Добыча Пустого

**

Прошло несколько недель с тех пор, как Фласка оказалась в плену. Травмы зажили достаточно, чтобы двигаться без острой боли, но настоящая свобода по-прежнему оставалась где-то за пределами этой комнаты. Первые дни она вела себя тише воды ниже травы— не сопротивлялась, не капризничала, не привлекала внимания. Строгий постельный режим соблюдала не по своей воле, а по приказу. Её похититель, существо, известное как Пустой, оказался педантичным сиделищем. Он появлялся почти каждый час: приносил еду, менял повязки, спрашивал о самочувствии. Выполнял даже мелкие просьбы — дополнительное одеяло, карандаши для рисования, а потом и книги, которые она как-то обмолвилась в разговоре. Если бы не обстоятельства, Фласка, возможно, со временем перестала бы его бояться и в целом обращать внимание на его существование. Может, даже начала бы видеть в нём странного, но заботливого опекуна. Но страх никуда не делся. Каждый его визит заставлял её внутренне сжиматься. Он был слишком тихим. Слишком… пустым. Его глаза не отражали света, голос звучал ровно и безжизненно, словно доносился из-под толстого слоя ваты. Воздух вокруг него становился гуще, тяжелее, будто впитывал в себя всё тепло и краски. Рядом с ним исчезало что-то важное — надежда, радость, сама способность мечтать. Всё внутри замирало, оставляя лишь холодную, звенящую пустоту. Она ловила себя на том, что задерживала дыхание, пока он был в комнате, и выдыхала лишь тогда, когда дверь за ним закрывалась. Так было легче. Иногда Фласка спрашивала себя: почему он так заботится о ней? Почему не причиняет боли, не угрожает, не требует ничего взамен? Ответов не было. Неизвестность пугала бы кого угодно, но не её. Она умела пережидать. Любила внимание, даже если оно исходило от такого существа. А если что-то становилось невыносимым — говорила прямо. Но не сейчас. Сейчас нужно было выжить. --- Гладкие пальцы перевернули очередную страницу. Фласка пыталась вчитаться, но буквы сливались в скучные строчки. Сколько бы она ни старалась, полюбить чтение так и оставалось для неё чем-то совершенно невозможным. В книге рассказывалось о принцессе, похищенной прямо со свадьбы, и о драконе, который не давал ей сбежать, но при этом странно опекал. «Интересную книгу подобрали», — с иронией подумала она. Рогатая несколько секунд смотрела на эти безжизненные страницы, а после с силой швырнув книгу в стену, она уткнулась лицом в подушку. Отличный способ убить время — и рассудок. Фласка что-то буркнула в подушку, лягнув одеяло в сторону, как вдруг раздался стук в дверь. Пустой. Опять он. Не успела она фырнуть как дверь со скрипом открылась, и в проёме возникла высокая чёрная фигура. — Ну что, опять с лекциями? — буркнула Фласка, не поднимая головы. Но ответа не последовало. Но на него это было похоже. Сколько она помнит, этот миф особо разговорчивым не был, а если бы и был, то лишь для того, что бы рогатой не наскучилось гнить в комнате. После долгой паузы она всё же подняла голову с подушки. Когда размытый взгляд пытался сфокусироваться на фигуру в дверном проёме, она замерла. Это был не Пустой. Чёрная и чуть подтянутая фигура стояла неподвижно на пороге. Лицо было в сплошной крови, старой, запёкшейся, с неровными потёками. А улыбка была слишком широкой. Кэндимен не двигался с места. Он пришёл сюда не случайно — он знал, что в этой комнате находится новая, незваная гостья, которую притащил Пустой. Захотел увидеть её своими глазами. Понять, что она из себя представляет. И, возможно, немного попугать. Просто… из любопытства. Фласка украдкой, с нарастающим интересом подглядывала на незнакомца. Новенький? За всё время, что она провела в этом огромном, гулком особняке, кроме Пустого она не видела ни единой живой (или хотя бы условно живой) души. А тут вдруг — вот оно, стоит на пороге, весь в крови и с этой жуткой, неправильной улыбкой. Любопытство оказалось