Боль, которую вижу только я

Идиллия, хрупкая и прозрачная, как первый весенний лед, не могла длиться вечно. Она начала трещать по краям с приближением конца учебного года — времени, неумолимого и требовательного даже для тех, чья жизнь не разваливалась на части. Цукишима приходил реже. Сначала он пропустил один вечер, затем два. Его визиты стали короче, а взгляд — более рассеянным, уставшим. Он приносил с собой не только учебники для Хинаты, но и свои, толстенные справочники и конспекты, испещренные идеальным почерком. — Экзамены, — бросал он в ответ на немой вопрос в глазах Хинаты, разворачивая на столе схему молекулы ДНК. — Некоторые из нас не планируют оставаться на второй год. Удар был точен и болезнен. Хината кивнул, делая вид, что не заметил колкости, и погружался в свои задания. Но тишина в комнате теперь была другого качества — напряженной, гулкой. Он ловил себя на том, что весь день ждет звонка в дверь, а когда его не было, комната снова превращалась в клетку. Он начинал прислушиваться к скрипу шагов за дверью, к голосам на улице, и каждый раз, когда они затихали, не дойдя до его порога, маленький островок спокойствия внутри него давал новую трещину. Шоё перестал пить таблетки. Сначала случайно — просто забыл утром, увлеченный мрачными мыслями. А потом — намеренно. Таблетки делали его сонным, вялым, ватным. Они притупляли не только боль, но и все остальное: радость от весеннего солнца, вкус еды, теплое чувство, которое возникало у него в груди, когда он смотрел на Цукишиму, склонившегося над тетрадью. Он боялся этого онемения больше, чем самой боли. Боль, по крайней мере, была настоящей. На приемах у терапевта он снова замкнулся. Отвечал односложно, смотрел в окно, отгораживаясь от спокойных, настойчивых вопросов стеной молчания. Он не хотел говорить. Он хотел, чтобы все вернулось назад. Чтобы мяч снова был в его руках, чтобы партнером на площадке был он, а не кто-то другой, чтобы Цукишима сидел рядом каждый день, а не украдывал у экзаменов редкие часы. Очередной прием в клинике. Свет был слишком ярким, а запах антисептика — слишком навязчивым. Психолог, женщина по имени доктор Сато, смотрела на него с безмятежным, но изучающим взглядом. — Хината, я вижу, что в последнее время тебе тяжелее. Ты перестал принимать лекарства? Он молчал, уставившись на узор ковра. — Это твой выбор. Но давай поговорим о том, почему. Ты злишься? На родителей? На школу? На Кагеяму? Имя, как раскаленный гвоздь, вонзилось в него. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Я вижу, тебе неприятно. Ты чувствуешь себя в ловушке? Он кивнул, почти незаметно. Это было проще, чем говорить. — И как ты справляешься с этим чувством? — Ее голос был мягким, но настойчивым. — Хината, ты снова причиняешь себе вред? Он замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Он потупил взгляд. — Покажи мне руки, Хината. Это была не просьба. Это была спокойная, врачебная констатация факта. Воздух вылетел из его легких. Мир сузился до этого кабинета, до этого ковра, до ее взгляда. — Шоё, пожалуйста. Его руки, лежавшие на коленях, задрожали. Он медленно, будто на эшафоте, поднял их и протянул ей, ладонями вниз. Затем, закусив губу, он закатал рукава своей толстовки. Доктор Сато не ахнула, не отвела взгляд. Ее лицо оставалось профессионально-нейтральным, но в глазах мелькнула тень печали. На внутренней стороне обоих предплечий, поверх старых, белесых шрамов, горели несколько свежих, красных, почти фиолетовых полос. Они были глубже, злее, отчаяннее, чем те, что он делал раньше. Это была не ритуальная попытка контроля, а яростная, слепая атака на собственное тело. — Я вижу, — тихо сказала она. — Спасибо, что показал. Это требует большой смелости. Он быстро дернул рукава обратно, чувствуя жгучый стыд. Стыд за эти полосы, за свою слабость, за то, что он снова оказался здесь, в этой точке, после всех этих недель мнимого улучшения. Причина срыва была проста, как удар топора. Два дня назад Цукишима, придя на пятнадцать минут, торопливо объяснил, что не сможет приходить на следующей неделе совсем — начинаются пробные экзамены и дополнительные занятия. Он сказал что-то резкое про «необходимость сосредоточиться, если ты, конечно, понимаешь, что это такое», но Хината не слышал колкости. Он услышал только приговор. Неделя. Семь дней полного одиночества в этих четырех стенах. Семь дней без его якоря, без его единственного источника тихого, спокойного принятия. В ту ночь демоны, которых он считал усмиренными, вернулись с утроенной силой. Они шептали ему на ухо, что он обуза, что Цукишима только из жалости терпит его общество, что команда уже забыла о нем, что Кагеяма счастлив без него, что он, Хината Шоё, — ошибка, которую все пытаются исправить или просто стереть. И лезвие, холодное и простое, снова стало единственным ответом на этот шепот. Оно кричало там, где он не мог. Оно оставляло след там, где его душа была невидимо истерзана.

