В промежутках между. Часть первая.

Цитадель сияла так ослепительно, что хотелось надеть тёмные очки и взять бокал шампанского — просто чтобы не чувствовать себя бывшим бедным смертным. Золото, мрамор, колонны, хор где-то на заднем плане. Небеса явно страдали комплексом избыточного пафоса. Вики шла по коридору босыми ступнями — каблуки в руках. Ей всегда казалось, что по Небесам нужно ходить так, чтобы их немного осквернять. — Хранительница, — сухо произнёс один из стражей, расправляя светлые крылья. — Не обзывайся, — бросила она через плечо. Зал, в котором её ждал Гавриил, напоминал скорее тронный, чем переговорный. Высокие своды, свет, льющийся откуда-то сверху, и сам Гавриил — стоящий у огромного окна, словно высеченный из света и дисциплины. Белый костюм, волосы аккуратно убраны, лицо — идеальное. Хорошо, что Вики не столкнулась с ним, когда ей было четырнадцать. У неё тогда столько прыщей было, что она бы явно на свет больше не выходила при виде такой безупречной мордашки. — Виктория? У нас разве назначено? — Нет. Но нам нужно поговорить, — она прошла внутрь, оставив след босых ног на белом полу. Он слегка вздохнул, как будто ожидал этого. — Я слышал, ты посетила школу. — Угу. Там родился ребёнок. Метис. Гавриил приподнял бровь. В это сложно поверить “ как это Небеса не знали про такое”, но у них дурдом творился после войны. — Подтверждено? — Абсолютно. И он жив. — Это... неожиданно. Она рассмеялась тихо, но остро. — Для кого как. Я вообще-то ждала этого момента. Всё, что мы делали, должно было привести именно к этому. — Виктория, смешение сил природы очень опасно и… непредсказуемо. — Опасно? — Вики склонила голову. — Ты говоришь, как отец, у которого ребёнок родился с неправильным цветом глаз. Он задумался. — Геральд хочет открыть отдельный класс. “Для особенных”. — Это разумная предосторожность, — спокойно сказал он. — Эти дети не просто соединяют свет и тьму. Они… — Звучит так, будто ты боишься малышей. Гавриил прищурился. — Я против хаоса. Не смешивать расы и не рожать детей было непросто законом. — Я читала про смертность новорожденных метисов. И как Мальбонте стал первым выжившим. И как после его рождения и изгнания никто не рисковал больше держать смешанных детей в живых. Ни Небеса. Ни Ад. —Это было необходимостью. —Я пришла говорить сюда не про это, Серафим Гавриил. Иначе наш разговор пойдёт совсем в неприятное русло.— чуть жёсче сказала Вики. Она всегда была более эмоциональной, когда речь заходила про наказание за то, кем ты рождаешься. — Неужели тебе не любопытно, Гавриил? Что получится, когда ангел и демон создают жизнь, которая не принадлежит ни Небесам, ни Аду? Он молчал. Слишком долго. Тишина между ними натянулась, как струна. Воздух стал плотным — не от жара, от света, который не светит, а давит. Её кожа будто помнила этот эффект: рядом с ним всегда становилось трудно дышать, будто сам мир требовал говорить только правду. — Любопытно, — наконец сказал он, тихо, ровно. — Но не ценой рушения системы. — Старая система исчерпала себя, — шепнула Вики. — Поэтому все мы здесь сегодня собрались, — пропела она, но шутки он не оценил. Он не улыбнулся. Глаза — холодные, чистые, как лезвие. — Значит, ты против идеи Геральда? — Я не против. Я просто хочу, чтобы никто не ставил на этих детях клеймо “эксперимент”, — пауза, — Они — не ошибка. Они — результат. — Результат чего? — Того, что мы, наконец, перестали играть в “тёмное и светлое”. Вики выдержала паузу, потом медленно развернулась к двери. — Я поговорю с Люцифером. И ушла. В спине всё ещё чувствовался его взгляд — холодный. И всё, о чём она думала: как теперь встретиться с Люцифером — и не разбиться снова. Он думал о похожем, пытаясь договориться со своими бесами. «Я не могу иметь детей». Слова крутились, как клинок, который он не мог выбить из рук — она сама вложила его ему в сердце. Он