сильнее страха. — Новенький, значит… — протянула Фласка, медленно поднимаясь с кровати. Глаза её блестели от смеси любопытства и настороженности. — Ты с ним за одно? Или… — она села на кровать, чуть дрожа. — Тот маскот теперь коллекционирует рогатых девчонок с дурным характером? Кэндимен не ответил сразу. Он просто стоял, заполняя собой весь дверной проём, и смотрел. А потом очень тихо, почти ласково, произнёс: — Я не коллекционирую. Я… пробую на вкус. Фласка замерла. А потом коротко усмехнулась — нервно, но вполне по-настоящему. — Ну тогда удачи. Я, знаешь ли, на вкус кислая. Тишина после её слов повисла в воздухе, густая и звенящая. Казалось, даже пылинки замерли в лучах тусклого света из-под двери. Кэндимен не сдвинулся с места. Его улыбка не дрогнула, но в неподвижности его тела, в том, как он её «слушал», было что-то глубоко хищное. Он не просто рассматривал добычу — он оценивал её реакцию. Её дерзость, её попытку шутить там, где другие бы уже плакали или молили о пощаде, казалось, его… заинтересовали. — Кислота, — наконец произнёс он тем же тихим, шелестящим голосом, — разъедает. Но иногда… она освежает. Он сделал один плавный, бесшумный шаг вперёд. Фласка инстинктивно отпрянула к изголовью кровати, спина уперлась в холодную стену. Дрожь, которую она так старательно подавляла при виде Пустого, теперь пронзила её всю — быструю, неконтролируемую. Но она не опустила глаз. — Ты не боишься, — констатировал кровавый, остановившись в двух шагах от кровати. Он слегка наклонил голову, будто изучая редкий экспонат. — Или… притворяешься. Интересно. — Я просто реалистка, — выпалила Фласка, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала не раскиснуть. — Если ты собираешься меня… «пробовать», то от страха я слаще не стану. Так что к чему эти театральные выходки? Он издал звук, отдалённо напоминающий тихое шипение — насмехается. Затем медленно, с преувеличенной театральностью, провёл окровавленным пальцем по металлическому каркасу кровати. На тёмном металле остался ржавый след. — Театр, — повторил он, растягивая слово. — Да. Здесь любят театр. Но я… я больше люблю эксперименты. Искренность реакции. Твоя — почти искренняя. Это редкость здесь. В его кровавых глазах, казалось, на мгновение вспыхнул тусклый, любопытный огонёк. Фласка поняла — её бравада сработала не так, как она ожидала. Она не оттолкнула его, а, наоборот, сделала в его глазах более… ценной. — Чего ты хочешь? — спросила она напрямую, уже почти не надеясь получить внятный ответ. Кэндимен выпрямился. — Хочу понять. Зачем он тебя принёс. Зачем помогает. Зачем… хранит. Это не в его природе. Это нарушение правил особняка. Он снова посмотрел на неё, и этот взгляд был уже иным — изучающим, холодным. — Ты — аномальная. Как мы, но с чувством человечности. Интересно, что будет, если аномалию потревожить. Внезапно дверь за его спиной распахнулась. На пороге, заливая собой весь проход, стоял Пустой. Тишина в комнате стала абсолютной, физически ощутимой, как внезапный мороз. Он не вошёл, не сделал ни шага. Он просто был там. Его бездонный взгляд был прикован к Кэндимену. Ни слова не было произнесено, но чернота вокруг Пустого, казалось, сгустилась, поглотив последние остатки света из коридора. Воздух стал вязким, тяжёлым для дыхания. Кэндимен медленно, очень медленно повернул голову. Его жуткая улыбка не исчезла, но в ней появилось что-то… осторожное. —Just getting to know each other — прошипел он. — With new.... pet. Пустой не ответил. Он лишь слегка наклонил голову — почти незаметное движение. Но этого хватило. Кэндимен, не сводя с него глаз, попятился назад, шаг за шагом, растворяясь в тёмном провале коридора. Через мгновение его не стало, словно он и не появлялся. Дверь осталась открытой. Пустой стоял на пороге ещё несколько секунд, его неподвижная фигура была страшнее любого движения. Потом он вошёл. Не к Фласке. Он подошёл к