В промежутках между. Часть первая.

Утро пахло кофе и свежими подсолнухами на её столе. Записка. “Наговорил лишнего вчера. Прости.

— Л.”

Он никогда не извинялся. Она сидела за столом, щёлкая ручкой, читая сводки о распределении рабочих между секторами. Ни одного лишнего движения, ни одной эмоции. Всё, кроме её глаз — красных, усталых, будто она не спала неделю. Мёрфи зашёл, как всегда бесшумно. — Ты уже тут? — спросил он, подходя к её столу. — После вчерашнего… — Я в порядке. — коротко. — Ты уверена? Я могу поменять твоё расписание для… — Уверена. — Угу. Прям сияешь здоровьем, — протянул он, присаживаясь напротив. Он заметил цветы. — От кого подсолнухи? — От Люцифера. — Пауза. — Он узнал про вчерашнее. Она подняла взгляд на церебера: — Признался, что его демоны всё это время следили за мной. Мёрф ничего не сказал. Даже не пошевелил бровью. — Ты не удивлён. — она склонила голову, — Почему? Ты знал про его шпионов? — Нет. Я просто не удивлён. Она задумалась. Мёрфи вздохнул, откинулся на спинку кресла. — Ты ешь? Она усмехнулась: — Конечно ем. Что за вопросы? — Что — конкретно? — А ты видишь чашку на столе?— она указала на чашку кофе. — Это кофе. Это не еда — Там есть калории. Значит, еда. Он хотел добавить что-то ещё, но на столе замигал телфон. Сообщение. Отправитель: Мими де Вейл Тема: Приглашение, сучка "Вики, не вздумай съебаться в работу в ближайшие выходные. Я устраиваю вечеринку у себя в особняке — в честь моего дня рождения, если ты вдруг забыла. Я жду тебя. Без ‘если’. Платье надень. И попробуй хоть раз расслабиться." — Добавлю это в твой календарь,— сказал Мёрф и встал со стула. — Спасибо. Когда дверь закрылась, тишина снова заполнила кабинет. Вики провела рукой по виску, потом по шее. Кожа была горячей, как будто пульс бежал под ней слишком быстро. Она снова уткнулась в бумаги, но буквы расплывались. Перед глазами вспыхивали обрывки из ночи — огонь в глазах Люцифера, его голос, хриплый от злости: «Ты не королева равновесия. Ты королева одиночества.» Она поняла — он прав. Это уже давно не про него. Не про обиду, не про молчание, не про то, что он оставил её посреди их общего ада. Теперь всё это было про неё. Про то, как власть входит под кожу — как яд, от которого уже не хочешь лечиться. Когда Вики приняла титул, она врала себе. Говорила: это ради равновесия, ради идеи, ради всех. А потом поняла — ложь. Она делала это ради того чувства, когда на слово «решено» мир перестаёт дышать. Это было не про добро. Не про справедливость. Про контроль. Про вкус собственного «да». И собственного «нет». Раньше она ждала. Он возвращался поздно — пах огнём, войной и властью. Швырял рубашку, прижимал к стене, шептал в ухо: — Слишком ядовитая. Тебя учили держать язык за зубами, милая? Она смеялась. Потом стонала. Потом стонала громче. Он любил её. Жёстко, бесконечно, вкусно. И трахал так, будто хотел выжечь имя из её кожи. Но утром всё снова сводилось к рубашке, политике и трону. Он — решал судьбы. Она — ждала, когда вспомнят и про неё. Ждать — самое унизительное, что придумали Боги. И в тот день, когда Гавриил сказал: — Хочешь стать первой Хранительницей? Между Раем и Адом. Будешь сама решать, кто прав — она не колебалась. Это не было жертвой. Это было побегом. Спасением. Свободой. Она впервые дышала не им — собой. Вдохнула глубже, чем за всю жизнь. Поняла, что ошейник можно снять. И что за ним — пропасть, в которую приятно падать. Теперь она знала, почему Люцифер холоден, когда говорит, и горяч, когда касается. Потому что власть и страсть — это одно и то же пламя. Просто у одного — запах серы, у другого — кофе и дыма. Раньше она была солдатом. Командуй — и я подчинюсь. Прикажи — и я сделаю. А потом умерла, воскресла, поступила в школу ангелов и демонов, и всё началось заново. Опять кто-то сверху. Опять кто-то решает. Теперь — нет. Теперь за её спиной