Боль, которую вижу только я

Обратная дорога из школы домой была похожа на процессию на кладбище. В машине царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя и приглушенными всхлипами матери Хинаты, которые она тщетно пыталась сдержать, уткнувшись в платок. Отец сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели, его обычно доброе лицо было искажено гримасой боли и растерянности. В кабинете директора мать и отец пытались встать на его сторону. Они, как никто другой, знали, насколько огромную часть в жизни Шоё занимает волейбол. «Но волейбол — это его спасение!» — почти умолял отец. Однако школьный психолог и директор были непреклонны. Они мягко, но твердо объяснили, что школа несет ответственность за безопасность всех учащихся. Открытые случаи самоповреждения могут оказать негативное влияние на других, более впечатлительных детей, создав прецедент или даже спровоцировав нездоровый интерес. Эти слова, как нож, повернули ситуацию против них. Родители, будучи людьми ответственными, не могли спорить с аргументом о благополучии коллектива. Их сопротивление было сломлено. Дома грянула буря. Отец, хлопнув дверью, первым не выдержал: — Как ты мог, Шоё?! Дойти до такого! Резать себя! Мы же тебя любим, мы делаем для тебя всё! А ты... — его голос сорвался, и он умолк, увидев лицо сына. Хината стоял посреди гостиной, не поднимая глаз. Он не плакал, не оправдывался. Он был пустой скорлупой, из которой вынули всё содержимое. Его молчаливая, абсолютная отрешенность была страшнее любой истерики. Мать зарыдала, обняла его, но он не ответил на объятия, просто замер, как столб. Шторм стих так же быстро, как и начался, сменившись леденящим душу затишьем. Администрацией и школьным психологом было принято решение перевести Хинату на свободное посещение до стабилизации состояния. Теперь он должен был самостоятельно брать задания и выполнять их. А оценки получать по их результатам. Вернуться в клуб он сможет только после того, как школьный психолог подтвердит его полное выздоровление. Родители согласились с предложением школьного психолога — никакого волейбола до улучшения состояния. Это действительно означало, что теперь за ним будут следить даже дома. Мать, не веря до конца в эффективность школьного психолога, записала его на консультацию к профессиональному психотерапевту в клинику, надеясь найти корень проблемы и настоящую помощь.

