Выживут только любовники

Что ты здесь ищешь: расплаты иль милости,

Здесь, где туманом луна разродилась?

Здесь, где блуждают безумцы и нищие,

Что тебе нужно? Что ты здесь ищешь?

Здесь, среди тьмы и паучьего кружева,

Фобоса, Деймоса - страха и ужаса,

В чаще вопросов и ликов утраченных,

Поворачивай. Назад поворачивай!

      На окраине города, там, где асфальт давно слился с мусором, а дворы затянуты рваным бельём и ржавыми качелями, стоит неприметное кирпичное здание бывшей котельной. Её давно списали со счетов, но за закопчённой дверью каждый вечер пахнет дешёвым супом, влажной одеждой и крепким чаем.       Катриона приходит сюда ещё до рассвета. Она молча открывает дверь — скрипучий замок привычно не капризничает, словно для своих. В тёмном холле она ловко нащупывает выключатель, бросает куртку на гвоздь в стене и идёт к умывальнику. Обливается холодной водой, руки пахнут мылом. Серый свитер, тёмные брюки, старые, но крепкие сапоги — всё куплено на рынке или досталось поношенным.       Кивает одному из волонтёров, проверяет кастрюли. Картошка с морковью уже томятся в бульоне, лепёшки готовы к выпечке. Катриона ловко режет хлеб, разливает чай. В кухне шумно и светло; сквозь пар и говор доносятся звуки из столовой: кто-то кашляет, кто-то спорит, а третья тихо спрашивает о потерянной куртке. Катриона молча подаёт хлеб, улыбается краешком губ. Столовая оживает.       Днём она суетится на кухне, вечером выносит мусор, по ночам — моет полы. Она смеётся громче всех над анекдотом о покосившихся кроватях, спорит о лучшем рецепте каши. Если спрашивают имя — называет себя просто Катей. Иногда вечером в чайнике остаётся немного сладкого, и тогда она угощает самых маленьких.       На стене, у старой раковины, висит детский журавлик.       Люди приходят словно по сигналу: старик с невидящими глазами, женщина с худым мальчиком, паренёк лет двадцати в слишком большом пальто. Столовая встречает всех одинаково: каждому наливают суп, нарезают хлеб, подают чай в потрескавшейся кружке. Порой кто-то шутит, кто-то жалуется на боль в спине или на очередной холодный ночлег. Она не даёт советов — просто слушает, и от этого им почти всегда становится легче.       Если возникает спор — уладит его одним словом. Если сложно — поможет донести поднос, присмотрит за собакой под столом, даст старый шарф тем, кто дрожит сильнее остальных. Иногда присаживается рядом, ест вместе с остальными, ловит взглядом уличный свет, пробивающийся сквозь мутную раму.       Сегодня рядом сел Алекс — высокий, тонкий мужчина с южным акцентом и печалью в карих глазах. Его старая кожаная сумка давно потеряла форму, а каштановые волосы спутал вечерний ветер. На полу рядом, свернувшись клубком, дремала чёрно-белая собака по кличке Вега.       Катриона нарезала хлеб, разливала по кружкам чай. Оглянувшись, заметила усталость на лице Алекса:       — Алекс, ты сегодня какой-то уставший. Всё хорошо?       Он вздохнул, невесело улыбнулся краем губ:       — Да так… Дожди начинаются, ночевать на стройке стало тяжело. Вчера пытался найти сухое место, но опять прогнал сторож. Вега вся промокла, еле согрелись.       Катриона накладывает ему суп в глубокую миску, пододвигает поближе хлеб:       — Поешь, согреешься. Пёс тоже не голодный уйдёт, не переживай. У нас ещё немного каши осталось для Веги.       — Спасибо тебе… — он осторожно берёт ложку, — иногда кажется, город совсем бездушен. А тут — будто другой мир.       Катриона улыбается едва заметно, кладёт рядом миску с кашей для Веги:       — Здесь никто не чужой.       — Катриона… — Алекс взглянул искоса, — Марию давно не видно. Ты не слышала ничего?       Катриона становится серьёзнее, отставляет чайник:       — Вчера её видели на вокзале, потом, кажется, направилась к старым вагонным путям. После этого никаких вестей. Я уже спрашиваю; если узнаю что-нибудь, дам знать. Тебе, может, нужно что-то кому-то передать?       Он мотает головой:       — Просто переживаю. Без неё тут немного одиноко.       Катриона коснулась его локтя, совсем мимолётно:       — Важно не терять друг друга. Увидишь её — скажи. И про себя помни: если что, приходи сюда, даже если совсем поздно.       Алекс кивнул:       — Спасибо. Не только за суп…       Губы тронула лёгкая улыбка:       — За то и держимся.       — Как думаешь, тучи долго будут над городом? — спрашивает он, глядя в мутное окно.       — Тут всегда пасмурно, — Катриона наливает ещё чаю.       У входа раздаётся стук; появляются новые лица, приносящие новые, чужие истории. Алекс даёт Веге кусочек хлеба:       — Если вдруг нужна помощь — ты только скажи. Я умею много чего, не пропаду.       — Перестань. Ты знаешь, что здесь каждому рады, — Катриона коротко кивнула мужчине и поднялась из-за стола, чтобы отнести свой поднос и вернуться к работе.       Помещение было обветшалым и сильно потрёпанным. Рован вошёл в него с абсолютно равнодушным выражением лица. Другой бы на его месте скривил губы, наблюдая вокруг себя столько разрухи, людей без определённого места жительства и жалких существ. Но сегодня ему предстояло сыграть в игру, разыграть тёплый спектакль, чтобы ему поверили. Что ж, король умер, да здравствует новый король — вот в чём вопрос. Или королева? А может, никакого короля и не было?       Он прошёл дальше, напуская на лицо заинтересованное и одновременно обеспокоенное выражение, направляясь к своей цели.       Рован отметил её, как только вошёл. Она сама ему кивнула, демонстрируя светлую и гладкую кожу лица. Его мысли тут же заторопились, размышляя, везде ли она столь идеальна и каково будет украсить её мазками кинжала.       