не крылья и не цепи, а целый город, где ангелы и демоны торгуются бок о бок. Теперь она сама пишет законы. Сама ломает. Сама лечит. Да, она одна. Но это одиночество — не пустота. Это кислород. Сладкий, сильный, опасный. Она больше не его. Не их. Не чья-то ученица, не любовница, не пешка. Теперь она — причина. Люцифер был прав. Он всегда прав. Телефон в руке. Руки не дрожат — странно, должно бы. Набирает номер. — Виктория? — голос Винчесто как удар хлыстом. Всегда собран, всегда опасно спокоен. — Я… — вдох. Она почти смеётся. — Это прозвучит глупо, но мне нужно, чтобы ты прилетел. Пауза. Тяжёлая и очень короткая. — Где ты? — В офисе. Но давай встретимся в моём клубе. Не могу сейчас лететь в Ад. — Десять минут. Он не спрашивает “зачем”. Она позвала — значит, нужно. Клуб ещё дышал ночной тишиной — стулья перевёрнуты, сцена в полумраке, воздух пах утренним светом и вчерашней музыкой. Вики сидела за своим столиком босиком, с бокалом воды и лицом, которое прожило слишком много для одного утра. Дверь открылась. Адмирон Винчесто вошёл так, будто владел зданием, городом и, при желании, её дыханием тоже. Тёмное пальто. Волосы собраны. Лёгкая усталость во взгляде хищника, который давно перестал бояться охоты. — У тебя глаза, как будто ты всю ночь дралась. Пауза. Лениво-холодная усмешка: — Или плакала. Оба варианта неприятны. Вики не подняла голову. — Ты сказала приезжай. Я приехал. — Он сел напротив, не спрашивая. — Не люблю, когда ты звучишь сломано по телефону. Она дёрнула плечом. — Я не сломана. — Конечно нет. — Винчесто откинулся на спинку кресла. — Просто трещишь. Это другое. Тишина. Она задержала взгляд на своих ладонях. Ей не нравилось, что он видит следы вчерашних слёз. Он видел всё. — Я встретилась вчера с Люцифером, — сказала она, будто выкладывала на стол оружие. — Он признался, что всё это время его демоны следили за мной. В моём городе. За моими людьми. Винчесто поднял взгляд от бокала, в котором отражался тусклый свет ламп. Глаза лениво моргнули. На лице — ни тени удивления. — Значит, у мальчика всё ещё есть инстинкт самосохранения, — тихо. — Это было не его право, — жёстко, почти рык. — Он не спрашивал о праве. Он просто сделал. Он отпил. И лениво добавил: — Так поступают сильные. Вики напрягла пальцы на спинке стула. — И что, по-твоему, я должна была сказать? «Спасибо, что шпионил»? — Нет. — ровно. — Ты должна была спросить, почему ты узнала об этом только сейчас. Она замолчала. Он посмотрел на неё так, будто видел не дочь — новую правительницу мира, которая ещё не поняла свою власть. — Ты сердишься не из-за контроля, Виктория. Ты злишься, что он счёл тебя слишком хрупкой, чтобы справиться без его глаз. Ты злишься, что он был прав. Пауза. Она дёрнула челюсть. — Мне не нужна его защита. — Ложь. Нужна. Просто не цена, которую он за неё хочет. Она резко взглянула на него. Винчесто откинулся, наблюдая, как она держит подбородок высоко, даже когда кровь кипит. — Я строю город, — сказала она. — А он решил, что может вмешиваться, когда ему удобно. Без моего ведома. — Потому что он всё ещё думает, что ты — его. Он сказал это буднично, как диагноз. — Я не его, — прошипела она. — Ты не сказала этого себе — сказала ему. Большая разница. Он наклонился вперёд. В голосе ни капли осуждения — только клиническая точность хирурга: — Когда мужчина следит за девушкой, это одержимость. Когда мужчина следит за Хранительницей Земель, — это политика. Он шёл против контракта ради тебя. Ненависть так глубоко не уходит. Пауза. Мягче, но опаснее: — Ты пришла сюда не злиться. Ты пришла понять — что теперь делать с этим знанием. И с ним. Вики выдохнула — медленно, тяжело, будто сбросила броню только в голосе: — Я не знаю. Винчесто наклонил голову, словно трейдер, оценивающий редкий актив, который вдруг начал колебаться в цене. — Тогда начнём с простого. Он не