хотел взорваться, разбить стекло, крикнуть, что ему плевать на наследника, на кровь, на традиции, на Совет, на вечность — но горло просто сжалось. Сатана. И он не мог выдохнуть. Проклятье. Крылья складываются с хрустом перьев, как будто сама кость сопротивляется. Дверь едва не слетает с петель — он не хлопает, влетает. Холоднее, чем надо. Тише, чем смертный смог бы выдержать. Меф уже там. Не врывался — ждал. На диване, одна нога на столе, держит бокал глифта, но не пьёт. Значит — видел. Значит — знал, что он вернётся вот таким. — О, прекрасно, — Меф поднимает глаза. Голос ленивый, но глаза — колючие. — Ты выглядишь так, будто или убил кого-то, или всё ещё собираешься. Люцифер не отвечает. Сбрасывает кольца, браслет, стягивает манжеты рубашки, будто всё, что на нём — мешает дышать. Меф сужает глаза. — Она в порядке? Или драка была серьёзнее чем сказали? Тишина. Опасная. Люцифер смотрит в камин, где пламя гаснет — как будто не хочет гореть рядом с ним. — Она в порядке. Район — нет, Вальхирии — нет. Она — да. — Тогда чё ты злишься? — Она не может иметь детей, — тихо. Не признание. Приговор. Меф долго молчит. Глаза медленно моргают — не удивление. Оценка. Он знал, что что-то сломано, но не — так глубоко. — Чёрт, — выдыхает он негромко. — Серьёзно? Люцифер не двигается. Он будто держит мир, чтобы тот не раскололся. — И ты, конечно… — Меф делает глоток, наконец. — Охуенно справился? — Она думает, что я… выберу наследника, — голос у Люцифера низкий, злой, но сломленный внутри, как натянутый канат. — Что когда-нибудь я посмотрю на неё и увижу пустоту. — Она тебя недооценивает. Пауза. Люцифер смотрит на Мефа. И впервые за века — не с уверенностью, что он прав. — Она меня знает, — глухо. Меф медленно ставит бокал. Вздыхает. — Да. Знает. И это тебя и пугает. Люцифер отворачивается. Крылья дрожат, будто он удерживает небо, чтобы оно не рухнуло. Меф подходит ближе. Не утешать — он не идиот. Но стоять рядом — это умеет. — И что теперь? — тихо. — Она думает, что я… что однажды выбрал бы трон вместо неё. Меф хмыкает: — Шепфа, ты давно уже её выбрал. Лёгкий, почти неуловимый вздрагивание. Не телом — взглядом. За миллисекунду — боль, ярость, страх, желание, гордость. — Не смей так говорить, — шепчет он. — Не сейчас. Меф смотрит на его кулак. Вены на руках натянуты, как струны. — Ты можешь поднять армию и разрушить полмира, — Меф произносит почти мягко, и в этом мягком есть сила. — Но ты не знаешь, как бороться, когда враг — в её голове. Люцифер почти шепчет: — Она боится быть бракованной. — А ты боишься, что однажды… — Меф прикусывает язык, но поздно — он уже сказал тишиной. — …она окажется права о тебе. Люцифер резко отбрасывает взгляд в сторону. Как будто больно смотреть в правду. — Что ты будешь делать? — спрашивает Меф. — Не знаю, — выдыхает Люцифер впервые за всё проклятое существование не как король, а как мужчина, у которого дрожит сердце. — И это бесит. Меф кивает. — Тогда начни с того, что умеешь. Не лезь в её голову. Лезь в реальность. Покажи ей, что ты здесь. Пока она не решит, что от тебя только тишина. Сново. Пауза. Густая. Пахнет пеплом. — Я назвал её королевой одиночества. — Тогда твоё счастье, что ты — Сатана. С одиночеством ты всегда умел договариваться. Теперь попробуй — с ней. Они стоят молча. Два демона, два сердца, два ёбаных конца света. В камине пламя вспыхивает снова. Он опускается в кресло. Пальцы сжимают бокал, но пить не выходит. Мысли режут. Она боится, что я выберу трон. Что выберу ад, власть, всё, что угодно — кроме неё. И впервые за вечность ему становится страшно — не потерять мир, а потерять женщину, ради которой этот мир вообще стоило держать. Пламя отражается в бокале. Он смотрит на брата: — Чёрт с ней, с вечностью. А потом — тихо, почти буднично — берёт перо, пишет короткую записку. Без титулов. Наговорил лишнего вчера. Прости.

