so soaked

Пар от горячей воды стелился по стенам ванной комнаты плотными белыми волнами. Влага стекала по кафелю, сползала по стеклу душевой широкими прозрачными дорожками, собиралась и в капли на зеркале быстро-быстро. Воздух до того был влажным, сладко-травянистым, насыщенным настолько, что дышать было сложно, почти тяжело, как после долгого объятия, которого не хватало, которое напоминало о себе сейчас всем вокруг, создавая фантом чужого тела позади, сбоку и вообще везде. Пахло Нико, родным теплом, его кожей, его шампунем и чем-то едва уловимым, нервным, живым.  Но его тут не было. Ведь в это ленивое утро Никола уже привычно свалил на тренировку. Господин «нельзя пропускать». Господин «порядочность». Стабильность была его диагнозом. Выходной это или нет, похуй ему абсолютно: тело должно работать, сердце стучать в сбитом ритме, дыхание рваться. Да, и это не от того, что уже с самого утра Илья глубоко бы принимал его член своей узкой задницей. Он ушёл, когда стрелки ещё не успели дойти до полудня, оставив Илью растекающимся по кровати, завернувшегося в одеяло. Он знал, что тот не проснётся ещё час, два… три, если его не трогать. Тем более после вчерашнего, когда тот свалился на подушки целым маленьким, бессильно мурлыкающим комочком и сказал, что «ещё десять минут, и у меня сердце бы отказало». Никола посмеялся тогда, потянул одеяло выше, погладил спину и думал, что утром, когда он уже вернется, Илья будет нежный, сонный, немного растрёпанный... Но он не ожидал, что мальчишка проснётся голодным. Не к еде. Илья-то проснулся. Но в состоянии, которое даже сложно назвать плохим. Оно, блять, было невыносимым. С утренним тянущим жаром, который начинает жить внутри и снаружи, сжимаясь в солнечном сплетении. Жаром, который поднимается по позвоночнику медленно, как горячий язык и делает тело слишком беспокойным под одеялом. В животе пульсировало жадное «хочу», от которого хотелось либо ругаться, либо немедленно вернуть себе Николу. А Илья по выходным обычно не человек, а сгусток лени и вытянутых конечностей, которые ищут тепло другого тела вслепую. Желательно, чтобы это тело было в пределах двадцати сантиметров. Желательно голое. И если этого «другого» нет, он автоматически начинает раздражаться. Потому, когда мальчишка перевернулся на другой бок, уткнулся ладонью в пустую часть кровати и пальцы нащупали только холод... Его лицо скривилось так красноречиво. Конечно. Конечно, этот придурок уже где-то в зале, под железом, - почему не под ним это тоже ахуительный вопрос, - пока он тут умирает, разбуженный его же, Ковача, ночными выходками, которые его член и мозг не хотели забывать. “— Какой ты хороший мальчик.” “— Красивый...” “— Можешь кончить еще раз?” Он потянулся длинно, лениво, всем своим утренним, разобранным, разболтанным телом, раскатываясь по простыне. Провел ладонью по лицу, смахивая пряди налипших волос на взмокший лоб. Ему было жарко под кожей. Слишком пусто между ног. Чересчур отчётливо отзывалась мышечная память. В груди чесалось, вибрировало, а в голове ходило гулкое воспоминание о сильном теле, которое держало его так, как никто больше не держит. Сонливость перемешалась с беспричинной злобой. Желание – с неудобством в собственном паху, которое Илья ненавидел больше всего, поскольку оно всегда делало его нетерпеливым, злым и глупым. Пять минут он пытался лежать. Пять долгих, мутных, абсолютно безнадёжных и бесполезных минут. Он знал, что до возвращения Николы не дотянет. Душ. Ему срочно нужно... Искупаться. Ага, да. Выдохнул рвано, проглотив всю беспомощность своего положения, пнул как-то недовольно одеяло и встал.  