На раздаче еды было всего несколько человек, но Рован сделал ход конём, подходя сначала к некоторым никчёмным мешкам крови, показывая фотографию, чтобы получить отрицательный ответ. Конечно, её никто не видел. Она давно гниёт в земле. И только от раздачи ушла старая немощная карга, он обратился к девушке, которую не прочь был бы положить на свой мясницкий стол. Его голос звучал так мягко и осторожно, будто минуту назад он вышел из церкви, вымолив все свои грехи.       — Здравствуйте, извините за возможное беспокойство… — Рован запнулся специально, когда девушка на него посмотрела. — Но мне посоветовали прийти сюда, потому что, как говорят, это место посещают множество людей. И да, придя сюда, я и сам в этом убеждаюсь, — он глянул по сторонам, будто ещё раз проверяя свои слова.       Катриона заправила мелкие волоски, выбившиеся из хвоста, за уши. Её глаза мельком скользнули по гостю, и она подошла ближе, как только закончила разливать суп.       Высокий, темноволосый, с проницательным тёплым взглядом и весь в татуировках, будто бы он покрыл себя ими с самого рождения. Даже лицо.       — Добрый вечер. Всё в порядке, здесь всем рады. Чем я могу вам помочь?       — Знаете, такое дело… — Рован заставил себя сглотнуть и нервно провёл ладонью по лицу и голове. — Мою бабушку постиг скверный недуг, — губы тронула печальная улыбка, которая, казалось, говорила, что все мы смертны. — Деменция никому не даёт шансов. И сейчас она совсем не понимает, кто она, не осознаёт реальности. А вчера утром… — он прикрыл глаза, покачав головой. — Я отъехал по работе буквально на полчаса, но проклятая защёлка на двери подвела. Я знаю, что я ужасный внук, и мне давно стоило её починить, — обрисовывая ситуацию подобными деталями, он давил на жалость и понимание. — Суть в том, что она ушла из дома. Такое бывало и раньше, но в этот раз с ней не было записки с адресом и именем. Может быть, вы или кто-то из ваших посетителей видел её?.. — с надеждой закончил он, протягивая смятую фотографию пожилой женщины с ярко накрашенными губами.       Катриона слушала, не перебивая, как делала всегда. Не любила влезать вперёд и не любила, когда это делали другие. Каждый должен соблюдать границы даже в таком мелком деле, как разговор.       Кто-то на её месте сказал бы, что бабушка сошла с ума от вида внука. Но она не судила по внешности. Это всего лишь оболочка, гораздо важнее, что она в себе несёт.       Взяв фотографию в руки, Катриона внимательно вгляделась в лицо и покачала головой.       — К сожалению, не видела, извините, — подняла она взгляд к тёмным глазам гостя, протягивая фотографию обратно. — Но сюда действительно приходят многие, возможно, кто-то её видел. Если мне удастся что-то узнать, я могу вам сообщить. Оставите свой номер для связи?       — Да, конечно, я буду вам очень признателен, — Рован покрутил для вида фотографию в руках, а после убрал её в карман. — Может быть, вам нужна помощь? Я бы помог за возможность ненадолго тут остаться и поспрашивать людей. Если вы не против, конечно.       Катриона протянула ему салфетку, чтобы он записал номер.       — Оставайтесь столько, сколько вам нужно, даже не беспокойтесь. Я уверена, что кто-то точно видел вашу бабушку.       За спиной гостя раздался тихий грохот, и Катриона отошла в сторону, выглянув из-за мужчины и раздачи на то, что произошло.       Старенькая Джен не удержала в своих дрожащих руках поднос, и тот рухнул на пол, расплескав и разбросав всё содержимое.       Старушка подняла глаза, испуганно глянула на Катриону и готова была плакать.       — Деточка, я не хотела… Что я наделала?…       — Джен, ничего страшного, — Катриона сразу же вышла в зал, чтобы провести старушку и усадить её за стол. — Я всё уберу и принесу тебе ещё еды.       Она уделит внимание каждому, но сейчас расстроенная Джен была той проблемой, которую можно решить на месте.       — Сэм, принеси, пожалуйста, ещё порцию. Я пока всё уберу.       Катриона скрылась в небольшой подсобке, а вышла со шваброй и ведром и начала убирать. Джен всё это время не переставала извиняться, называя себя неуклюжей дурой.       Рован быстро начеркал номер, который даже близко не был похож на его, а потом проследил за девушкой. Хоть он и смотрел на неё, пока рассказывал эту душещипательную историю, но больше видел только её кожу, персиковую и изумительно идеальную, а не полную картину её внешности: невысокий, по сравнению с ним, рост, копна светлых волос и лазурные глаза.       Пока она махала шваброй и слушала старуху, Рован перехватил у Сэма поднос, с настойчивостью предлагая помощь. Возможно, тот увидел что-то в его взгляде, поэтому не стал препятствовать, отдавая незнакомому гостю еду.       Рован решил играть до конца, когда приблизился к извиняющейся старухе, нацепив на губы обворожительную улыбку. И пусть татуировки на его лице в основном отталкивали, как и задумывалось, но сейчас он отодвинул на задний план свой образ, демонстрируя нечто другое.       — Джен, так ведь? — обратился он к старушке, ставя поднос на стол, за которым она сидела. — Не переживайте так, не поднимайте себе давление. Эта ситуация поправима, а ваша знакомая — чуткий человек, это сразу видно, — он придвинул поднос ближе к ней, садясь напротив.       Прибрав всё, Катриона глянула на то, как её гость помогает Джен, и легко улыбнулась. Вот, одна проблема решена.       — Спасибо, — кивнула она мужчине, проходя в подсобку, чтобы убрать инвентарь и вымыть руки.       Да, тут было всё старое, выглядело печально. Но Катриона поддерживала чистоту.       Конечно, он с первой секунды заебался слушать эту старуху, которая чавкала и роняла еду изо рта обратно в тарелку. Рован слушал вполуха, кивая и улыбаясь, пока глазами прочёсывал это место, пытаясь вычислить тех, кто мог быть соучастником. Так сказать, «придворными» короля.       Катриона суетилась на раздаче, поглядывая за столиком, где Джен уже рассказывала гостю всю свою долгую жизнь. Старикам бывает так одиноко, что они готовы поделиться историями с первым встречным. Катриона всегда слушает их, даёт внимание, которое им так нужно.       — Разве его звали не Тим? — поинтересовалась Катриона, когда Джен закончила свой очень долгий монолог. — Кота. Его ведь звали Тим.       — А я как сказала?       — Том. Том был твоим четвёртым котом.       — Ох, точно… Пока ты молодая, у тебя такая хорошая память. А я вот уже совсем ничего не помню.       Имитация заинтересованности получалась у Рована лучше всего. Посмеивался и сочувствовал в такт монотонного рассказа старушки. Если бы не обстоятельства, он бы уже давно раздавил ей шею, чтобы прекратила выдавливать из себя эти звуки.       — Моя бабушка точно так же помнит имена своих мужей, — лёгкая усмешка слетела с его губ. — Точнее… так она их помнила раньше, а сейчас она не всегда осознаёт, что она взрослая.       — Старость всех нас настигнет. Такова уж наша судьба… — тихо добавила Джен.       Катриона вновь засуетилась на кухне.       Подступал поздний вечер. Потерянных душ сюда стекалось всё больше. Каждая искала приют, еду, свободные уши. И каждая находила всё здесь. И всё же Катриона не обладала той физической силой, чтобы сутки напролёт работать.       К одиннадцати вечера пришёл сменщик, Катриона к этому моменту протёрла пол и столы, наведя чистоту между потоками посетителей. И уже была готова уходить.       Рован следил за своей жертвой, как прибрежный тайпан, выжидая перед броском, чтобы пустить яд. Он ясно видел, как она устала, как все её движения стали медленнее. Идеальный момент.       Он пожелал хорошего вечера очередному старику, с которым сидел рядом и исправно играл роль, чтобы встать и продолжить её с другим зрителем.       Подойдя к выходу, Рован остановился, вновь обводя взглядом зал, чтобы после повернуться к девушке, которая собиралась уходить.       — Ещё раз благодарю вас за участливость. Я много с кем пообщался, и мне сказали, что точно сообщат новости, если её увидят.       — Да не за что, — улыбнулась ему Катриона с усталостью, выходя на улицу. — Здесь принято помогать друг другу. В городе, который поглощает тебя целиком, важно найти такое пристанище. Да и вам спасибо. Ваше внимание к старикам подняло им настроение.       — Это было малостью, которой я мог их порадовать, тем более в такой хмурый день. И мне было просто это сделать, — хотя не так просто, как если бы он тут их всех порезал… — Сразу видно, как вы отдаёте всю себя. Может быть, вас подвезти? Не подумайте только, что я как-то навязываюсь, просто по-человечески вижу, что устали.       — Если вам несложно, была бы очень вам признательна. Ноги ужасно гудят, — вздохнула она, тряхнув одной ногой, потом второй. — Я ведь даже не узнала вашего имени, простите. Катриона, — протянула она руку, глянув в глаза гостю.       Рован потянулся к руке, мягко её обхватывая и пожимая, когда на самом деле больше всего хотелось рвануть ладонь на себя. Подушечки его пальцев почти зудели, но надо лишь немного подождать.       — Очень приятно. Грэм, — представился своим вторым именем, чтобы не вызвать даже капли подозрения в причастности к чему-либо. Если она та, о ком он думает, это не лишнее. — Моя машина всего в паре шагов, — Рован кивнул на припаркованный старенький седан, который тоже не был его автомобилем на самом деле.       — Взаимно, — слегка кивнула Катриона и глянула на машину прежде чем пойти вместе с Грэмом к ней. — Город только кажется большим. На деле же он состоит из улиц, переулков, перекрёстков, людей. Они каждый день проходят мимо друг друга, даже не замечая того, что каждое утро едут в одном метро, покупают кофе в одной кофейне, ходят в один магазин за продуктами. И всё же среди множества лиц есть те, кто их запоминает. Поэтому ваша бабушка точно найдётся, не переживайте.       — Спасибо. Ваши слова очень успокаивают и дают надежду, — достав ключи из кармана, Рован ткнул на кнопку, снимая сигнализацию, и потянулся к пассажирской двери, открывая её для Катрионы.       — Благодарю, — села она в машину, вытянув ноги со вздохом. Присесть после долгого дня на ногах — подарок.       Рован закрыл дверь, коротко глянув на Катриону через стекло.       Попалась. Паутина получилась прочная, и паук готов полакомиться.       Он обошёл капот, занимая водительское место и заводя двигатель, который устало застонал, оживляя приборную панель. Не став чего-либо дожидаться, сдал назад и отъехал от этой дыры.       Катриона пристегнулась и потёрла глаза, затем зевнула, прикрыв рот, и прижалась виском к прохладному стеклу.       Рован молча вёл, даже не собираясь спрашивать, куда именно ей нужно. Это неважно. Это было в интересах Катрионы позаботиться о своей безопасности, но увы. Она купилась на образ обеспокоенного внука, который отталкивает только снаружи.       Его левая рука потянулась в пространство между сиденьем и дверью, проникая под механизм, чтобы достать шприц. Пусть она и валится с ног, но ему нужно, чтобы Катриона вообще не реагировала.       Она же прикрыла глаза, ощущая, как её немного укачивает по неровностям дороги этой части города, поэтому даже не видела и не слышала ничего. Лишь распахнула глаза, прижав руку к шее и глянув на водителя, как только ощутила укол.       — Что ты делаешь?! — она собиралась начать кричать, чтобы он остановил машину сейчас же, но каждая мышца в теле будто бы расслаблялась, и уже даже язык едва ворочался. Она медленно моргнула раз, потом другой и без крика откинулась на сиденье.       Рован только хмыкнул. Его выражение лица сделалось безэмоциональным, а взгляд — пустым. Он откинул пустой шприц обратно под сиденье, втапливая педаль газа в пол.       — То, что нужно было сделать уже давно, Катриона, — медленно проговорил он, краем глаза отмечая, что инъекция действует быстро.       Шею ужасно ломило, во рту стояла такая сухость, будто туда за весь день, кроме раскаленного песка, не попало ни капли воды. Через закрытые веки в глаза бил яркий свет, отдаваясь вспышками боли в висках.       