сказал тебе правду вовремя. Ты — ему. Сыграли в ничью. Гадкое, честное равновесие. Он взял стакан, слегка крутанул его между пальцами — жест опасного спокойствия. — Теперь решай не сердцем, а властью. Ты — не его тень, не его игра, не его драма. Ты — руководитель. Мирный или кровавый — ещё увидим. И только потом, тихо, почти ласково: — И да, ты имеешь право злиться. Просто не расти из злости маленькую девочку. Она сжала бокал. Взгляд стал чище. Злее — но яснее. — Я не маленькая. — Именно поэтому пришла ко мне, а не к нему, — он поднял бокал в невесомом тосте. — Начинаем разговор с правильного места. Он лениво отпил из бокала. — Кстати, о «кровавом руководителе», — сказал он почти небрежно. — Я слышал про твою вчерашнюю прогулку в старом районе. Или как там теперь модно говорить? Ликвидация локального долбоёба? Она приподняла бровь. Не спрашивала, откуда он знает. Нет смысла. — Рабочий визит, — сухо. — Ага, — он кивнул, глаза блеснули, — так обычно называют момент, когда Хранительница превращает склад в музыкальный пыточный зал. Пауза. С ленивым удовольствием: — Хороший ультразвук. Чистый. Почти артистичный. Ты могла бы открыть хор из стонущих идиотов. Вики стиснула зубы. — Они продавали пыль в моём клубе. И пытались качать свои правила в моём городе. Я предупредила — значит, исполнила. Это не бойня. Это порядок. — Это воспитание? — у него дрогнул уголок рта. — Да, — уверенно. — Забавно. Я говорил то же самое, когда подчищал гниль под прежним Сатаной. Она смотрит прямо. Он — спокойно, как тигр, который не собирается нападать, но каждому ясно: нападёт, если захочет. — Предположу, — продолжил он, — что встреча с Люцифером была как раз из-за твоего фейерверка? — Он ворвался в мою квартиру, как будто я ребёнок, которого надо оттаскивать от розетки, — холодно. — Как будто я не контролирую ситуацию. — Но контролируешь же? — тихо. Она молчит секунду. Потом — ровно: — Да. Винчесто кивнул, будто проверял крепость металла. — Значит, он бесится не зря. Мужчин из-за твоего характера всегда тошнит от собственного бессилия. Особенно если они короли. Он сделал глоток. Голос стал мягче — но опаснее: — И? Ты ему сказала, что не нуждаешься ни в чьей защите? Или просто выцарапала ему гордость так же красиво, как лицо Кроула? Она ответила устало, честно: — Я сказала ему, что не его. И что он не имеет права решать за меня. — Прекрасно, — он медленно усмехнулся. — Значит, он будет злиться и хотеть тебя ещё сильнее. Мужчины любят власть, которую не могут взять — особенно если она в каблуках и с когтями. Вики закатила глаза. — Это не игра власти. — Всё — игра власти, Виктория, — он наклонился вперёд, — особенно когда ты спала с королём и он понял, что тебе больше не страшно бросать его одного в комнате со своими демонами. Пауза. Она отвела взгляд, ненадолго. Он увидел это. И тихо добавил: — Так. Что ещё ты от него скрывала? Она напряглась. Плечи жёстче. Он не давил — просто смотрел, как хирург смотрит на рану, которую пациент наконец перестал скрывать. — Потому что если ты позвала меня сюда, Вик… Он сказал это почти ласково, почти гордо: — Ты пришла не про войну. Ты пришла про правду. Вики глубоко вдохнула. — Я сказала ему, — выпалила она почти шёпотом. — Вчера. Я… сказала, что не смогу дать ему детей. Тишина растянулась. Винчесто не отдернул головы, не усмехнулся и не пошутил, как это любили делать мужчины этого мира, чтобы убежать от боли. Он просто поставил бокал на стол, спокойно, с намерением не разбить. Это был маленький ритуал — как будто он убирал лишние звуки, чтобы слышать только её. — И? — спросил он ровно. Ни упрёка, ни облегчённой улыбки — только голос, который умеет принимать новости и делать из них план действий. Её горло пересохло. Она посмотрела ему в глаза, и впервые за долгое время не пыталась прятать усталость под маской. Слова были простыми и тупыми, как нож: — Я сказала всё, что когда-то сказала тебе. Как мне перекрыли трубы, что врачи сказали «нет надежды», что я пыталась проверить после войны и… нет. Что это навсегда. И...