— Л.

Бросает взгляд на стол, где лежит алый конверт. И решает: завтра она получит цветы. Вечер ложился на город мягко. На Землях Равновесия вечера всегда были мягкими — как будто мир стыдился напоминать ей, что он может быть жестоким. Она сидела за своим рабочим столом — то самое место, где уже давно перестало быть просто офисом. Это был командный пункт. Место решений, ошибок, побед и бессонных ночей. Её сердце ударило один раз — слишком громко, слишком больно. Первый рождённый. Тот, которого мир всегда боялся. Тот, ради которого умерли Ади и Сэм. Тот, ради которого она сама когда-то умерла частью себя. Она потянулась к телефону, потом остановилась. Рука зависла. Разговор с ним должен быть… не эмоциональным. Не о Люцифере. Не о ней. О мире. О будущем, которое она защищала до крови под ногтями, до хриплого голоса, до трещин в душе. Взглянула на кольцо в коробке, на цветы, на записку. Она не хотела идти к нему. Честно. Она стояла у зеркала почти полчаса, глядя на отражение, как на приговор. Тёмные волосы, красное платье, голая шея — слишком открытая, слишком уязвимая. Ненавидела себя за то, что волновалась. Хранительница Равновесия. Девушка, способная разнести полгорода ультразвуком. И вот — руки дрожат, как у подростка перед первым свиданием. Ей казалось, что сердце специально бьётся громче — чтобы он услышал ещё до того, как она войдёт в его замок. Да и тело предательски ныло. Уже больше двух месяцев без секса. И ещё больше — без него. Эхо его фразы до сих пор шипело под кожей: “Ты не королева Равновесия. Ты королева одиночества.” А теперь — цветы. И записка. “Наговорил лишнего вчера. Прости. Л.” Блядь. “Прости.” Первый раз за всё это время. И, чёрт возьми, это сработало. Она поднялась по мраморной лестнице, чувствуя, как каждая ступень будто обжигает подошвы. Ад не любил гостей, особенно после полуночи. А сегодня — пахло штормом. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Он всегда оставлял дверь открытой — как ловушку. Она толкнула её. Тьма. Запах глифта. И другой запах — женский. Сладкий, липкий, чужой. Он стоял у окна — босой, без рубашки, бокал в руке. Крылья расправлены. Тело расслаблено. Сука. Почему без рубашки? А вдруг он не один? Она захотела сбежать. Но было поздно. Он уже давно почувствовала её энергию. На столе — второй бокал. След губ. Розовый. Воздух стал вязким. Секунда. Две. — Заходи, — произнёс он спокойно. — Кажется я не вовремя, — холодно отозвалась Вики. Он обернулся — слишком медленно, чтобы не заметить, как она разглядывает его. — Ревнуешь? — лениво. — Я оцениваю санитарное состояние твоего кабинета, — сухо ответила она, подходя ближе. — Хотя, похоже, его стоит дезинфицировать. — Не утруждайся. Она уже ушла. — Поздравляю. Новый рекорд. — Я думал, ты пришла поговорить. — Пришла. — О метисе. Знаю. — Конечно знаешь. У тебя, видимо, на каждое родильное крыло свой шпион. — На твоё тоже, — усмехнулся он. — На всякий случай. Она подошла ближе, встала напротив. — И что думаешь? — Думаю, это чудо. — Или угроза. — Или оба. — Геральд предлагает обучать их отдельно. — Не та ошибка, которую стоит повторять. Он обошёл её. Медленно. Будто изучал. Пальцы скользнули по её плечу — случайно, конечно. — Что делать с ребёнком - не правильный вопрос. — А какой правильный? — спросила Вики. Пыталась не смотреть на его тело… — Как нам подготовиться. Изоляция — не выход. И Вики была согласна с ним. Безопасность важна, но лишать ребёнка друзей, сверстников — это проблема. Он медленно обошёл её, словно изучая. Она знала чего он