книге, которую она швырнула в стену. Медленно, с необъяснимой бережностью, поднял её, стряхнул невидимую пыль и положил на прикроватный столик. Затем его взгляд скользнул по ней — быстрый, оценивающий, словно проверяя, нет ли новых повреждений, кроме тех, что он уже залечил. — Он больше не придёт, — произнёс Пустой. Его голос прозвучал как обычно — плоский, безжизненный, но в нём была окончательность приговора. Казалось, это не обещание, а констатация изменённого факта. Фласка, всё ещё прижатая к стене, пыталась перевести дух. — А что… что оно такое? — выдохнула она. Пустой повернулся, чтобы выйти. — Миф — последовал ответ. — Который забыл своё место. Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, но чётким щелчком замка. Фласка осталась одна в тишине, которая теперь казалась ещё громче, чем до визита Кэндимена. Она дрожала, обхватив себя руками. Страх был живуч и реален. Но под ним, глубоко внутри, копошилось что-то ещё. Любопытство. Вызов. И странное, почти необъяснимое понимание: в этом особняке кошмаров она стала не просто пленницей. Она стала предметом интереса. А там, где есть интерес, всегда есть рычаг. И где есть рычаг — есть шанс. Она посмотрела на книгу, лежащую на столике. На историю о похищенной принцессе и драконе. И впервые за долгое время её губы дрогнули не от страха, а от тени старой, знакомой, дерзкой ухмылки. «Ну что ж, драконы… — подумала она, глядя на дверь, за которой исчезла пустота. — Давайте потанцуем».

***

Третий этаж особняка был безжизненным. Ни факелов, ни свечей, ни солнечного света сюда не проникали. Комнаты и коридоры заросли растениями астрального мира — призрачными лианами, мерцающими в темноте бледным, холодным сиянием. Воздух был густым, неподвижным, пахнущим сырой землёй и чем-то древним, забытым. Ни души, кроме одной… если её можно было назвать душой. Монахиня давно обитала на этом этаже. Он стал для неё не просто местом — целым миром, тихим и отделённым от суеты нижележащих этажей. Она ходила знакомыми маршрутами, день за днём осматривая одни и те же заросли, одни и те же пустые комнаты, как будто в сотый раз перечитывая знакомую книгу. Её шаги не издавали звука, лишь слегка шелестели призрачные стебли под краем рясы. Но часто её путь прерывался. Она останавливалась у вершины лестницы, ведущей вниз, и замирала. Её взгляд, лишённый живого блеска, был устремлён в зияющий пролёт. Оттуда доносились редкие звуки: скрип половиц, отдалённый стук, иногда — приглушённые голоса. Это были следы жизни, которой здесь, наверху, не было. Они напоминали ей о чём-то. О времени. О том, что было до. О тишине, которая когда-то была выбором, а теперь стала клеткой. Она стояла неподвижно, её бледные пальцы сжимали чётки, которые давно потеряли своё сакральное значение, превратившись просто в предмет, о который можно зацепить память. Она не спускалась. Некая невидимая граница, проведённая не стенами, а её собственной природой, удерживала её здесь, среди призрачной флоры и вечных сумерек. Но в последнее время что-то изменилось. Внизу стало шумнее. Появились новые голоса, чужие вибрации в стенах особняка. И один голос в особенности — дерзкий, живой, несущий отзвук солнечного света и упрямства, которого здесь не видели века. Он доносился снизу, слабый, как эхо, но монахиня его слышала. И каждый раз, когда он звучал, она задерживалась на лестнице чуть дольше. Её пустое лицо не выражало ничего, но в глубине глазниц, казалось, шевелилась тень старого вопроса. Или, возможно, старой тоски. Она медленно поворачивалась и уходила обратно в свои заросли, растворяясь в бирюзовом мерцании астральных лиан. Но теперь её молчаливые прогулки были не просто ритуалом. Они были ожиданием. Она прислушивалась. А особняк, древний и чуткий, начинал ощущать это новое, тихое напряжение — напряжение между этажами, между мирами, между мёртвым спокойствием и живым, неудержимым вторжением.