я боялась то, как он посмотрит. Как на… бракованный инструмент для династии. Я боялась, что он решит без меня, что я — не цена, а проблема. Или, что начнёт орать на меня, что я должна была признаться раньше. Винчесто слушал, не вмешиваясь. По его лицу можно было читать мысли, но они не были похожи на обвинения. Это был холодный расчёт, мягко сменяющийся теплом, которое прорывало его манеру — и это тепло было почти отцовским. — Ты сказала это ему, потому что… — он сделал паузу, подбирая слова так, будто проверял каждую деталь на твердость — потому что чувствовала, что должна? — Да. — Она кивнула. — Я устала от таинств и недомолвок. Хотела, чтобы было честно. Хотела, чтобы он знал, прежде чем решит за меня. Винчесто улыбнулся — тихо, как тот, кто знает цену правде. — Хорошо сделано, — сказал он. — Не все умеют смотреть в лицо своей уязвимости. Мало кто решается быть честным, когда можно спрятаться за титулом или пледом. Ты сделала правильный шаг. Её глаза выгорели от неожиданной лёгкости. — Он ответил… не так, как я думала. — Он демон, — усмехнулся Винчесто. — И демон — существо капризное. Он может отреагировать плохо. Может — вообще никак. Но это его проблема, не твоя. Тебя это не ломает. Поняла? Она почувствовала, как в груди сжимается узел, потом медленно отпускает. Немного. Не от счастья — от того, что правда стала тягой, а не ножом. — Я хочу, чтобы ты знала: — Винчесто наклонился ближе, голос стал ещё мягче, но теперь в нём слышалась стальная подпорка, — я тут не для того, чтобы жалеть. Я тут, чтобы действовать. Если нужна помощь с врачами, с доказательствами, с документами — я прикрою. Если нужно, привезу лучших. Если нужно — сожгу тех, кто считает, что это можно использовать против тебя. Её уголки губ дернулись. Это была не романтика, не сцена из книг — это был отец, приглашённый судьбой в роли щита. — Спасибо, — выдавила она, и в слове было всё: признание, упрёк, облегчение и просьба о том, чтобы просто остаться рядом. — Теперь он знает. И вас уже двое. Что дальше? Я же сделала всё правильно — рассказала? Ему же нужен будет наследник, я никогда не была для этого подходящей партией… Винчесто посмотрел на неё так, будто в его взгляде можно было прочесть одновременно и карту, и счёт в банке, и древнюю мелодию, которой не учили в школах. Он не улыбнулся шутливо — улыбка была тихой, почти печальной, но твёрдой. — Правда — это единственное, что оставляет тебе опору, если начнут копаться в твоём прошлом или пытаться подменить смысл твоих действий. Винчесто встал, подошёл к окну, на миг задумчиво посмотрел на город, а потом вернулся и сел ближе. Его голос стал ровным, деловым: — Наследник — это политическая проблема, а не моральная оценка твоей ценности. Для корон и династий существуют сотни обходных путей: формальные приёмные, назначение регента, союзные браки, юридические уставы, магические опции, если кто-то решит поиграть в древние ритуалы. Ты не обязана стать фабрикой наследников, чтобы сохранять власть или уважение. Понимаешь? Это инструмент — не мерило тебя. Он сделал паузу, словно проверяя, как слово «инструмент» упало на её плечи, затем мягче: — Если он решит, что для него важнее «титул плюс рождаемость», чем ты — это его выбор. И это его проблема. Но мы не будем позволять, чтобы твоя правдивость использовали как повод для выдавливания тебя с позиции. Это грязный трюк: «если нет детей — ты недостойна». Мы примем политические контрмеры раньше, чем они успеют вынести вердикт. Она вслушивалась; в глазах Винчесто горел не сентимент, а планер — тот самый, который рисует маршруты для торпед и для спасения. — Конкретно: я прикрою твою медицинскую историю у лучших