Тело отозвалось тянущей волной где-то под пупком. Настолько плотной, что на миг дыхание перехватило. Член почти ныл в натянувшемся белье и каждая пульсация будто подталкивала изнутри навязчивым: вставай-иди-сделай-что-нибудь. Остатки футболки, что измято свисали на теле, оказались на полу.  Босыми ногами шлёпая по полу, как дурашливый котёнок, он пошел к двери. О полотенце он даже не подумал. Оно где-то валялось кучей, скомканной и брошенной вчера в порыве хочу-добраться-до-его-кожи-как-можно-скорее. Прикрыться потом? Смешно. Его тело даже не рассматривало такую опцию. В ванную Илья даже дверь толком не закрыл. Не хватило терпения. Да и какая нахуй разница? Вода в душе полилась горячая до безумного. Тотчас пар начал расползаться по ванной, застилать всё вокруг удушливым туманом. Илья стащил липкие остатки одежды и ступил под поток, уткнувшись ладонями в горячий кафель.  Пар лизнул кожу, волосы намокли мгновенно, вода стекала по шее, по ключицам, по груди, собираясь и беспорядочно стекая вниз. Илья задышал тяжело. Слишком тяжело для обычного утра, потому что мысли накрыли сразу, спутано лезли в голову одна за другой как запах, как ощущение, как память о весе на бёдрах; о тепле за спиной; о жадном жаре дыхания у шеи, пока сильное тело втрахивает в матрас.  Втянув воздух шумно, неровно, мальчишка опустил голову, прижимая подбородок к груди, чтобы хоть как-то справиться с дыханием. Нет, не из стыда. Это другое странное ощущение, когда от любой порнушной ерунды в голове тело перестаёт слушаться. Плечи дрогнули, по позвоночнику пробежала совсем знакомая искра и ударила в затылок. Илья провёл рукой по груди, по животу как-то медленно, почти осознано. Он и не врал себе в искренности намерений. Пальцы сами скользнули по светлой дорожке волосков, ниже к паху, туда, где кожа была особенно тонкой, уязвимой.  Он прикрыл глаза. Было невозможно ясно: тело само решало, чего оно хочет. Обхватил твердый, влажный от собственной смазки член пальцами, глухо цокнув языком диким, злым зверёнком. Так хорошо. Так остро. Даже зубы свело от того, как быстро поднялась волна удовольствия.  Медленно повел сверху-вниз, сжав пальцами ствол так плотно от самой головки и до основания, что ощутил жадную пульсацию под ладонью. Это не аккуратно, не выверено, не так, как делает Никола тогда, когда хочет сам играть с его терпением, заставляя выпрашивать каждое движение. Это он сам, без чужого знания его тела, без чужой одержимости сделать ему приятно... Поэтому выходит скорее дрожащее, отчаянное движение, чем уверенное.  По тыльной стороне ладони тонкими ручейками сбегала к запястью и вниз вода, делая движения тяжелыми, влажными, хлюпающими. Илья зажмуривается чертовски резко даже для этого момента: то ли от ощущений, то ли от вспыхивающих воспоминаний под веками. А они трепещут мокрым, когда он нетерпеливо давит на головку большим пальцем, размазывая каплю по чувствительной дырочке, пока удовольствием отстреливает в пояснице. Пиздец, пиздец просто как его втащило. По спине растекается раскалённым жаром влажный поток, щекоча кожу около копчика, собираясь в горячую дорожку между ягодиц, где всё еще покалывает от чувствительности.  Илюша всхлипывает тихо, стыдно, совершенно неконтролируемо из-за этого ощущения. Приподнимает бёдра навстречу собственной ладони, пытаясь поймать ритм, который был ночью, когда он скулил в подушку и хватал Николу за плечи побелевшими пальцами. В висках кровь стучит так громко, что заглушает шум душа.  Его рука работает рвано, нетерпеливо. Илья проводит ладонью до основания снова, сжимает кольцом пальцев так, что сам дергается, вырвав разодранный выдох оттуда, где были чужие зубы десяток часов назад, там, где сейчас синело что-то похожее на отметину.  Он повторяет жест. Блядство, у него пальцы дрожат почти до тошнотворного блаженства.  