***

Когда Цукишима появился снова, прошедшая неделя легла между ними тяжелым, невысказанным грузом. Он выглядел измотанным, с темными кругами под глазами. Он вошел, бросил сумку и сразу заметил перемену. Комната была не просто тихой — она была мертвой. Воздух стоял спертый, шторы были задернуты. Хината сидел на кровати, обхватив колени. В пижаме, весь растрепанный, будто только что проснулся. Он даже не поднял на него взгляда.  — Что случилось? — голос Цукишимы прозвучал хрипло. Он подошел ближе. — Хината? Хината молчал. Цукишима вздохнул, раздраженно проводя рукой по волосам. — Слушай, если ты дуешься из-за того, что я не приходил... У некоторых из нас, знаешь ли, есть будущее, которое нужно обеспечивать. Это была неправда. Он злился на себя, на обстоятельства, на эту дурацкую ситуацию, но выливалось это всегда в колкости. Однако на этот раз его слова не нашли отклика. Хината просто сжался сильнее. И тут Цукишима заметил. Рукав пижамы Хинаты слегка задрался, обнажив край темно-багрового пореза. Цукишима замер. Все его раздражение мгновенно улетучилось, сменившись леденящим ужасом. Он молча, резким движением, взял Хинату за запястье и закатал рукав. Он аж присвистнул. Положение было хуже, чем когда-либо. Порезы были глубокими, воспаленными. Это не было криком о помощи. Это было саморазрушением. — Идиот, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, животная тревога. — Что ты, черт возьми, сделал? Хината наконец поднял на него глаза. Они были пустыми, выжженными. — Ты же не приходил, — тихо произнес он. — И не придешь снова. У тебя экзамены. У тебя будущее. А у меня... ничего. Цукишима отпрянул, словно от удара. Он понял. Он все понял. Его попытка оградить свою жизнь, свою академическую карьеру, привела к катастрофе. Он думал, что строит стену, а на самом деле пилил сук, на котором сидел этот кричащий, несчастный карлик. Он сел на край кровати, чувствуя страшную усталость. Он смотрел на эти раны, и его охватило чувство полнейшего бессилия. Он не мог быть его сиделкой двадцать четыре часа в сутки. Он не мог отменить экзамены. Он не мог вернуть ему волейбол. Но он должен был что-то сделать. — Слушай, — начал он, глядя не на Хинату, а на стену перед собой. — Так больше продолжаться не может. Ты губишь себя. Хината ничего не ответил. — Я... — Цукишима с трудом подбирал слова. — Я не могу быть здесь всегда. Но и ты не можешь продолжать в таком духе. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и повернулся к нему. Его взгляд был серьезным, лишенным привычной насмешки. — Я предлагаю сделку. Хината медленно перевел на него взгляд. — С понедельника ты возвращаешься в школу. Полностью. Никаких пропусков. Ты ходишь на все уроки, берешь задания, общаешься с командой и одноклассниками... в меру своих сил. Ты делаешь вид, что... что ты справляешься. — А зачем? — голос Хинаты был плоским. — Чтобы все снова смотрели на меня, как на психа? — Чтобы ты перестал быть психом! — резко парировал Цукишима. — Чтобы ты вылез из этой черной дыры! Сидя здесь, ты только копаешь ее глубже. Он помолчал, давая словам улечься. — И если ты продержишься неделю... если ты не пропустишь ни одного дня... в награду в следующие выходные ты останешься с ночевкой у меня дома. Я сам поговорю с твоими родителями. Я договорюсь. Воздух в комнате будто застыл. Хината уставился на него, не веря своим ушам. Поехать к Цукишиме? В его дом? Увидеть его комнату, его жизнь? Это было так неожиданно, так интимно, что на секунду затмило даже боль. — У... у тебя? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Да, — Цукишима поморщился, будто от неприятного запаха. — У меня. У меня есть своя комната. И приставка. И... тишина. Это будет лучше, чем тут. Он видел, как в глазах Хинаты загорелась искра — слабая, неуверенная, но настоящая. Интерес. Любопытство. Что-то, кроме апатии и отчаяния. — И... думаешь, мне разрешат? — прошептал Хината, имея в виду своих родителей. — Я договорюсь, — уверенно сказал Цукишима. — Я им все объясню. Он не был уверен, что сможет. Но он должен был попытаться. Это был единственный якорь, который он мог бросить.