добивается. Иначе бы он уже давно надел рубашку. — Это рабочая встреча, — сдержанно. — Все лучшие встречи проходят в полночь, — усмехнулся он. — Не всё крутится вокруг секса, Люцифер. Надень уже что-нибудь. Вид тебя без рубашки… раздражает. — Раздражает? — Да. — Потому что хочешь? — Потому что злюсь. Между ними снова ударило молчание — то самое, густое, электрическое, в котором можно утонуть. Он поднял руку, будто хотел коснуться её подбородка — и остановился. — Ты видела ребёнка? — Пока нет. Но я собираюсь. — Знаешь, — сказал он, склонив голову, — этот ребёнок… метис…Он — знак новой эры. — Кто ты и что ты сделал с Люцифером? — немного со смехом сказала Вики. — А если бы могла… ты бы хотела детей? Она подняла глаза. — Это не твоё дело. — Моё. Мы оба знаем: если бы не твой выбор, всё было бы иначе. — Перестань. Она почувствовала запах чужих духов. Ей стало физически тошно. — Ты стоишь полуголый, пропахший чужим телом, и спрашиваешь про детей. Он сделал глоток. — Я просто хочу услышать ответ. — Какой? Я бесплодна, какой ещё ответ тебе нужен? Он взял её руки. Не резко, не властно — наоборот, мягко, будто боялся спугнуть. Она могла бы вырваться. Но не вырвалась. С их последнего секса она жила без прикосновений. Без секса. Просто работой. И вот — тёплые ладони. Запах глифта и тела, которое она всё ещё помнила на вкус. Пальцы переплелись. Он поднял её руку к губам и поцеловал. Медленно. Один палец. Второй. Так он всегда делал, когда хотел обезоружить. — Вчера я переборщил, — тихо. Она закрыла глаза. Не от нежности — от ярости. Ей хотелось закричать. Потому что именно в этот миг она поняла: всё, чего она добивалась — сила, независимость, равновесие — превращается в прах от одного его прикосновения. Он всё ещё мог заставить её дрожать. А она ненавидела себя за это. — Нет, — прошептала она, — не переборщил. Он поднял взгляд — и увидел слёзы. Но это были не слёзы боли. Не про него. Это были слёзы бешенства. От того, что она снова стоит перед ним — слабая, живая, настоящая. Что за все эти месяцы, за все бессонные ночи, за отчёты, за заседания — она не смогла отрезать его из себя. Она отрезала себя от Ада с ночи у Левиафана в особняке. Не хотела чувствовать его город. Отрезала Небо. Работа и график, от которого не хватало сил на «думать». Ни друзей, ни воспоминаний. — Вики… — он шагнул ближе. — Не трогай, — выдохнула она. Голос дрогнул, но не сломался. — Я не люблю тебя, Люцифер. Не хочу твой замок. Он замер. А она продолжила — с каждым словом всё твёрже: — Я люблю то, что делаю. Люблю порядок. Власть. Решения. Эти стены, — она обвела рукой кабинет, — душили меня. Ты бог, Люцифер. А я — человек, который наконец-то перестал подчиняться богам. Она не могла дышать от мыслей. — Ты стоишь полуголый, — каждое слово — как пощёчина. — Пропахший чужими духами, в кабинете, где ещё не успел выветриться запах её кожи… и спрашиваешь меня про детей? Он прищурился. — Это не то, что ты думаешь. — Конечно. У тебя всегда “не то”. У тебя — всё ради дела, ради баланса, ради долбаного мира. Она усмехнулась. — Даже трахаться ты умеешь так, будто подписываешь договор. Он молчал. А она вдруг поняла — боится замолчать. Если сейчас не скажет всё — сгорит. Её голос резанул комнату: — Мы расстались. Ещё осень. И при этом хочешь, чтобы я поверила — это случайность? Что это был не укол самолюбия, не проверка, не ещё одна твоя игра? Он открыл рот. Закрыл. Сжал зубы. Ему было больно, но он не сдавался. — Я говорил правду, — сказал он тихо. — Я сказал, что люблю. Я сказал, чего