувствия, разговоров по душам — всего, чего он так яро избегал. Но его ноги, будто вросли в мерзлую землю. В этот момент Хината поднял голову. Его глаза, полные слез, паники и животного ужаса, встретились с взглядом Цукишимы. Он судорожно сжал кулак, пытаясь спрятать лезвие, но понимал — поздно. Он был пойман. И тут произошло нечто, удивившее самого Цукишиму. Вместо едкого комментария, вместо презрительной усмешки, он сделал шаг вперед, его высокий рост отбросил тень на Хинату. Он протянул руку, ладонью вверх, и тихо, без единой эмоции, произнес: — Дай сюда. Хината, не в силах ослушаться этого холодного, повелительного тона, замершим, полным страха взглядом, медленно разжал пальцы. Цукишима взял лезвие, не глядя на него, сунул в карман брюк. Затем, порывшись в другом, он достал чистый, идеально сложенный в несколько раз носовой платок и бросил его Хинате. — Умойся. Ты выглядишь отвратительно. С этого началось их странное, безмолвное взаимодействие. Они не стали друзьями. Они даже не стали больше общаться. Но Цукишима стал своим присутствием создавать вокруг карлика невидимый, но прочный щит. Он мог «случайно» пройти мимо, когда Кагеяма начинал на чем-то наседать с тупым упорством, отвлекая его саркастичным замечанием о его «королевской прическе». Как-то раз, проходя мимо парты Хинаты после уроков, он бросил на нее шоколадный батончик, пробормотав себе под нос: «Подкормка для гномов. А то сдуется от ветра.» Именно после одной из таких сцен Ямагучи, шедший рядом, не выдержал. — Цуки, а что это ты так внезапно... опекаешь Хинату? — осторожно спросил он, пока они шли по улице к станции. Цукишима фыркнул, поправляя очки. — Я никого не опекаю. Он просто стал немного менее раздражающим. Как комар, который наконец-то перестал пищать. — Ну, я не знаю... — Ямагучи задумчиво покрутил затылочный шип. — Раньше ты просто молча злился, когда он кричал. А теперь ты ему... шоколадки носишь. И в столовой вчера ты сел за тот стол, где он сидел один, хотя всегда избегаешь шумных мест. — Совпадение, — отрезал Цукишима. — И еще, — Ямагучи, набравшись смелости, продолжил, — вчера, когда он смеялся с Ючи, ты так на него смотрел... Цукишима резко остановился и повернулся к нему. Его лицо было невозмутимым, но в глазах, скрытых за стеклами очков, мелькнула искорка чего-то острого, почти панического. — Ямагучи, хватит нести чушь. Он надоедливый, глупый и эмоционально нестабильный карлик, который режет себе кожу, потому что не может справиться с тем, что его бойфренд-король оказался козлом. Мне его... жаль. Не более того. И уж точно он мне не нравится. Последнюю фразу он выговорил с таким ледяным презрением, что Ямагучи сразу замолчал. Но в тишине, последовавшей за этим, повисло невысказанное понимание. Ямагучи видел, как его друг, всегда ставивший между собой и миром толстую стеклянную стену, впервые позволил кому-то приблизиться достаточно близко, чтобы на стекле остался след. И этот кто-то оказался не им, не Ямагучи, а тем самым кричащим, неугомонным солнцем, которое Цукишима, казалось, ненавидел больше всех на свете. В декабре, накануне Национальных, давление стало невыносимым. Измена Кагеямы, которую Хината, по своей дурацкой, всепрощающей доброте, в итоге принял и простил, грызла его изнутри, как яд. Однажды вечером, в приступе отчаяния, когда Кагеяма отменил их совместный поход в магазин за новыми кроссовками, сославшись на «дела», Хината нанес несколько порезов уже не на плечо, а на внутреннюю сторону предплечья. Глубоких, злых. На следующей тренировке ему пришлось играть в кофте с длинными рукавами, несмотря на духоту в зале. Он пыхтел и краснел, ссылаясь на простуду. И только Цукишима, бросивший на него тяжелый, изучающий взгляд поверх головы Кагеямы, все понял. На следующий день Хината нашел на своей парте маленькую, ничем не примечательную картонную коробочку. Внутри, аккуратно свернутые, лежали два лоскута из черной, эластичной, дышащей ткани. Это были напульсники, но такие длинные и широкие, что они могли полностью закрыть предплечья от запястья почти до локтя. Никакой записки. Никаких объяснений. Просто практичное, безмолвное решение. Хината понял. Его сердце сжалось от странной смеси стыда и благодарности. Он поднял взгляд и встретился глазами с Цукишимой, который стоял в пустом коридоре, прислонившись к косяку, и смотрел на него через окно. Их взгляды скрестились на несколько секунд. Хината молча, почти незаметно кивнул. Цукишима в ответ лишь едва поднял бровь, оттолкнулся от стены и ушел.