***

Разговор с родителями Хинаты был одним из самых трудных в его жизни. Он сидел в их гостиной, пожимая чашку чая, чувствуя на себе их усталые, полные надежды взгляды. — Он в плохом состоянии, — начал Цукишима, опустив глаза. — Он... снова наносит себе вред. Мать Хинаты тихо ахнула, прикрыв рот рукой. Отец сжал кулаки. — Я виню в этом себя, — продолжал Цукишима, и это была чистая правда. — Мое отсутствие. Ему нужен... стимул. Якорь. Что-то, ради чего стоит пытаться. Цукишима предложил им свою идею. Школа как испытание. Ночлег у него как награда. Он говорил о необходимости сменить обстановку, о том, что Хината задыхается в четырех стенах. — Мы... мы не знаем, — растерянно сказал отец. — А если ему снова станет плохо? Вдали от дома? — Со мной он... — Цукишима запнулся, подбирая слова. — Со мной он будет в безопасности. Я знаю, как с ним быть. И я обещаю, что не допущу... повторения. Он говорил с такой нехарактерной для него искренностью и уверенностью, что родители, в конце концов, сдались. Они видели, как их сын оживал в присутствии этого высокого, угрюмого парня. Они видели в этом последний шанс. — Хорошо, — сдавленно сказала мать. — Если он продержится в школе всю неделю, я отпущу его на ночевку к вам.

***

Понедельник стал для Хинаты испытанием на прочность. Возвращение в школу было похоже на возвращение на арену после публичного позора. Все взгляды, даже самые доброжелательные, казались ему колючими. Шепот за спиной преследовал его по коридорам. Он чувствовал себя голым, прозрачным. Но он держался. Он шел на уроки, сидел на последней парте, стараясь быть как можно незаметнее. На переменах он прятался в библиотеке или туалете, если чувствовал, что вот-вот сорвется. Команда встретила его с осторожной радостью. Нишиноя похлопал его по плечу, Танака что-то громко кричал об их будущих победах. Кагеяма стоял поодаль, его взгляд был полон вины и вопроса, на который у Хинаты не было ответа. Он лишь кивнул в его сторону и отошел. И всегда, всегда где-то рядом был Цукишима. Он не подходил, не говорил с ним при всех. Но он был там. Он стоял у окна в коридоре, когда Хината выходил из класса. Он сидел за соседним столом в столовой, даже если вокруг был шум и гам. Он был его невидимым щитом, его молчаливым напоминанием о договоре. Каждый день был битвой. Искушение сдаться, остаться дома, спрятаться под одеялом, было невероятно сильным. Но мысль о предстоящих выходных, о том, чтобы увидеть дом Цукишимы, провести с ним целые сутки, гнала его вперед. Он надевал напульсники, которые подарил ему Цукишима, прятал в них дрожащие руки и шел. В пятницу, когда прозвенел последний звонок, он чувствовал себя совершенно опустошенным, но... победителем. Он сделал это. Он прошел через ад и выжил. Цукишима подошел к его парте, когда все уже разошлись. — Ну что, собрал свои пожитки? — спросил он, и в углу его рта дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Хината кивнул, не в силах вымолвить ни слова от переполнявших его эмоций. — Тогда пошли. Награда ждёт.