адских и небесных врачей — формально, для буфера. Мы подготовим юридический протокол о линии наследования и возможных регентах. Я соберу несколько весомых союзников в Совете, которые публично подтвердят твою легитимность как Хранительницы независимо от личных вопросов. И — если хочешь — мы откроем запасной путь: публичная инициатива по созданию института приемных наследников и прав милосердия. Политика любит решения, которые выглядят как благо для всех; этим мы закроем рты тем, кто хочет тебя подставить. Он снова улыбнулся — теперь уже чуть теплее, почти по-отцовски. — И ещё — слушай меня внимательно: ты не «неподходящая». Ты — сложная, опасная и упрямая. Именно это и делает тебя лидером. Люди не хотят идеальных фарфоровых королев; они хотят тех, кто принимает решения и не прячет правду. Если он останется — прекрасно. Если уйдёт — это его потеря, а не твоя слабость. Ты не одна; нас двое — и это меняет баланс. Он лёгко прикоснулся к её плечу, приглушённо и твёрдо: — Дашь мне час? Я набросаю план: врачи, меморандум в Совете, пара публичных ходов, и список людей, которых нужно пригласить в качестве гарантии. Пока ты просто живи — дыши. Понимаю, что это слабое утешение, но сила — это тоже серия мелких шагов, которые мы сделаем прямо сейчас. Она посмотрела на него — и в этом взгляде было уже меньше растерянности и чуть больше решимости. Телефон. Сообщение от Геральда. Коротко. Без приветствия. Без “доброе утро”. «Вики. Срочно. Школа Ангелов и Демонов. — Г.» Как будто она снова его студентка. А не Хранительница Равновесия. Винчесто встал из-за стола медленно, так, будто каждое движение отмерялось не только минутой, но и правами старой семьи. Свет под потолком ложился на его скула так выгодно, что в этот момент он выглядел не просто богато — он выглядел судьбой, которая пришла на завтрак. — Пора, — сказал он тихо. — У меня ещё встречи. Вики кивнула. В её горле скапливалось слово, которое она не хотела произносить: отчаяние-против-гордости. Вместо этого она спросила прямее, чем планировала: — Скажи честно, Адмирон… почему у тебя нет детей? Ты же знал о женщинах, о развлечениях. Почему не сделал наследника? И… — она вздохнула, тяжело, — Не жалел об этом? Он улыбнулся — без насмешки, с лёгкой усталой грустью, которую она уже научилась узнавать как его манеру. В голосе — много лет наблюдений и один хороший адвокат в запасе. — Вопросы, как ножи, Виктория. Хорошие вопросы. — Он сел обратно, ближе, так что их ладони почти коснулись стола. — Я не «не сделал» наследника по театру. Я не был заинтересован в том, чтобы привязывать себя узами семьи к чему-то, что можно было бы использовать против меня. Бывали у меня… отношения. Были и последствия, которые я не знал. Но детей у меня не было по простой причине: я не искал никого, с кем захотел бы делить власть и ответственность в долгую. Много причин: политика, привычка, страх сделать слабость своей наследницей. Он вздохнул, и в этом вздохе было мало оправданий и много правды. — Жалею ли я? — его взгляд стал мягче, почти по-отцовски резок. — Частично. За те вещи, что прошли мимо. За моменты, которые украли у меня возможность знать кого-то по имени. Но сожаление — слабая опция для тех, кто решает судьбы. Оно есть, но оно не руководит мной. Вики смотрела на него не как на чужого, а как на того, чьё прошлое коснулось её жизни кровью. Её голос был тих, но цепкий: — И что теперь? Я твоя дочь. Но я не могу дать тебе прямого наследника. Винчесто не улыбнулся. Ответ пришёл сразу, как будто он ждал этого вопроса всю жизнь. — Ты — подарок, потому что ты — имя, которое никто не мог подделать. Кровь — это не всегда про детей. Это про ответственность. Про выбор. Ты не обязана рожать, чтобы быть продолжением меня. Я могу сделать тебя наследницей, не превратив это в фарс. Сделаю так, чтобы никто не смог использовать отсутствие