***

— Нуу пожалуйстаа… разреши прогуляться по особняку, — уже который час тянула она умоляюще-капризным тоном. Пустой старался не реагировать. Но когда рогатая девчонка с характером размером с хороший пожар начинает ныть и смотреть снизу вверх этими глазищами — игнорировать становится физически тяжело. Всё началось утром. Он зашёл с подносом завтрака. Дверь только приоткрылась — а Фласка уже не на кровати. Сидит на полу спиной к нему, что-то сосредоточенно мастерит. Пустой даже не успел разглядеть, что именно: она мгновенно сунула поделку за спину, развернулась боком и всем видом показала «не твое дело». Взяла поднос, легонько, но настойчиво толкнула его плечом к выходу и буркнула: — Я сегодня не в настроений так что пройдусь без лекций. Дверь хлопнула. Пустой остался в коридоре с ощущением, будто его только что мягко, но очень уверенно выставили. Пустой постоял ещё несколько секунд в коридоре, глядя на закрытую дверь. В голове крутилось ощущение её ладоней — слишком живое, слишком… настоящее. Он медленно провёл пальцами по тому месту на предплечье, где она его секунду назад толкнула, словно проверяя, не приснилось ли. « Damn little one.. », — беззлобно выдохнул он в пустоту. День тянулся медленно и раздражающе. Фласка не выходила, не шумела, не стучала по батарее, как делала обычно, когда злилась. Тишина из её комнаты казалось подозрительной. Пустой несколько раз проходил мимо, прислушивался — и каждый раз ловил лишь слабый шорох ткани и редкие щелчки чего-то пластикового или металлического. К вечеру терпение лопнуло. Он постучал дважды — коротко, резко. — Открывай, рогатая. Или я сам войду. Молчание. Потом лёгкий смешок из-за двери, почти детский. — А ты всё-таки пришёл значит, да? — голос был довольный, с еле заметной хрипотцой, будто она давно не пила. — Я думала, ты до завтра продержишься. — Не обольщайся. Просто проверяю, жива ли ты вообще. Дверь медленно приоткрылась. Фласка стояла, опираясь плечом о косяк. Волосы растрёпаны сильнее обычного, один рог чуть запылился чем-то белым — мелом? гипсом? На щеке размазалась тёмно-синяя краска. В руках она держала… нечто. Пустой сначала даже не понял, что именно. Это была маленькая, сантиметров тридцать в высоту, грубая, но неожиданно узнаваемая фигурка. Чёрный силуэт, длинный плащ, слишком большая капюшонная тень вместо лица. В руках у фигурки — кривой игрушечный меч. Она сделала его из обломков старой деревянной шкатулки, проволоки, чёрной ткани, которую, похоже, оторвала от подкладки штор, и нескольких металлических деталей, происхождение которых Пустой предпочёл не выяснять. — Это… я? — спросил он против воли. Фласка гордо выпятила подбородок. — Ага. Только круче и симпатичнее. У моего Пустого меч не гнётся и глаза горят, когда он злится. — Она покрутила фигурку. — Ну почти. Пустой молчал, глядя то на поделку, то на девчонку, у которой щёки горели от смущения и азарта одновременно. — И поэтому ты весь день не вылезала? — наконец выдавил он. — Не весь. Утром ещё успела нарисовать, как ты падаешь с лестницы, потому что я подставила ногу. — Она ухмыльнулась. — Хочешь посмотреть? — Нет. — Врё-ёшь, — пропела она и отступила вглубь комнаты, жестом приглашая войти. — Ладно, ладно… тогда просто погуляй со мной по особняку. Один круг. Я же не убегу. Обещаю. Пустой смерил её взглядом сверху вниз. — Ты же понимаешь, что я не верю ни единому твоему «обещаю»? — Ага. Но ты всё равно пустишь. Потому что тебе интересно, — она ткнула пальцем ему в грудь, прямо туда, где под плащом должно было быть сердце, если бы оно у него было. — Признай уже. Он перехватил её запястье — не сильно, но достаточно, чтобы она замерла. — Один круг, — произнёс он тихо и очень серьёзно. — И если дёрнешься в сторону входа или этажа вниз — я тебя за рога притащу обратно. Поняла? Фласка медленно, почти театрально кивнула. Глаза блестели. — Понялааа… — протянула она сладко. А потом вдруг резко вывернулась, проскользнула под его рукой и уже неслась по коридору, хохоча. — Кто последний до библиотеки тот лох! — Свой растрёпанный вид исправлять не собираешься? Пустой выругался сквозь зубы. Но всё-таки пошёл следом. Медленно. С деланым раздражением на лице. И с непривычно тёплым местом на груди там, где секунду назад был её палец.