***

Дорога до дома Цукишимы была недолгой, но для Хинаты она показалась путешествием в другой мир. Они шли по тихим, чистым улицам, застроенным аккуратными, ничем не примечательными домами. Цукишима шел впереди, не оглядываясь, а Хината едва поспевал за ним, чувствуя себя и взволнованным, и немного испуганным. Цукишима открыл дверь ключом. — Я дома — бросил он в пустоту прихожей. — С возвращением! — Из глубины дома донесся мягкий женский голос. Они разулись. Прихожая была идеально чистой. Цукишима провел его в гостиную — скромную, обставленную без излишеств. На диване сидела его мать, женщина со спокойным лицом и такими же, как у сына, умными глазами за очками. — Мама, это Хината Шоё, — представил Цукишима, его тон был ровным, но в нем сквозила легкая неловкость. — Хината, это моя мать. — Очень приятно, Хината-кун, — улыбнулась она. — Кей много о тебе рассказывал. Хината покраснел и поклонился, пробормотав что-то вежливое. Он не мог себе представить, что именно Цукишима мог о нем рассказывать. — Пойдем, покажу свою берлогу, — Цукишима потянул его за рукав, спасая от неловкости. Комната Цукишимы была... идеальной. Все лежало на своих местах. Книги на полках были расставлены по высоте и алфавиту. На столе стоял компьютер, провода были аккуратно собраны в специальные держатели. На стене висела пара постеров с динозаврами, а на полке стояла коллекция сложных, механических головоломок. Воздух пахнул книгами, деревом и чем-то неуловимо цукишимовским — чистотой и порядком. — Вау, — выдохнул Хината, оглядываясь. — Здесь так... чисто. — В отличие от твоей комнаты, я знаю, — парировал Цукишима, бросая свою сумку на идеально заправленную кровать. — Можешь садиться куда хочешь. Только не разбрасывай вещи. Хината осторожно присел на краешек стула, чувствуя себя грубы варваром, впущенным в святилище. Вечер прошел удивительно спокойно. Они поужинали с матерью Цукишимы, которая оказалась тихой и ненавязчивой женщиной. Потом поднялись обратно в комнату и играли в видеоигры. Цукишима, конечно, выигрывал во всем, но на этот раз его комментарии были лишены яда. Скорее, он терпеливо объяснял Хинате тактику, как тренер. Когда стемнело, Цукишима достал из шкафа запасное футон, но, глядя на него, а затем на свою двуспальную кровать, что-то в нем сопротивлялось. Это было иррационально, глупо, но мысль о том, чтобы оставить Хинату одного на полу, в эту первую, такую важную для него ночь вне дома, казалась неправильной. — Футон старый, пружины торчат, — солгал он, запихивая его обратно в шкаф. — Места тут хватит. Только не ворочайся. Хината лишь удивленно хлопал глазами, но кивнул, краска залила его щеки. Они готовились ко сну в напряженном молчании, будто боялись нарушить хрупкое равновесие, установившееся между ними. Погасив свет, они легли рядом на прохладных простынях. Кровать была достаточно широкой для двоих, но не настолько, чтобы не чувствовать тепло другого тела. Луна, полная и яркая, заглядывала в окно, заливая комнату серебристым, призрачным светом. В ее лучах рыжие волосы Хинаты казались не огненными, а мягкими, словно вытканными из самого света, а ресницы отбрасывали длинные тени на его бледные щеки. Цукишима лежал на спине, чувствуя каждым нервом присутствие Хинаты рядом. Он слышал его