Катриона с болезненным стоном повернула голову и потянулась рукой, чтобы прикрыть глаза. Рука не поддалась. Ни одна, ни вторая. Ни ноги. Все конечности будто пригвоздили к чему-то холодному, гладкому, металлическому.       По коже побежали мурашки от прохлады, будто ее лишили малейшей детали одежды. Кое-как сглотнув, Катриона глубоко вдохнула. Пахло хлоркой, почти хирургической чистотой.       Тяжелые веки поддались, открывая размытый вид, постепенно возвращая фокус. Как неудачно она повернула голову… Перед глазами — каменная стена с десятками, а то и сотнями жутких инструментов пыток.       Рован сидел в тени угла комнаты — хотя правильнее сказать, в своем личном Диснейленде, — облокотившись предплечьями на спинку стула, который предварительно перевернул, чтобы удобнее устроиться и ждать. В его руках мелькал обоюдоострый кинжал: он крутил его с механической точностью, наблюдая за тем, как Катриона приходит в сознание. Кровь внутри просто пела.       После того как он сделал ей укол и девушка вырубилась, за окнами начали мелькать деревья, рассказывая о том, что Рован свернул на пригородную дорогу, тянувшуюся выше, ближе к горам. Это место так и называли — Подгорье, где закон полностью отступал, предоставляя место жестокости и насилию.       Услышав, как оковы звякнули металлом о металл, когда Катриона попыталась пошевелиться, Рован медленно поднялся, продолжая играть с оружием и подходя ближе к полоске света. Его шаги эхом отдавались по плитке, он надвигался все ближе к почти распятой девушке.       Он подошел со стороны головы Катрионы, сунул кинжал в ножны на поясе и облокотился на край стола обеими руками, наклоняясь над своим сегодняшним лакомством.       — Как тебе спалось, Катриона? — безучастно уставился он на нее.       Катриона повернула голову и прищурилась от яркого света лампы над столом, вновь сглотнув, осознавая свое незавидное положение.       — Прекрасно… Если бы не холод и свет, проспала бы еще часок…       Она снова дернула руками и ногами, но ремни крепко держали их на месте.       — И пропустить самое интересное? Было бы обидно, не находишь?       — Что именно?… То, как ты сделаешь из меня анатомический атлас, Рован? — сквозь прищур и головную боль постаралась она заглянуть ему в лицо. — Такое хотелось бы проспать…       Теперь его татуировки выглядели не просто рисунками на коже — они делали его лицо запоминающимся, въедающимся в память, чтобы жертва даже после смерти помнила, кто и как забрал у нее жизнь.       — Это было бы познавательно, — его рука сдвинулась с края стола и потянулась к Катрионе, убирая спутанные волосы в сторону, чтобы провести подушечкой пальца по ушной раковине. — Например, твоя самая короткая мышца — стременная, — Рован наклонился ниже к ее уху, и голос его упал до шепота. — Она напрягает барабанную перепонку.       Катриона съежилась от легкого касания, которое в атмосфере скорой кончины отозвалось электрическими импульсами под кожей. Она постаралась не показывать, как колотится сердце.       — Зато самая длинная — язык лжеца. Почему ты начал с малой?       — Потому что надо обладать очень искусными руками, чтобы суметь ее отделить.       Пусть Катриона показушно храбрилась, он чувствовал ее страх и наслаждался им.       — К тому же мои слова не были ложью.       — Почему ты решил, что я говорю о тебе? У тебя такое раздутое самомнение… — когда глаза привыкли к яркому свету, который к тому же заслоняла его голова, наклонившись, она глянула ему прямо в глаза — черные, как ночь. — Самые длинные слова рождаются в тишине.       Рован наклонил голову, не сводя с нее взгляд.       — Как жаль, что мы этого не узнаем, потому что тишины тут не будет, — его пальцы скользнули по ее плечам, ощущая легкую дрожь под подушечками. — Тебе кто-нибудь говорил, какая у тебя идеальная кожа?       — Ты первый, — Катриона старалась, но не смогла сдержаться, чтобы не дернуться от прикосновения. А ведь это были всего лишь пальцы: в них не было ничего острого. — Ты так любишь оставлять шрамы на коже. А как давно ты проверял свою спину?       — Считаешь, это необходимо? — Рован выпрямился и потянулся в сторону за мусатом — длинным ребристым стержнем из стали, — а после достал кинжал. Он медленно провел его лезвием по мусату, разнеся по пыточной скрежещущий звук.       Звук был такой противный, что Катриону передернуло, а челюсти свело. Будто железом по стеклу… Она не могла отвести взгляда от размеренных и неспешных действий Рована, слишком ярко и болезненно представляя, как на коже появляются первые разрезы.       — Тот, кто стоит за дверью, не всегда стучит… Тот, кто шепчет за спиной, не всегда говорит тихо. Иногда достаточно повернуть зеркало, чтобы увидеть, кто стоит за твоей спиной, Рован. Тени длиннее, чем ты думаешь. И короче, чем им самим кажется.       — Тебе нравится так витиевато изъясняться? Сколько пафоса и метафор, — он хмыкнул, продолжая смотреть, как Катриону передергивает. — Надо признать, тот ход, когда твой человек резанул себе горло, выглядел эффектно. Снимаю шляпу.       — Ты первый начал эту войну. Твои псы превратили мою столовую в кровавую баню. И ты уверен в том, что они продолжают верно лизать твою руку, которой ты их кормишь. Бывает так, что некоторые тени мелькают слишком часто, двери остаются запертыми изнутри. Чтобы знать, не нужно видеть предателя: достаточно слышать скрип под ногами за своей спиной. И тот, кто сейчас шепчет у тебя за спиной, завтра будет стоять там с ножом. Потому что ты оглох от своей уверенности.       — Да, тебе виднее, ваше величество, — насмешливо протянул Рован. — Крысы легко выводятся, даже если придется спалить все гнездо.       