***

Они добежали до библиотеки почти одновременно — Фласка первой, конечно, с победным воплем и растрёпанными волосами. Она влетела внутрь, крутанулась на пятках и выставила язык, тяжело дыша. — Проиграл! Ха! Теперь ты должен мне… эээ… что-нибудь крутое. Например, рассказать, что за фигня с тем кровавым типом вчера. Пустой вошёл следом — неспешно, без единой капли пота или сбитого дыхания. Он даже не выглядел раздражённым, только чуть прищурил пустые глазницы под маской. — Библиотека закрыта для игр, — произнёс он ровно. — И для беготни. — А для прогулок? — Фласка уже крутилась между стеллажами, проводя пальцами по корешкам. — Ого… тут книги на языках, которых я даже не видела. Это что, демонский? Или просто очень старый? Она потянулась к одной из полок на уровне глаз — толстый том в потрескавшейся коже с вытесненным символом, напоминающим перевёрнутую каплю крови. Пальцы почти коснулись переплёта, когда Пустой оказался рядом в одно мгновение. Его рука мягко, но непреклонно перехватила её запястье. — Не трогай. — Почему? — Она повернулась к нему, глаза блестят. — Боишься, что я что-то сломаю? Или… вызову? Он не ответил. Просто смотрел. Долго. Так, что Фласка почувствовала, как по спине пробежал холодок. И в этот момент библиотека… вздохнула. Не философский. Буквально. Воздух между стеллажами шевельнулся, как будто что-то очень крупное вдохнула. Полки слегка скрипнули, книги на верхних ярусах качнулись. Где-то в глубине зала, за поворотом в тень, раздался тихий, почти неуловимый шорох ткани по камню. Фласка замерла. — Это… ты? — шепнула она Пустому. Он медленно повернул голову в сторону звука. Его поза изменилась — не агрессивно, но настороженно, как у зверя, который учуял чужака на своей территории. Из тени выступила фигура. Высокая. Худая. В старой, истлевшей рясе, края которой казались сотканными из сумерек и призрачного света. Капюшон полностью скрывал её крупное застывшая в ужасе лицо, но оттуда, где должны были быть глаза, исходило слабое мерцание — как от астральных артефактов. В руках — чётки, но бусины были не из дерева или камня, а из чего-то полупрозрачного, пульсирующего, словно маленькие застывшие слёзы. Монахиня. Она не шла — плыла. Ноги едва касались пола, подол рясы не шевелился от движения. Фласка инстинктивно отступила на полшага. Пустой не двинулся с места, но воздух вокруг него стал ещё тяжелее, почти осязаемым. Монахиня остановилась в нескольких метрах. Её голос — если это можно было назвать голосом — прозвучал одновременно отовсюду и ниоткуда: сухой шелест страниц, смешанный с далёким церковным хором и эхом пустого собора. — Mingi... dundu. Mën naa ko dégg. Dóor. Lu tax nga indi xol bi fii, Empty? Пустой ответил — впервые за всё время Фласка услышала в его тоне что-то похожее на напряжение. —She's here. Because I decided so. Монахиня медленно наклонила голову. Мерцание в капюшоне усилилось. — Violasioŋ. Maa ngi noppee ci dër bi. Leegi... echo. Sañ. Ndugg nduggal. Dafay yee li doon nelaw. Фласка, не выдержав, шагнула вперёд — наперекор всему страху. — Эй, сестрёнка-привидение. Я конечно не понимаю о чем вы спорите. Но если тебе не нравится моё существование — могу задержать дыхание. На сколько угодно. Проверено. Монахиня повернулась к ней. Медленно. Очень медленно. И в этот момент из-за её спины, словно из воздуха, соткалась вторая черная фигура. Он не появился — просто стал. Стоял чуть позади Монахини, ниже неё , весь в той же запёкшейся крови, с той же широкой, неправильной