хочу. Ты ушла. Ты выбрала другое. Её смех был коротким. Горьким. Как глоток просроченного глифта. — Ты прав, — швырнула она, как нож. — Да, ты прав. И за это не надо извиняться. — О чём ты…— он сделал шаг. — Что ты хочешь этим сказать? Она выдохнула. Глаза темнели. Голос стал низким, но слышимым для камней и для стола. — Ты был прав, Люций. Ты сказал, что я люблю власть. Ты сказал, что я люблю приказывать. И — угадал. Я люблю это. — Власть? — он пытался понять, но в его губах уже был вызов. — Ты говоришь это так, будто это оправдание. Она вбила в него взгляд, как гвоздь. — Это не оправдание. Это — правда. Я выросла, чтобы слушать. Я выросла, чтобы ждать команды. Меня делали маленькой дыркой в очереди приказов. Я была девочкой из детдома, которую в десять лет уволокли и научили, что существую лишь для чьей-то воли. — И ты думаешь, власть лечит? — прохрипел он. — Ты думаешь, это — лекарство? Она улыбнулась — жестко, хищно. — Лечит не от одиночества. Лечит от того, что я больше не принадлежу в чьих-то карманах. Я отдаю приказы. Мне отвечают. Меня слышат. Это — воздух. Это — голос. Это — моя жизнь. Он прижал ладони к её, сжимал. Мост между ними дрожал, но стоял. Он попытался заговорить, но она не дала. — И слушай, — она шагнула ближе, воздух между ними — как струна под пальцами. — Я не хочу детей. Даже если бы могла — не хочу. Я не хочу твоего замка, твоих ритуалов, твоих придворных правил. Там я умирала, Люций. Там я училась дышать только в то время, когда ты давал разрешение. Я хочу дышать сама. Её губы дрогнули. Глаза вспыхнули. Слёзы — новые, горячие, непроизнесённые — начали ломать чёрствую броню. — Я не любила тебя. Никогда не говорила «я тебя люблю», потому что не любила, — она хотела сделать ему больно до последней капли. — Мне не нужны твои ни короны, ни титулы. Ты больше не мой король. Он посмотрел на неё так, будто её слова были ножами. И вдруг в его лице не осталось ни силы, ни власти. Был мужчиной. Резкий. Оскорблённый. — Ты говоришь это сейчас? — спросил он едва слышно. — Зачем? — Чтобы не было мостов, — прохрипела она. — Чтобы не было надежд. Чтобы ты не ждал. Чтобы никто не ждал больше меня. Она хотела, чтобы он ощутил пустоту, которую сама носила. Хотела, чтобы его сердце — такое же большое и горделивое — заперло в себе эхом её слова. Он отпустил её руки. На мгновение — тишина, как после выстрела. И тогда она заплакала сильнее. Не от слабости. От ярости, от осознания. Оттого, что сказала правду и это не помогло. Оттого, что ударила метко — но и сама испачкала себе руки кровью. — Почему ты плачешь? — спросил он, тихо, но не жестоко. В голосе — уязвимость, которую она ему не давала видеть. Она отступила, отстранила слёзы ладонью, смеясь сквозь рыдания. — Плач — это лишняя роскошь, — сказала она. Он смотрел на неё как на приговор. Сердце его, огромное и тёмное, дрогнуло. Она поняла это. Почувствовала. И в тот же миг подняла руку и сжала кулак. Он смотрел на неё так, будто перед ним незнакомка. Больно. —Уходи, Вики. Её челюсть сжалась. Она не могла дышать. Она сделала это. Она отвратительна даже самой себе. Он молча отступил. Взор его был полон слов, которые он не мог теперь сказать. Она знала: ударила в самое больное. Знала также — и это жгло сильнее — что любовью к власти она прикрыла любовь к демону, которого сейчас прогнала. Это был их последний вечер. Они оба это знали. Странно. Пустоты и облегчение не настало для неё. Ведь она любит. Она уже давно безумно любит. И она уже давно хотела ему в этом признаться…. Бар жил. Пах