***

Первый прием в кабинете психотерапевта прошел как в тумане. Хината сидел на мягком кресле, отвечал односложно на вопросы спокойной женщины с мягким голосом. Он говорил то, что от него ждали: «да, я понимаю, что это неправильно», «нет, я не хочу умирать», «да, я буду стараться». Он был вежливой, пустой марионеткой. Внутри же была лишь одна мысль: они отняли у него последнее. Теперь он был не просто преданным парнем, не просто неуравновешенным психом, а еще и заключенным в стенах собственного дома. Врач, побеседовав наедине с родителями, выписала легкие седативные и антидепрессанты. «Чтобы снять остроту состояния, помочь пережить самый сложный период», — пояснила она. Мать заботливо положила маленький блистер с таблетками в аптечку, а Хината смотрел на них с странным чувством. Теперь он был официально болен. Его боль, его демоны получили диагноз и рецепт. Два следующих учебных дня он пролежал в кровати, уставившись в потолок. Он не отвечал на сообщения, не выходил к ужину. Мир сузился до размеров его комнаты, а в голове звенела одна и та же мысль: «Все кончено». На третий день, ближе к вечеру, в дверь его комнаты постучали. — Шоё, к тебе гость, — голос матери прозвучал непривычно живо. Прежде чем он успел что-то сообразить, дверь открылась, и на пороге возникла высокая, неуклюжая фигура Цукишимы. Он стоял в школьной форме, с сумкой за спиной, и смотрел на Хинату своим привычным, оценивающим взглядом. Хината лишь медленно перевел на него взгляд, не в силах найти слов. Цукишима не стал ждать приглашения. Он вошел, закрыл за собой дверь, бросил сумку в угол и, не говоря ни слова, уселся за письменный стол, достав учебник. Они просидели так полтора часа в абсолютной тишине. Цукишима делал уроки, Хината лежал и смотрел в окно. Потом Цукишима собрал вещи, кивнул на прощание и ушел. Ни единого вопроса, ни слова утешения. На следующий день все повторилось. Но на этот раз, когда Цукишима уже собирался уходить, Хината тихо произнес, не глядя на него: — Мне назначили таблетки. Цукишима замер. — От чего? — Чтобы не грустить. И чтобы лучше спать. — Глупость, — отрезал Цукишима. Но в его голосе не было привычной язвительности, лишь констатация факта. Он помолчал. — Что еще сказали? В школе. И Хината, сам удивившись своему порыву, тихо, обрывочно, начал рассказывать. Про унизительный разговор в кабинете директора, про глаза родителей, про ощущение, что его навсегда заперли в клетку. Цукишима слушал, не перебивая, глядя в окно. Выходные прошли в разлуке — у Хинаты был очередной прием у терапевта. И когда в понедельник Цукишима не появился, комната снова стала казаться Хинате тюремной камерой. Тишина давила, а стены смыкались. Он снова начал погружаться в пучину отчаяния, чувствуя, как знакомое онемение подбирается к вискам. Но во вторник звонок в дверь снова прозвучал, и сердце Хинаты забилось чаще. Он услышал радостный голос матери: «Цукишима-кун, заходите, мы вас ждали!» И что-то теплое и колючее одновременно кольнуло его в груди. Цукишима вошел в комнату, скинул куртку и, как ни в чем не бывало, устроился на своем месте.  — Почему ты не приходил? — Спустя пару минут тихо произнес Хината, не в силах больше сдерживать терпение. Цукишима вздохнул, отложив ручку. — Не могу сейчас просто так уходить из клуба. Команда и так ослабла, потеряв свою лучшую приманку. Кто-то должен подбирать мячи, пока король зализывает раны. Слова были резкими, но произнесены беззлобно, как простая констатация факта. Но для Хинаты они стали ударом. Он не думал о команде. О том, что его отсутствие — это дыра, которая кого-то заставляет работать больше. Его глаза снова предательски наполнились слезами. Он быстро отвернулся, пытаясь сдержать подкативший к горлу ком. Послышался скрип стула, а затем шаги. Цукишима встал и подошел к кровати. Он молча сел рядом, спиной к изголовью, и неуклюже потянул Хинату за плечо. Тот сначала сопротивлялся, застыв в напряжении, но потом позволил себя притянуть. Он уткнулся лбом в бок Цукишимы, его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Цукишима не гладил его по голове, не говорил утешительных слов. Он просто сидел, положив одну руку на его спину, а другой упираясь в колено, и смотрел в стену. Они сидели так, пока сумерки не сгустились за окном и комната не погрузилась в синеватую тьму. Тело Хинаты постепенно обмякло, дыхание выровнялось. В этой тишине, в этом неловком, но искреннем объятии, он впервые за долгие дни почувствовал не призрачную надежду, а что-то более осязаемое — точку опоры. Крошечный, но прочный якорь, который не давал ему утонуть окончательно. И он понимал, что этим якорем был не кто иной, как Цукишима Кей — самый циничный и неожиданный спаситель.