улыбкой. Но теперь в его глазах было что-то новое — не просто любопытство, а почти детское веселье. — Oh, — протянул он тихо, бархатно. —Look at that. Empty and his pet in the same room. How poetic. Монахиня даже не обернулась к нему. Но её голос стал ниже, холоднее. — War nga nekk fii, Candyman. Sa palaas mingi ci suuf. Кэндимен усмехнулся, показав ряды ровных белоснежных зубов. — And yours is up there. With dust and silence. But we're both here. Because... — он кивнул на Фласку, — she. A little human anomaly. Breaking the rules. Waking us both up. Isn't it curious? Пустой шагнул вперёд — один шаг, но от него по полу прошла волна чёрноты, как трещина во льду. — Go away. Both of you. Кэндимен поднял руки в шутливом жесте сдачи, но улыбка не исчезла. —Oh, I'll go. But first...— он посмотрел прямо на Фласку. — Say my name five times, horned one. In the mirror. Or without. Let's see what happens. Фласка открыла рот — не для того, чтобы назвать имя, а чтобы ответить что-то колкое. Но вместо этого из её горла вырвался только короткий, сдавленный звук. Потому что в этот момент Монахиня внезапно протянула руку — не к ней, а к Кэндимену. Из её ладони вырвалась тонкая, черная нить света. Она обвила его запястье, как лиана, и потянула. Кэндимен дёрнулся — впервые за всё время его лицо исказилось не насмешкой, а удивлением и болью. Он попытался исчезнуть, раствориться в тенях — но нить держала в мертвой хватке. — Déedéet, — прошептала Монахиня. —Dunga dem lu yomb. Du tay. Пустой смотрел на это молча. Не вмешивался. Фласка, воспользовавшись моментом, схватила его за край рукава. — Что происходит?! — прошипела она. — Они дерутся? Из-за меня?! Пустой не ответил сразу. Только когда Кэндимен, рыча, попытался разорвать нить, а Монахиня шагнула ближе, он наконец произнёс — очень тихо: — Они оба почувствовали тебя. Твоё тепло. Твою жизнь. Кэндимен издал звук, похожий на смех и стон одновременно. Нить света стянулась сильнее — и вдруг лопнула с треском, как рвущаяся струна. Он отшатнулся, держась за запястье, где теперь остался дымящийся след. — Ah... sister... you are still so boring,— прошипел он. Но в голосе уже не было прежней игривости. — Okay. That's enough for today. Он отступил в тень — на этот раз по-настоящему растворился. Монахиня осталась стоять. Её рука медленно опустилась. Черное сияние потухло почти до конца. Она посмотрела на Фласку — долго, изучающе. — Yaw... warul dëkk fii,— наконец произнесла она. — Waaye mënoo dem... ba leegi. Sa nekk... dafay soppi jawwu ji. Dégg naa ko. Mooy yoon wu njëkk ci... yàgg. А потом она просто повернулась и ушла — так же бесшумно, как появилась. Растворилась среди стеллажей, оставив после себя только лёгкий запах старой бумаги и ладана. Фласка стояла, вцепившись в край рукава Пустого, и тяжело дыша. — Это… это было из-за меня? — выдохнула она. Пустой медленно высвободил ткань из её пальцев. — Да. — И что теперь? Он помолчал. — Теперь… ты больше не просто пленница. Он повернулся к ней. Впервые за всё время Фласка увидела в его пустых глазах что-то похожее на отражение — слабое, но настоящее. — Теперь ты — причина, по которой они просыпаются. Фласка сглотнула. А потом, против всякого страха и здравого смысла, ухмыльнулась — слабо, но знакомо-дерзко. — Значит… я тут главная заварушка? Пустой не ответил. Но уголок его маски — или ей показалось? — чуть дрогнул. Словно в намёке на улыбку. Библиотека снова затихла. Но теперь тишина была другой. Не мёртвой официально..