гарью, виски и тёплым потом демониц. Неоновая вывеска “Глотка Дьявола” мигала красным, будто моргала в такт блюзу. На сцене гитарист с перебинтованной рукой вытягивал медленный рифф, а старый ударник едва попадал в ритм. Немного фальшиво, но с душой. Всё равно никто не слушал. Все пили. Все жили. Все забывали. Мими сидела за угловым столом, курила длинную сигарету и скроллила телефон. Сообщение: Вики: Срочно. Бар. Любой, где «Красный Круг» не сунется. Всё кончено.. Мими: Детка, вы ещё осенью расстались, если ты мне про это пишешь. Вики: «Глотка Дьявола». 20 минут. Мими: Буду через 15. Бар прятался под мостом, там, где адская река шипела на камень, как рассерженная кошка. Вывеска мигала, лампы — жёлтые, как старый виски. Запах — дым, ром, печаль. Идеально. Внутри — полутёмно. Барабанщик отбивает сердце, которое не принадлежит. Гитарист ковыряет соль из струн. Пианино — с царапинами, будто его любили кулаками. Публика — усталая, красивая, опасная. Через десять минут дверь распахнулась. Вики. Красное платье, распущенные волосы, глаза, в которых вся Вселенная катилась к чёрту. Она выглядела как разорванная песня. Швырнула сумочку, села напротив, не сказав ни слова, подняла два пальца — и бармен уже ставил три шота подряд. — Начнём с утопления, — сказала Вики, — потом решим, кого убить первым. Себя или его. Мими только вздохнула. Бармен поставил стекло, как гвоздь в крышку. Первый глоток — как плеть по языку. Второй — как извинение, которое она услышала. Третий — как «поздно». — Опять Люцифер? — Он прислал цветы, — сказала Вики. — Он прислал мозг? — Записку. «Прости». Первый раз. И после — запах чужой женщины в его кабинете. — Вики усмехнулась, без радости, — а теперь всё. — “Всё” у вас звучит как прелюдия. — “Всё” у нас звучит как финал. — Ну конечно, — сказала Мими и налила ещё. Они пили. Много. Смех, слёзы, осколки фраз. Вики: “Он лучший, понимаешь? Лучший. Он как буря. У него голос — как любимое мурлыканье. А когда он злится… Шепфа, я хочу его даже сильнее.” Мими: “Звучит как диагноз.” Вики: “Звучит как зависимость.” Музыка сменилась. Разговоры нет. Вики уже орёт поверх инструментов: “СЛИШКОМ ТИХО! ДУША УМИРАЕТ, А ВЫ ИГРАЕТЕ, КАК В ЦЕРКВИ!” Они пьют. Пьют много. Сначала молча, потом — громче. Потом уже хохот, рыдания, смешанные с криками. Вики: “Он идеальный, Мими. У него хер золотой и мозги демона.” Мими: “Угу. Классика. Все твои мужчины или святые, или из ада.” Вики: “Так и этот — оба сразу!” Время остановилось. Она забирается на бар. Сапоги на стойке, микрофон — бутылка. Бармен попытался что-то сказать, но Мими махнула: “Поздно”. Бар пахнет виски и сигаретами. Сцена низкая. Свет — янтарный и тусклый. Вики поёт чтобы не умереть от чувств. Голос дрожит, но рвёт. Публика — такие же потерянные, пьяные и настоящие. Хрип. Слёзы. Каждая строчка — крик по нему. Музыканты глядели на неё с уважением и страхом. Один гитарист сорвался, промазал аккорд. — Страсти нет, придурки! — рявкнула она. — Это же блюз, мать вашу, не гимн Шепфе! Музыка ударила обратно — мощнее, шире. Публика загудела, но тихо — как море под льдом. Мими не выдержала. Написала: “SOS. Она сейчас или умрёт, или трахнет барабанщика. Приезжай. Бар «Глотка Дьявола»” Через двадцать минут дверь открылась. Вошли двое. Меф — в сером пиджаке, с лицом “почему я снова здесь”, и Люцифер — высокий, холодный. На сцене — Вики. Хриплая, осевшая, но горящая. Волосы прилипли к коже, голос сорван. Она держала микрофон двумя руками и орала: — Больно… так больно… Ты был лучшим мужчиной, что у меня