***

Самая страшная новость пришла в канун Нового года. Хината, решивший сделать Кагеяме сюрприз и встретить первый удар колоколов вместе, снова застал его с Ойкавой. На этот раз в пустом, заснеженном парке, под мерцающими гирляндами. Они стояли, обнявшись, и Кагеяма что-то тихо говорил, улыбаясь той мягкой, редкой улыбкой, которую Хината видел лишь пару раз. Он не плакал на этот раз. Он просто развернулся и ушел, чувствуя, как внутри него с треском рушится последняя опора, последняя иллюзия. Он был полностью разбит. Он стоял на мосту, смотря вниз на темную, безлюдную улицу, усыпанную искрящимся снегом. В руке он сжимал то самое лезвие. Физический мир будто отдалился, звуки стали приглушенными, в голове — лишь гулкая, давящая тишина и одна-единственная, навязчивая идея: прекратить это. Остановить боль, предательство, эту бесконечную, удушающую ложь под названием «все хорошо». Но его рука не поднялась, чтобы нанести последний, роковой порез. Вместо этого он, дрожащими, почти нечувствительными пальцами, достал телефон. Он пролистал контакты, пропуская имена одноклассников, товарищей по команде, Кагеямы... и нашел тот единственный номер, который сохранил после случая с платком. Он набрал его. — Алло? — раздался знакомый, раздраженный голос, в котором сквозь помехи угадывался шум телевизора. — Кто это? Хината не мог вымолвить ни слова. Комок в горле перекрывал воздух. Он просто дышал в трубку, короткими, прерывистыми вздохами, чувствуя, как по его ледяным щекам текут горячие слезы. Помолчав несколько секунд, Цукишима спросил тише, без прежней досады: — Где ты? Хината с трудом выдавил свой адрес. — Жди. Не двигайся с места, дурак, — последовал резкий ответ. Полчаса они молчали в трубку. Хината сидел, прижав телефон к уху, и слушал. Он слышал, как Цукишима дышит, учащенно и тяжело, как скрипит под его ногами снег, как он тихо ругается, спотыкаясь о невидимые преграды. Эти звуки были его якорем в море тьмы. Наконец, вдали, в конце улицы, показалась его высокая, неуклюжая фигура в темном пальто. Цукишима, запыхавшись, подошел к дому, нашел скрытую лестницу на крышу и, тяжело дыша, забрался наверх. Он сел рядом с Хинатой, не глядя на него, и вытер запотевшие очки. — Он... он снова... с Ойкавой, — прошептал Хината, и голос его сломался. Цукишима стиснул кулаки. Его захлестнула волна такой яростной, белой горячки, какой он не чувствовал, наверное, со времен средней школы. Но когда он надел очки обратно, его лицо было маской холодного спокойствия. — Ясно, — скрипуче произнес он. — И что, из-за этого короля-идиота, который не может определиться, с кем ему целоваться, ты решил свести счеты с жизнью? Гениально. Эти слова, такие точные и такие безжалостные, срезали последние тонкие нити, державшие Хинату. Вместо того чтобы развалиться, он взорвался. Слезы, которые он сдерживал, хлынули градом, но это были не тихие слезы отчаяния, а слезы ярости. Бессильной, всепоглощающей ярости. — Заткнись! — его голос сорвался на крик, хриплый и разбитый. — Заткнись, Цукишима! Ты ничего не понимаешь! Ты всегда все понимаешь, а вот этого — нет! Он рванулся с места, не чтобы прыгнуть вниз, а к Цукишиме. Он вцепился пальцами в полы его дорогого пальто, его трясло так, что зубы стучали. — Я его ненавижу! Я ненавижу его и его тупую улыбку, и его пасы, и то, как он пахнет! И я ненавижу себя за то, что до сих пор хочу, чтобы это был он! Цукишима не отталкивал его. Он стоял, как скала, и его молчаливая неподвижность была единственным якорем в бушующем море Хинаты. — Это так больно! — выкрикнул Хината, поднимая на него заплаканное, искаженное гримасой страдания лицо. — Понимаешь? Просто... сделай так, чтобы не болело! Хоть как-нибудь! И тогда, движимый слепым инстинктом, желанием заткнуть рану чем угодно, даже новой болью, Хината потянул его вниз и прижался губами к его губам. Это не было нежностью. Это была атака. Отчаянная, неумелая, мокрая от слез и соленая на вкус. Он кусал его губы, впивался в них, пытаясь через эту боль передать всю свою ярость, страх и опустошение. Он ждал, что его оттолкнут, назовут сумасшедшим, — ждал любого подтверждения своей ничтожности. Но через шокующую секунду случилось невозможное. Руки Цукишимы, до этого висевшие по швам, поднялись и сжали его плечи. Сначала просто держали, а потом — сильнее, почти больно. И он начал отвечать. Его поцелуй не был ласковым. Он был таким же яростным, таким же отчаянным. Это была битва, в которой не было победителя, а было лишь общее падение в бездну. Цукишима отвечал ему той же свинцовой тяжестью, тем же немым криком, который стоял у него в горле все эти недели. Крик о том, как это невыносимо — видеть, как гаснет самое яркое солнце, и знать, что ты бессилен его зажечь снова. Они стояли так, сцепившись на заснеженной крыше, как два тонущих человека, — не в любви, а в обоюдном, диком, невысказанном отчаянии. Это был поцелуй-исповедь, поцелуй-проклятие, поцелуй-крик. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, между ними повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь их прерывистыми, парящими на морозе дыханиями. Хината смотрел на Цукишиму широко раскрытыми глазами, в которых ярость сменилась ошеломленным, животным ужасом от содеянного. Цукишима вытер тыльной стороной ладони свои распухшие губы. Его лицо было бледным и невыразительным, но в глазах, скрытых отблесками луны в стеклах очков, бушевала буря. — Вот и все? — его голос прозвучал хрипло. — Это твой способ заставить себя не болеть? Хината не ответил. Он просто безвольно рухнул вперед, упересь лбом в его грудь. Его тело снова затряслось, но теперь это были беззвучные, глубокие рыдания полного истощения. И Цукишима, на этот раз без слов, без упреков, просто обнял его. Они просидели так до самого утра, до тех пор, пока края неба не начали светлеть. Сидя на холодном бетоне, в объятиях друг друга, они не говорили ни слова о случившемся. Но что-то между ними сломалось, чтобы дать возможность чему-то новому, хрупкому и пугающему, начать прорастать сквозь трещины.