Мусат глухо звякнул о столешницу, где лежали остальные его любимые штучки. Острие кинжала уперлось в металл стола, на котором лежала Катриона. Рован повел кинжал вдоль нее, обходя стол и останавливаясь у ее ног, медленно ведя взгляд от узких щиколоток к коленям и выше, по бедрам, ненадолго задержав внимание на местечке между ног.       — Меж тем крысы — очень социальные животные. Выводишь одних — появятся другие… — Катриона проследила за передвижениями мужчины, за его взглядом, и даже ее мозг, где пересекались миллионы нитей и секретов, не мог дать точный ответ, что он собирался сделать. — Через три дня… — она сглотнула, ощутив, как дрожь пробивает сильнее, — твои люди будут переправлять оружие через порт… Я знаю маршрут, по которому пойдут машины, а потом корабль с контрабандой. Знаю время, точное место и знаю, кому сливают эту информацию.       Взгляд Рована поднялся к лицу Катрионы. Ей удалось привлечь его внимание. Эта сделка была довольно крупной и, что немаловажно, с новым покупателем, который мог и хотел платить за лучшее оружие. Но Рован не единственный, кто может его предоставить. Он просто успел первым и планировал закрепить позиции. Но если с грузом что-то случится…       — Умная женщина хочет пойти на сделку, раз отрывает от себя эти знания? — и все же он не отказал себе в удовольствии скользнуть костяшками по лодыжке, зажимая в другой руке кинжал. Катриона рефлекторно напрягла ногу.       — Это не та информация, которую я ищу, но та, которую я получаю. Твоя сила — в том, скольких и как быстро ты можешь убить. Моя — в том, сколько придут на похороны одного человека, как будут себя вести и что говорить. Ты предпочитаешь действовать силой, я же хочу оставаться незаметной. Если ты убьешь меня, на мое место придет другой, и кто знает, куда утечет все, что известно мне? Ты ведь хочешь знать, кто хочет ударить со спины?       — Было бы неплохо, — кивнул Рован, но все так же вел костяшки выше, ощущая напряжение. — Но я не вчера родился, Катриона. Ты можешь сказать что угодно — и упорхнуть. Не думаю, что получится вновь так легко тебя поймать.       — А ты думаешь, что поймал меня? Это я к тебе пришла. Это я дала тебе подсказки, где меня искать. И это мои люди направляли тебя. Я видела каждый твой шаг: в какое время ты заезжаешь на заправку, какую колонку выбираешь, на какую сумму заполняешь бак. Берешь кофе на набережной, выбираешь апельсины в центре, покупаешь там сок. Как только твоя нога пересекает черту города — я вижу все.       Кинжал прошелся в сантиметре от молочной кожи бедра, когда Рован сделал пару шагов рядом со столом. Он перекинул оружие в левую руку, а правую положил на живот Катрионы, пауком поднимаясь выше, чтобы обхватить ее тонкую шею, наклоняясь.       — Пришла сама, даже зная о том, что я могу с тобой сделать?       Вслед за его рукой поползли и мурашки.       — Пришла, зная, что могу тебя заинтересовать. Ты ведь не идиот: тебе нужен хороший информатор, который усилит твое положение.       Он наклонился ниже, поглаживая большим пальцем бьющуюся жилку, и прижался своей щекой к ее, глубоко втягивая воздух у уха.       — Какая твоя выгода? Кроме жизни. Чего ты хочешь?       Лежа на столе, полностью обездвиженная, Катриона поняла, как ощущают себя жертвы Рована. Для него это было не просто убийство и пытка. Это целый ритуал, прелюдия, которая его до жути возбуждала, как обычных мужчин возбуждает секс. Катриона уже давно поняла, что он не обычный мужчина, и его извращенный мозг требует большего для удовлетворения.       Его щека оказалась такой горячей по сравнению с ее остывшей кожей.       — Соблюдение границ, — тихо произнесла Катриона. — Уверенность, что на моей земле не прольется лишняя кровь. Усмири своих псов.       Пока она говорила, Рован прислушивался к ее сдавленному дыханию, к стуку сердца, который бил по подушечке его пальца, будто разгоняясь сильнее. Катриона была слишком собрана: он хотел питаться ее ужасом, мольбами, но она осознавала свою значимость, от чего была увереннее. Это ему нравилось и в то же время раздражало. Сколько огромных мужиков мочилось на этот стол, глухо воя, а она…       — Как я могу быть уверен, что ты не предложила подобное остальным кланам, пытаясь всех стравить?       — Мне незачем. Они не лезут: слишком далеко и слишком грязно.              Погасив раздражение из‑за того, что не сможет в полной мере насладиться ее кожей, рисуя, будто кисточкой, порезы, Рован медленно разжал пальцы на шее Катрионы, выпрямляясь. Неудовлетворение зудело под кожей, но он решит этот вопрос позже.       — Хорошо. Твои границы будут соблюдены, и никакого кровопролития даже рядом.       Катриона глубоко вдохнула.       — Его имя Кай, — с выдохом произнесла она. — Он передает всю информацию Карло, который обитает в южной части города. У него свой магазин часов ручной работы — прикрытие для контрабанды не только оружия, но и многого еще. Он торгуется со многими приграничными кланами.       Рован стиснул зубы, прищурился и откинул голову. У него проскакивала мысль, что это Ивар, но на Кая он не думал. Хорошо. Сегодня он утолит свою жажду не только на одной из шлюх.       Кинжал ушел обратно в ножны. Рован вновь оглядел лежащее на столе обнаженное тело. Жаль. Очень жаль.       Руки медленно потянулись к защелке цепочки, отщелкивая ее и освобождая одну из рук.       — Поделись одним секретом в обмен на информацию. У тебя совсем не стоит на женщин? Или они возбуждают тебя только в том случае, если ты мучаешь их у себя на столе?       — Хочешь проверить? А то мое желание тебя не отпускать все еще сильное, — но Рован обошел стол, освобождая и вторую руку. — Эти условия куда интереснее обычной постели.       — Мне интересно. Это было жутко и одновременно похоже на прелюдию, — Катриона не сводила взгляда с Рована, следя за каждым его движением. — Ты дрочишь, когда пытаешь их? Тебя возбуждают их крики или то, как ты портишь их кожу? Или то, как медленно из них уходит жизнь?       — Как порчу кожу, как кровь заливает все вокруг, как из них сочатся ужас и крики мольбы, когда они не могут сдвинуться с места. И мне незачем дрочить, когда я могу ебать их в этот же момент, — Рован выдержал ее взгляд, отвечая о своих пристрастиях холодным, спокойным тоном.       Он двинулся к ногам, мимолетом скользнув по коленке, где все же заметил совсем крохотный шрам.       — Я лишила тебя удовольствия? Это такой удар для тебя — кто-то выйдет отсюда живым? — в этот раз ее нога вновь напряглась, но лишь затем, чтобы найти еще одно прикосновение.       — Придется заменить менее лакомым экземпляром, — он отщелкнул одну ногу, проведясь по щиколотке, где остался красноватый след, а потом потянулся ко второй.       — Значит, ты не занимаешься обычным сексом?       — Слишком редко.       — Тогда ты предпочитаешь мужчин?       — Нет. Если переживаешь о том, как часто я кончаю, то для этого есть шлюхи, которых я могу резать.       — Значит, мы не будем закреплять наши договоренности?       — Ты привыкла закреплять их сексом?       — Нет, но ты — особый экземпляр. Кто знает, может быть, одним вечером мне будет очень одиноко?       Рован вновь прошелся долгим взглядом по ее телу.       — Для тебя можно сделать исключение.       — Правда? Это такая честь… — Катриона все еще не отрывала взгляда от мужчины, когда согнула освобожденную ногу и отвела ее немного в сторону. — У меня столько работы, что нормально потрахаться для меня — огромный праздник. Задуем свечи?       — Интересно знать, что в твоем понимании «нормально потрахаться», — это движение привлекло его внимание лишь на секунду. Рован вновь встретил ее взгляд, обведя косточку щиколотки большим пальцем. — Не думай, что без кинжала я нежный.       — Я могла так подумать? — двинула она бровью, оставаясь пристегнутой одной ногой. — Нормально — это кончить, а не имитировать. Думаешь, не справишься?       — Женщины любят воображать то, чего нет, — его плечи слегка дернулись. Рован прошелся пальцами от косточки вверх, к колену, надавливая на мышцу. — Справлюсь так, что потом ты не захочешь никого другого, — на губах появилась ухмылка, которая не затронула глаз. Он потянулся к вороту рашгарда, стаскивая его и откидывая в сторону.       — В таком случае тебе придется решать проблему моего одиночества в какие-то вечера.       Взгляд скользнул по крепкому, подтянутому телу. Она знала, что у наемников не бывает легких тренировок, но, черт возьми, он был сложен, как Аполлон. Ровные, красивые линии мышц, перекатывающиеся под холстом его татуировок при каждом движении. Как будет грустно, если ниже он совсем не соответствует ее образу бога.       Он наклонил голову, видя, как Катриона его рассматривает. Его рука поползла выше по внутренней стороне бедра, но не дошла до промежности, перескочив на талию и сжав ее. Рован потянулся к поясу брюк, расстегивая сначала пряжку, а потом и пуговицу с молнией. Пальцы провели дорожку до соска, затвердевшего от прохлады. Он зажал его между пальцами, перекатывая и потягивая.       В голове крутились фразы о горячих северянах: в прохладном подвале руки Рована были до контраста горячими. Ладонь на груди, пальцы на соске — для остывшей кожи они казались обжигающе горячими, как и его взгляд. Язык прошелся по сухим губам, когда Рован расстегнул ширинку. Сердце скакало, пульс ускорялся, разгоняя кровь и ненормальное желание по телу, заставляя его изнывать.       Его взгляд проследил маршрут ее языка по губам, вновь перескочив на глаза, пока пальцы уделяли внимание другому соску. Радужка в глазах Катрионы почти скрылась за расширившимся зрачком. Она не совсем нормальная, если возбудилась здесь, где изначально должна была истекать кровью. Рован был готов поставить лям на то, что она уже течет. Эта мысль подогрела и его. Пальцы приспускали штаны и трусы; член еще больше затвердел, дернувшись, когда оказался на прохладе пыточной.       С тихим ахом Катриона двинула бедрами, сжав их и снова разведя от вида.       — Внушительно… — прошептала она от сдавившего горло возбуждения.       Жар от Рована перекидывался на нее. Он тек под кожей, по венам, отравляя кровь. Стекал вниз и делал ее мокрой так стремительно, как никогда. Ее возбуждало все: вид, жар, прикосновения, атмосфера — совсем нездоровая атмосфера, — поднявшееся под небеса самолюбие: она первая, кто выйдет отсюда, первая, кто пришел сюда сам, и первая, кто договорился. Ей нравилось — так нравилось, что она потянулась и обхватила член, начав медленно надрачивать.       — Почему здесь нет тату?… — спросила она, скользя пальцами по бархатной коже.       — Не нашел то, что можно было бы набить именно здесь, — он слегка откинул голову, присоединив вторую руку к первой, потянув за оба соска сразу. Его пальцы не остановились, соскользнув вниз, где было жарко и точно мокро. Он прошелся по губам, размазывая каплю смазки, прежде чем раскрыть их, открывая ее для себя полностью.       Катриона отвела колено в сторону еще больше, давая возможность хорошенько разглядеть ее, ее возбуждение.       Ее ладонь скользила быстрее, поглаживая большим пальцем головку. Катриона пыталась понять, что именно возбудило Рована? Ее — как минимум — контраст их кожи. Его татуированные руки на ее нетронутом ничем теле. Они состояли из контрастов, и в этом было что-то, что подогревало изнутри интерес.       Она выставляла себя, показывая розовую кожу и влажность, блестящую и стекающую из нее. Гладкая и красивая — и здесь тоже. Ее рука скользила по члену идеально, разогревая его сильнее.       Его пальцы скользнули ко входу, а после — выше, надавливая на клитор, начав кружить вокруг, лишь изредка касаясь напрямик, — и Катриона задышала глубже.       Ее бедра дрогнули, приподнимаясь вслед за пальцами, чтобы найти больше прикосновений именно там, где нужно.       