***

Дни текли медленно, выстраиваясь в однообразную череду: пробуждение, выполнение школьных заданий, тихие вечера в компании Цукишимы. На удивление для самого себя, Хината обнаружил, что учиться может быть... интересно. Особенно когда непонятные формулы и запутанные правила литературы объяснял Цукишима. Его объяснения были такими же четкими и структурированными, как его блоки на площадке — без лишних эмоций, но предельно ясные. И самое невероятное — за каждый правильный ответ, без тени сарказма, Цукишима бросал короткое: «Молодец». Эти слова, произнесенные его низким, ровным голосом, значили для Хинаты больше, чем все пятерки в дневнике. Они были доказательством того, что он может справляться, может быть хорошим в чем-то, кроме волейбола. Пару раз, набравшись смелости, Хината заглядывал в спортзал после уроков. Он стоял в дверях, затаив дыхание, и впитывал знакомую атмосферу — стук мяча, скрип кроссовок, крики игроков. Команда сразу же бросалась к нему, окружая плотным, шумным кольцом. — Хината! Как ты? Выглядишь лучше! — восклицал Танака, хлопая его по спине. — Скучаем без тебя, чудила! — поддакивал Нишиноя, прыгая вокруг. — Возвращайся поскорее, — мягко улыбался Сугавара. Эти моменты были одновременно и сладкими, и горькими. Он тонул в их заботе, но каждый взгляд на сетку, на парящий мяч, на сосредоточенное лицо Кагеямы в быстром пасе с кем-то другим — причинял физическую боль. И каждый раз, когда вопросы и внимание команды начинали переходить грань, за которой в глазах Хинаты проступала паника, раздавался спокойный голос Цукишимы: «Вы что, не видите, что ему неловко? Оставьте его в покое». Или более резко: «Может, хватит пялиться на него, как на экспонат в музее?» Команда, поколебавшись, отступала, и Хинате оставалось лишь наблюдать за тренировками из своего угла. Он видел, как команда отрабатывает новые комбинации, как Ямагучи оттачивает свои планеры, как Цукишима выстраивает непробиваемую стену. Он видел, как Кагеяма отдает пас Танаке, и сердце сжималось от острой, ревнивой боли. Это было его место. Его мяч. Его партнер. Он скучал по команде так сильно, что подчас ему не хватало воздуха, и он был вынужден выходить в коридор, чтобы скрыть дрожь в руках и навернувшиеся слезы.

***

Зима окончательно отступила, уступив место робкой, прохладной весне. Воздух пах талым снегом и влажной землей, а на голых ветках деревьев набухали первые почки. В один из таких дней, когда солнце уже пригревало по-настоящему, Цукишима, закрывая учебник, негромко произнес: — Здесь невыносимо душно. Выйдем на улицу. Это не было предложением. Это был приказ, замаскированный под констатацию факта. Хината, удивленно подняв бровь, просто кивнул. Они бродили по улицам без определенной цели. Сначала в тишине, которая уже не была неловкой, а стала их новой нормой. Хината дышал полной грудью, впервые за долгое время ощущая не тяжесть в легких, а просто прохладный воздух. Он смотрел по сторонам, замечая, как мир за стенами его комнаты продолжал жить. — Смотри, подснежники! — вдруг воскликнул он, указывая на робкие белые головки, пробивающиеся у забора. Цукишима фыркнул.  — Сейчас еще рано для подснежников, это, скорее всего, пролески, — поправил он, но в его голосе не было привычной колкости. Скорее... снисходительность. Они дошли до небольшой площадки в местном парке, где несколько малышей гоняли мяч. Хината замер, наблюдая за их игрой. Его пальцы непроизвольно сжались, повторяя знакомое движение — прием, пас... — Не надо, — тихо, но твердо сказал Цукишима, словно читая его мысли. — Не сейчас. Вместо этого он купил два стаканчика с напитком из торгового автомата и протянул один Хинате. Тот взял прохладную банку, его ладонь на секунду коснулась пальцев Цукишимы. Краска тут же бросилась ему в щеки, и он быстро отпил глоток, чтобы скрыть смущение. Они сели на скамейку, греясь на весеннем солнце. Было тихо. Мирно. Хината украдкой наблюдал за Цукишимой. Солнечные лучи играли в его светлых волосах и отражались в стеклах очков. Он выглядел... спокойным. Таким же спокойным, каким Хината начал чувствовать себя рядом с ним. — Спасибо, — прошептал Хината, глядя куда-то в сторону детской площадки. Цукишима ничего не ответил. Он просто откинулся на спинку скамейки, закинув руку за ее спинку, почти касаясь плеча Хинаты. И в этом молчаливом жесте, в этом тепле весеннего солнца и в тихом плеске фонтана неподалеку, Хината почувствовал нечто новое. Хрупкий, но настоящий росток надежды. Может быть, не все было потеряно. Может быть, в этом новом, странном мире, где не было волейбола, но был Цукишима, тоже можно было найти свое место. И это место, как ни странно, не казалось ему теперь таким уж чужим.