биологического наследника против тебя. Это не волшебство — это политика и деньги, связи и клятвы. Я знаю, как это делается. Он наклонился и достал из кармана плоскую коробочку — не ювелирную, а строгую, матовую. Открыл. Внутри — плоское кольцо печати с гербом Винчесто, холодное и чёткое в чеканке. — Давно хотел тебе это отдать. Это не кольцо короля, — сказал он. — Это — обещание. Носи его, когда нужно говорить «я говорю от имени семьи». Пусть люди видят: за тобой стоит дом, который не станет шептать в тени. И знай: я не оставлю тебя одну в этой игре, даже если ты решишь не давать потомство. Наследие — это не только дети. Мы передадим идею, влияние, традиции. Это в сто раз опаснее и в сто раз эффективнее. Он вставил печать на её палец. Металл был холоден; тепло её кожи растопило его тень. В её груди что-то отозвалось — смешанное: обида, облегчение, усталость. — Ты действительно будешь со мной? — спросила она шёпотом. — Да. — Он посмотрел на неё иначе, чем обычно смотрел на всех других. — Не потому что я обязан — потому что я выбираю. Ты моя кровь. Ты моя ответственность. И если мир решит мерить тебя по матке — я покажу им, что власть можно носить и в кулаке, и в бумагах, и в тех, кого ты соберёшь вокруг себя. Он встал снова, сложил плащ, как будто готовясь к отлету. — И ещё, — добавил он, чуть нахмурившись, но с этой мягкой жестокостью, что была его нормой: — не думай, что это бесплатно. Ты будешь делать то, что умеешь: держать город в порядке. Я помогу — но требую взамен только одного: честности. От себя и от меня. Никаких церемоний, никаких жалоб — только дела. Она кивнула. В комнате повисла короткая, плотная тишина — не пустота, а договор. Он опустил руку на её плечо, сжал мало и твёрдо — прикосновение не ласковое, но осмысленное, от того ещё сильнее. — Береги себя, Виктория. И помни: кровь — не всегда плод. Иногда это клятва. Он шагнул к двери, остановился на пороге и, не оборачиваясь, добавил с той же степенью спокойного жестокого юмора, что всегда показывал только ей: — И если кто-то посмеет назвать тебя «недостаточной», передай им мой адрес. Дверь закрылась. Голос за ней стих. Вики осталась с кольцом на пальце и с ощущением, что мир, возможно, начал подстраиваться под неё — не потому что она родит, а потому что теперь за её спиной стоит дом, который умеет драться иначе. Через пару часов она оказалась у ворот школы. Тот же воздух. Тот же запах ладана и перегара от слишком усердных демонов. Даже голуби, кажется, те же — те самые ублюдки, что срали на статую равновесия ещё при ней. Ничего не меняется. Вики шла по аллее, каблуки выбивали ритм, от которого у первокурсников начинало тикать левое крыло. Команда демонов тренировала крылоборство. Она поймала десяток взглядов — пристальных, растерянных. То ли из-за звания. То ли из-за того, что каблуки громче, чем молитвы. Кто-то шепнул: — Зачем она здесь? — У нас что, снова апокалипсис? Вики остановилась, повернулась к ним — медленно, с улыбкой, как у тигра. — Спокойно, мальчики. Пялиться не обязательно. Подскажите только, где кабинет Геральда? Она знала, где. Конечно знала. Но пауза стоила того — внимания хватило на неделю вперёд. Кабинет Декана. Табличка с его именем. Она толкнула дверь — и замерла. Картина маслом: Геральд, демон с идеальной осанкой и видом британского аристократа, страстно целует ангела. Блондинка, крылья, белое платье, волосы спутаны, дыхание сбито. — Мисселинна, здравствуйте, — произнесла Вики, облокачиваясь на косяк. — Рада видеть вас в… рабочей обстановке. Геральд отпрянул, лицо — бордо, как адский мерло. Ангел задышала часто, расправила крылья, изображая, будто просто «упала от скуки». — Виктория, — выдохнула она, — ты выглядишь… прекрасно. — А я не ожидал тебя так быстро, — пробормотал Геральд, держа лицо, будто сейчас его сожгут живьём. — Ну, ты же написал “срочно”. Решила не мешкать. Хотя, видимо, прервала важный педсовет. Мисселинна сгорала румянцем и вылетела из комнаты, оставив запах ванили и неловкости. Вики уселась в кресло напротив. — Не переживай. Я видела, как ты на неё смотрел ещё когда училась здесь. Полшколы видело. Поздравляю с прогрессом. Он подошёл к окну, сцепил руки за спиной и произнёс медленно, с нажимом: — Родился ребёнок. — Чей? — Вики моргнула. — Твой? — Нет, у ангела и демона. Молчание. Только тихое тиканье часов. Она медленно откинулась назад. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Мать — ангел. Отец — демон высшего ранга. Вики кивнула, медленно, как будто примеряя слова к реальности. — И никто пока не умер? — Нет. Ни один из них. — Ну, тогда поздравляю, — обрадовалась она. — Исторический момент. Она встала и прошлась по кабинету, как будто слова не помещались в голове. — Метис. Настоящий. Родился живой? Не распался? Не сгорел? — Нет, Вики. Полностью здоров. Она медленно выдохнула, и в её взгляде мелькнуло нечто вроде… надежды. — Значит, природа всё же решила, что пора. Геральд кивнул. — Но это поднимает вопрос. — Конечно поднимает. — Она обернулась. — Теперь у нас на руках маленький дипломатическое чудо с крылышками и рогами. Он не улыбнулся. — Мы должны решить, где и как будут воспитываться такие дети. — “Такие дети”... — повторила Вики с усмешкой. — Как будто ты говоришь о радиоактивных котятах. Он проигнорировал сарказм. — Им нужна структура. Система. Безопасность. Я хочу открыть отдельный класс для метисов. Здесь. Под контролем школы. Она немного напряглась. — Отдельный класс? Прекрасно. Прям как приют “для не таких, как все”. Белоснежные стены, золотые надписи и табличка “осторожно, нестабильная магия”. — Не драматизируй. Это не изоляция. Это... защита. — От кого? — она шагнула ближе. — От вас же самих? Он вздохнул, сдержанно. — Вики, ты сама прекрасно понимаешь, насколько опасен дисбаланс силы. Эти дети могут быть сильнее нас обоих. Без контроля они станут оружием. Всё она знала. Мальбонте сам лично поделился с ней некоторыми отрывками из своего “счастливого” детства. — В прошлый раз вы наказали ребёнка за то, кем он родился, — сказала она тихо. — В этот раз мы не облажаемся. Геральд вздохнул. — А вдруг начнутся беспорядки? Вдруг мои учителя не справятся и этот малыш убьёт кого-то. Такое уже случалась. Мы теперь все это знаем. Пока, кроме Мальбонте, Небеса не видели живого метиса. Никто не знал как именно развивать их силу, не причинив никому вреда. — Шепфа дал добро, значит мы готовы! — она была уверена и тверда. Верила ли она сама себе? Это уже другой вопрос. Она встала, прошлась по кабинету. Её шаги звучали, как удар метронома. — Это пара очень смелая. Они попадут в историю, как первооткрыватели, ну или как там. Я должна знать их имена. Все должны знать их имена. Пришли мне их координаты. Я хочу поговорить с ними лично. — Именно этого им и не хватает с новорожденным на руках — визит политиков. — Мы не будем делать из них подопытных. Или рассматривать их под лупой. Но они должны знать, что у них есть вся поддержка Земель Равновесия. Я лично буду защищать это дитя. Если понадобиться. Она подошла ближе, положила ладони на стол, наклонилась к нему. — Я поговорю с Люцифером. И с Гавриилом. — Я надеюсь, ты понимаешь, насколько важно… — Понимаю, Геральд. Этот ребёнок — не просто метис. Это доказательство того, что лёд тронулся. Мы движемся вперёд… Я надеюсь. Она выпрямилась, поправила волосы и направилась к двери. — И, кстати, — бросила она через плечо. — Твои ученики на меня пялятся. С каких пор? — С тех, как ты стала лекцией. У нас есть целый курс “Хранительница: структура власти и ритуалы баланса”. —Замечательно. Может, добавишь тему “как не пялиться на Хранительницу, если хочешь дожить до выпускного”? Он не ответил. Только тихо выдохнул, глядя, как она уходит.