был… Я скучаю по рукам, что держали меня… Она не пела — она прожигала воздух. Голос сорван, руки дрожат, сигарета между пальцев. Вики не видела их. — Ещё один круг, — приказала музыкантам, и голос был не просьбой, а приговором. — Мне не хватило боли. Барабанщик вздрогнул, но послушался. Мими закрыла глаза, приложила ладонь ко лбу. — Всё, — прошептала. — Конец. Бар был занят умиранием под голос Вики. Она хрипела, но пела в ноты, с душой и не сбивалась. Меф взглядом искал Мими. Она вскочила, оборачиваясь к нему: — Ты притащил его?! — Ты не уточнила ‘без Люцифера’. Я был у него. Логистика, детка. Вики спустилась с края на одно колено, уткнулась лбом в микрофон. Шёпотом: Ты был лучшим из всех, кого я любила… — Тише. — Она подняла ладонь. — Теперь припев, и все — вместе. Мими выругалась беззвучно. Посмотрела на Вики, потом — в дверь. Внутри — готовая драка, снаружи — готовые мужчины. — Ты идиот, Меф. А ты… — перевела взгляд на Люцифера. — Ты что сделал с моей девочкой, придурок? Меф шепнул тихо: — Ты должен был дать ей время. Люцифер не отпуская взгляд от Вики: — А я дал. — Слишком много. — Страсть, мать вашу, где ваша страсть?! — кричала Вики Повернулась к публике, глаза блестят. — Пейте со мной. Все! Пейте со мной, пока не станет легко! Бар отозвался ревом. Кто-то поднял стакан, кто-то запел. Мими сжала виски: — Шепфа, дай мне терпения. А Вики, между строчками, курила, пела, плакала, смеялась. Люцифер смотрел, как она стоит на стойке и дышит песней, будто пытается выдрать из себя сердце, чтобы наконец перестать слышать, как оно зовёт его по имени. Она тянула последнюю строчку, как нерв. Затихла. Пауза. Затянулась. Дым медленно поднялся и сделал над ней корону — кривую, но её. Мими вонзила взгляд в первого силуэта — взглядом, который ломает короны. — Если ты хоть звук издашь — я из тебя сделаю табурет, — прошептала так, чтобы он услышал только он. — Может ещё один круг? — крикнула музыкантам, и голос был не просьбой, а приговором. — Мне не хватило боли. Мими закрыла лицо руками. — Всё, Вики. Тихо. — Не хочуууу! Голос — детский, пьяный, сломанный. Она полезла обратно на стойку. Меф подошёл, схватил её за талию: — Слазь, идиотка. — Не хочууу! — визгнула она, хватаясь за микрофон. — Пойдём, — спокойно, как будто это ребёнок, — клуб рядом. Музыка, танцы. Вики повернула к нему голову. Глаза — огромные, чёрные, детские. — Клуб? — шепчет. — Да. — Серьёзно? — Угу. — Тогда пошли, — она кивнула и ткнула пальцем в бармена. — Всем шоты! С моего тела! И соль — с плеча! Кто осмелится — тот герой! Толпа заржала. Кто-то уже полез с лаймом. Меф закатил глаза: — Всё. Пошли. — Поднял её, как тряпичную, и понёс к выходу. Она болталась у него на руках, смеясь и бормоча что-то про любовь и власть, про размеры его достоинства и запах, сносящий крышу. Мими шла рядом, вытирая слёзы смеха и отчаяния одновременно. — Я сказала «без него», Меф. Без него! — Ты не сказала. — Это подразумевалось! — Не телепат, Мими. Она кинула взгляд через плечо — туда, где у стены стоял Люцифер. Он не двинулся. Только смотрел, как её несут. Как она, смеясь, цепляется за Мефа, а потом вдруг замолкает, зарываясь лицом ему в плечо. И когда Меф уже почти дошёл до двери, Люцифер сказал тихо, почти беззвучно: — Проследи за ней. Меф кивнул. — Уже. Люцифер остался. Взял бокал, отпил. Он посмотрел на сцену, где ещё дымилась сигарета, которую она бросила, и на микрофон, который всё ещё звенел от её крика. “Ты был лучшим мужчиной, что у меня был…” эхом катилось от сцены, пока дверь не захлопнулась.