Вряд ли пыточная слышала что-то, кроме криков и мольбы о пощаде, а сейчас ее стены отражали протяжные стоны, громкое дыхание, просьбы о большем.       У него была возможность «попытать» ее хотя бы так. Стоны стали протяжнее, когда Рован подводил Катриону к краю и тут же отступал, не давая получить то, чего она сейчас так жаждала.       Ее пальцы сильнее сжали член, прямо на головке, но он даже бровью не повел, наблюдая за поднятыми бровями и тем, как лицо Катрионы исказилось.       — Ну же… — всхлипнула она со стоном, стараясь прижаться к его пальцам. — Пожалуйста… — Катриона раскрыла глаза и глянула на Рована, умоляя его взглядом. Точно так же, как молили его жертвы.       Волна удовлетворения скользнула по загривку. Пальцы Рована легко вошли внутрь, растягивая в быстром трахе и давя на верхнюю стенку, пока большой лег на клитор, давая то, о чем она так красиво молила. Возможно, сегодня вместо крови потечет что-то еще.       — Ох, боже мой!…       Катриона с громким стоном раскрыла рот, широко распахнула глаза и приподняла бедра, схватившись вместо члена за штаны Рована. Живот скручивало и затягивало так быстро, что она могла только, как рыба, шлепать губами, слушая, как хлюпы становятся чаще, громче, смачнее. Со шлепком ее бедра прижались к столу, и, простонав, она просто взорвалась, забрызгивая руку Рована и стол под собой.       Как приятно, когда планы так скоро исполняются.       Рован выдохнул носом, наблюдая, как она растекается в его руках. Его движения выбивали все до последней капли. Он не отстранился даже тогда, когда Катриона начала протестующе вилять бедрами, пытаясь уйти. Это вызвало едва заметную улыбку на его губах.       Потянувшись, чтобы отстегнуть ногу, которая до сих пор держала Катриону и стол в связке, Рован сбросил цепочку на пол и обхватил ее бедра, пододвигая ближе к краю.       Налитая головка члена шлепнула по влажному лобку, когда он зафиксировал Катриону под нужным углом, глядя на девушку сверху вниз. Тонкая шея так и просилась оказаться в его ладони.       Катриона смотрела из-под опущенных ресниц на то, как член трется между ее мокрых губ, дразнит бешено пульсирующий, набухший и чувствительный клитор. Как трепещет ее живот, как напрягается крепкий торс Рована, как его руки широко, до боли разводят ее бедра; как он заполняет ее одним несдержанным толчком, выбивая из нее долгий стон, и она хватается за края стола. Он заполняет ее полностью, распирает, обжигает жаром и пульсацией вен. Сейчас она была согласна на то, чтобы он резал ее, лишь бы не останавливался. Ей нужно совсем чуть-чуть, чтобы кончить. Самую малость — на таком прекрасном члене.       Он выходил полностью из узкого влажного жара и тут же снова натягивал ее на себя до конца, сжимая бедра, талию, наблюдая, как под его пальцами на коже проступает краснота. Это не порезы, но мысль о том, что на ней останутся хотя бы такие следы, которые точно о нем напомнят и продержатся дольше.       Толчки были резкими и глубокими. Стол ходил ходуном, и если бы не приваренные к полу ножки, они бы точно добрались до стенки и бились об нее краем.       Одна рука Рована полезла выше, стискивая шею, пока другая сильной хваткой сжалась на бедре. Сам он неотрывно смотрел в лицо Катрионы, наблюдая за тем, как ее губы размыкаются от стонов, а глаза закатываются от удовольствия.       Дыхания катастрофически не хватало, легкие жгло, а виски сдавливало ударами пульса. Она хваталась за руку Рована, сжимала широкое запястье, но не пыталась отцепить его от себя. Ее это только подстегивало, затягивая в глубину. От грубых, глубоких толчков живот сводило приятной истомой с легкой болью, которая моментально стиралась от того, как сильно она текла. А в ней будто крутанули вентиль — и еще одно движение вытрахало из нее беззвучный стон. Она свела ноги, зажав мужские бедра в долгой судороге и истоме, тут же схватившись за запястье обеими руками, совсем задыхаясь.       Выждав мгновение, Рован ослабил хватку, давая сделать вдох, пока Катриона царапала ногтями его руку. Кожа на ее лице покраснела красивым оттенком и покрылась испариной.       Он продолжал вколачиваться в одном ритме отбойного молотка, ощущая, как она сжалась, как стенки спазмируют от каждого толчка, приближая и его удовольствие, чуть ли не насильно вытягивая его из глубин. Несколько ударов о ее бедра вышли рваными, еще более резкими, прежде чем Рован выскользнул, спуская на подтянутый и дрожащий живот горячую сперму.       Катриона все еще крепко держалась за его руку, впиваясь в кожу короткими ногтями. Она ощущала себя где-то не здесь и старалась ухватиться за реальность, пока дыхание и пульс не придут в норму. Хотелось растечься по столу, потом сжаться, чтобы продлить приятное и жгучее чувство оргазма.       Тяжело дыша, Рован медленно моргал, но все равно впитывал ее эмоции, то, как она обмякла на столе.       Ладно. Возможно, ему и правда захочется взять ее так же — не сдерживаясь, агрессивно. Не то чтобы в мыслях не промелькнуло, что скольжение кинжала по ее коже принесло бы больше удовольствия, чем удушение, но надо признать: жизнь Катрионы в этот момент зависла от воздуха, который он перекрыл. Это он контролировал, вдохнет она его в следующее мгновение или нет. Никто не мешал в секунду раздавить ее горло, но они договорились, скрепляя этот договор вот так — жестко и с приятным окончанием для обоих.       Влажная кожа быстро впитывала в себя прохладу, заодно приводя в чувства и отрезвляя.       Катриона наконец отпустила его руку и потихоньку села, плотно сведя еще дрожащие ноги. Внутри горело напоминание о наемнике и его размерах.       — Не думай, я не такая, обычно я не даю на первом свидании, — усмехнулась она, зачесывая волосы назад, прочерчивая борозды между влажными корнями. — Дай мне вытереться чем-нибудь.       — Ни одной мысли в эту сторону, — Рован отстранился, подтягивая трусы и штаны, пряча в них мягкий член, но не застегиваясь до конца, оставляя ремень болтаться свободно.       Он отошел к другому столу, подхватил рулон бумажных салфеток и передал его Катрионе.       — Обратно ты повезешь меня тоже под снотворным? — поинтересовалась она, вытирая следы с живота. — Где мои вещи?       — Если тебе вдруг хочется поспать, то могу и под снотворным, — он двинул бровью, подхватывая с пола рашгард и передавая его Катрионе. — Не думаю, что ты сможешь надеть свои вещи обратно. Я их с тебя срезал, а не снял.       Теперь бровью двинула Катриона, перехватывая кофту.       — Если хотел, чтобы я осталась без трусов, мог просто сказать.       — Изначально планы были другими. Тебе бы не понадобились трусы. Не переживай, не застудишься, — он наконец застегнул ремень и подошел к двери, вытаскивая из кармана связку ключей. Не любил, когда его отвлекали.       Рован на пару минут скрылся за дверью, а потом вернулся с комплектом чистой одежды. Всегда держал под рукой — из этой комнаты чистым уходить не приходилось. До этого раза.       Катрионе протянул обычные спортивные штаны, а себе забрал кофту.       Она без лишних вопросов влезла в широкие штаны, затянув их на талии настолько, насколько позволял шнурок, а внизу подвернула. Рашгард на Роване сидел второй кожей, на ней же болтался.       — Бывают в жизни потрясения, — произнесла она после нескольких минут молчания, за которые успела одеться и сложить еще одну салфетку привычной птичкой.       В принципе он был с этим согласен.       — Бывают, — отозвался Рован, пристегивая ножны кинжала обратно, глянув на эту ее «авторскую подпись», а потом провел ладонью по голове, приглаживая чуть растрепавшиеся волосы.       Обувь участи одежды не разделила, так что свои потрепанные кеды Катриона натянула.       — Значит, мы договорились? — она взглянула в глаза Рована. Такие темные, жуть, и такие притягательные.       — Договорились, — кивнул он. Пока этот договор звучал привлекательно, выгода была. — Готова ехать домой?       — Готова. Без уколов.       — Никаких уколов, — Рован поднял ладони в сдающемся жесте, а потом шагнул к тяжелой двери, выходя и придерживая ее для Катрионы.       Длинный коридор с еще несколькими комнатами по обе стороны закончился лестницей, а та — дверью уже не просто с замком, а с системой защиты, где Рован приложил к терминалу карту. На этом уровне уже было не так тихо, хоть сейчас и была ночь. На глаза Рована попался Ивар, коренастый и плотный наемник с бритой головой и шрамом через правый глаз, которого он окликнул. Тот сразу обернулся, чуть выгнув бровь, заметив Катриону в шмотках Рована, но его удивление было связано скорее с тем, что она живая. Многие видели, как он тащил ее тело с парковки на плече.       — Пока я провожаю нашу… гостью, притащи Кая вниз.       — Лучше безоружного? — только и спросил наемник.       — Пусть все останется при нем. Но можешь прибить его к стене, если очень захочется, — кинул он последние указания, прежде чем увести Катриону к лифту, который вел на парковку.       Глаза и уши у Катрионы были и здесь, пусть и не напрямую. Но увидеть все эти коридоры, базу своими глазами было очень любопытно. Она крутила головой по сторонам, пока они шли до лифта. А там провалилась спиной к стенке, продолжая разглядывать уже Рована. Жаль, удовольствие продлилось недолго: они спустились на парковку.       Прошли еще буквально несколько шагов до места с черным матовым «Лексусом», который мигнул фарами при приближении хозяина. Рован дернул ручку пассажирской двери, открывая ее. Механизм порога тут же сработал и начал опускаться — в помощь тем, кому требовалась удобная посадка.       Как только Катриона устроилась, дверь захлопнулась, щелкнув доводчиком, а сам Рован занял водительское место, завел и сразу выкатился с места. Темный паркинг закончился подъемными воротами, которые отреагировали на пульт. А дальше — небольшой участок территории до забора с еще одними воротами и пропускным пунктом.       Катриона все изучала глазами, пока они не выехали за пределы базы. Здесь дорога освещалась только фарами самого авто, и получалось разглядывать причудливые тени, которые отбрасывали деревья по обеим сторонам.       Неровности вновь укачивали даже на переднем сиденье, но, к счастью, грунтовая дорога скоро вывела на трассу, и все устаканилось. Здесь уже были фонари, мелькали машины.       — Останови здесь, — указала она на остановку в не самом благополучном районе, где спальные кварталы выстраивались из старых панелек и общаг.       — Точно здесь? — пусть Рован и спросил, но свернул через полосу, останавливаясь у покосившейся будки остановки.       — Точно. Ты думал, я живу в пентхаусе под облаками?       — Нет. Я об этом вообще не задумывался.       — Тогда зачем спросил?       — Просто проскочила мысль, что ты решила перешифроваться максимально.       — Через неделю или две меня здесь уже все равно не будет.       — Понимаемо, — этот момент его не удивил. — Ты в любом случае сможешь передать послание.       — Смогу. Дам знак, если будешь нужен. А меня ты и так знаешь, где найти.       — Бабушкой прикрываться больше не буду, — глухо усмехнулся он.       — Ради бога, если это одна из несчастных, попавших к тебе на стол, — избавь меня от подробностей. Этого я точно знать не хочу.       — Нет, рассказ был реален, просто случился не вчера.       — Зато ты точно знаешь, где ее искать, — пожала плечами Катриона, отворив дверь. — И не выкидывай тела на моей территории. Люди думают, что у нас завелся Джек-потрошитель, — на прощание вместо «пока» кинула она Ровану, выйдя на улицу и скрывшись в темноте дворов.       Тот не стал долго ждать: развернулся через двойную сплошную прямо с остановки и поехал обратно на базу. Дел на остаток ночи у него было много. Видимо, сегодня будет не до сна.