неровное дыхание, чувствовал легкое движение матраса. Его собственное сердце стучало с такой силой, что ему казалось, будто звук отдается в тишине комнаты. Это было страшнее, чем любая блокировка на матче. И тогда случилось это. Осторожно, почти неслышно, рука Хинаты скользнула по простыне и остановилась в сантиметре от его ладони. Пальцы рыжего дрожали. Это был безмолвный вопрос, полный такой уязвимости и надежды, что у Цукишимы перехватило дыхание. Вся его логика, все его защитные механизмы кричали ему отодвинуться, бросить колкость, спрятаться. Но он посмотрел на это маленькое, дрожащее существо рядом, на его руку, искавшую опоры, и что-то в нем сдалось. С тихим, почти невесомым вздохом капитуляции, он повернул свою ладонь и накрыл ею руку Хинаты. Ощущение было ошеломляющим. Его длинные, тонкие пальцы легко, почти естественно, переплелись с маленькими, шершавыми от волейбола пальцами Хинаты. Ладонь карлика была горячей, живой, и это тепло жгло кожу Цукишимы, проникало глубже, прямо в грудь, растворяя лед, который копился там годами. Хината медленно повернул голову на подушке. Его глаза, огромные и сияющие в лунном свете, встретились с взглядом Цукишимы. В них не было ни страха, ни вопроса — только тихое, бездонное понимание. Они снова вели свой немой диалог, и на этот раз слова были не нужны вовсе. Вся боль, все терпение, вся та невысказанная забота, что копилась все эти недели, — все это было здесь, в этом сплетении пальцев, в этом взгляде. Цукишима смотрел на него, и мир сузился до этого лунного пятна на подушке, до этих широких, доверчивых глаз. Он видел, как свет ложится на его ресницы, на кончик носа, на мягкую линию губ. В этом серебристом свете Хината казался не реальным мальчиком, а хрупким видением, которое могло исчезнуть с рассветом. И Цукишима поддался порыву. Он не думал. Он просто медленно, давая Хинате время отодвинуться, если тот захочет, склонился к нему. Его тень накрыла лицо карлика, но глаза Хинаты не испугались. Они лишь прикрылись, когда губы Цукишимы коснулись его губ. На этот раз это не была ярость или отчаяние. Это было прикосновение. Легкое, неуверенное, почти вопросительное. Тепло, тишина и лунный свет, слились вокруг в одно целое. Это было самое простое и самое сложное, что он когда-либо делал. Он оторвался так же медленно, как и приблизился, и снова встретился с его взглядом. Никто из них не сказал ни слова. Ничего не изменилось и в то же время изменилось все. Цукишима лишь слегка сжал его пальцы, чувствуя, как в ответ сжимаются его собственные. Потом Хината тихо вздохнул, его тело наконец расслабилось, и он придвинулся чуть ближе, уткнувшись лбом в плечо Цукишимы. Их сплетенные руки лежали между ними, как самая ценная добыча. Цукишима лежал и смотрел в потолок, слушая, как дыхание Хинаты становится ровным и глубоким. Тепло маленького тела грело его бок, а призрачное ощущение его губ на своих жгло ярче любого стыда или сомнения. Демоны, казалось, отступили, усыпленные тишиной и этим простым, немым обещанием, запечатанным в сплетенных пальцах. И впервые за долгое время Цукишима почувствовал не тяжесть ответственности, а странное, всепоглощающее чувство правильности. Пока он был здесь, пока их руки были вместе, все действительно могло быть хорошо.