Но все не то. Совсем, нахрен, не то. Рука не Нико, ладонь не такая широкая, пальцы не такие уверенные. Где-то под ребрами хоть и сладко сводило приятной болью, а тяжесть в яйцах давала знать, что он всё делает механически правильно... Но. Но. нО. НО. — Блять… – звучит отчаяннее, чем хотелось бы.  Что-то щелкает у него в голове раньше, чем тело возвращает какой-никакой самоконтроль. Илья раздвигает бедра шире, рефлекторно, настолько естественно, как будто тело знало, что делать, без команды. Без мысли. И именно это пугало сильнее всего. Не желание, он-то к нему привык. А то, как глубоко в него въелась чужая власть, чужой ритм, чужие руки. Словно Нико всё ещё сзади, вклинивает свое колено между его ног, надавливает на поясницу и просит «выгнись, малыш», поглаживая четко выступающие позвонки.  Под лбом оказывается холодная плитка, острые ребра прессуются в неё дольше, чем нужно, но это только сильнее подчёркивает контраст: керамика ледяная, а внизу всё горячее до невозможного. Да и вся эта его поза, дай бог, со стороны не выглядела б как великомученическая.  Рука, та, что не сжимала подрагивающий член, без какого-либо стеснения уходит назад. Илья не из робких, это раз. Два – не секрет ведь то, какое безмерное количество раз он дрочил с пальцами в заднице, прикусывая губу и глуша стоны бедной подушкой, представляя, как Ковач натягивает его на себя, пока они были вне физической зоны доступа друг у друга.  Поэтому без зазорства Илюша тонкими пальцами уже касается внутренней стороны бедра, скользит по мокрой коже ягодицы, еще ближе, к центру.  Он знает, что внутри должно быть всё еще гладко, растянуто, та самая шелковистая глубина, которая хранит следы предыдущей ночи. Ибо Никола всегда был… скрупулезен. С этой своей смазкой, с терпением настолько огромно удивительным, что результаты его стараний держались иногда и половину следующего дня.  И Илья оказывается прав. Без особого труда дырка поддается, принимает так славно первый палец, подкрепляя цепочку ощущений, что начинается где-то в паху и заканчивается в пальцах ног, которые поджимаются на мокрой плитке. Жалобный, почти испуганный звук, не стон, а глоток воздуха, вырывается из распухшего рта. Тут же на втором толчке Илья сдвигает таз так, как бы всё тело настраивая на этот ритм. Делает более широкое движение, тягучее, медленно проходясь вдоль внутренней стеночки. Что-то стыдливое, беспомощное, но одновременно извращённо сладкое нечто, - даже воображаемое, - прожигает. Если Илья и понимает, что творится у него в выплавленной возбуждением башке, то только на уровне инстинкта. Он просто знает, что так хорошо, так правильно, почти также близко к тому, как делает Никола… так что насрать.  Спина прогибается сильнее.  Илья сглатывает ставшую комом в горле слюну, даже не осознавая, как второй палец сам собой добавляется следом, касается входа. Горячие, пульсирующие края влажной дырочки поддаются быстрее, чем он думал. Почти неприлично легко, настолько охотно, что перехватывает живот. Мальчик прикусывает губу, потому что внутри столько ощущений разом, так хлещет, что ему нужно хоть чем-то заглушить этот поток. Чтобы не заорать. Он толкает глубже, чувствуя, как мышцы внутри дрожат и обхватывают пальцы жадно, почти судорожно. Он двигает ими, чуть разворачивая, пробуя другую глубину, другой угол, чтобы почувствовать каждую складочку. Отрывистый звук, влажный, пока он входит и выходит с почти плотным сопротивлением, резонирует этим отвратительно-сладким под подреберьем, будто там натянуто возбуждением всё, что только можно натянуть. На секунду он даже забывает, что у него был в руке собственный член. Забывает, что хотел кончить быстро, тихо, пока Никола не пришёл... А тут – он едва удерживает себя, словно не хватает сил, концентрации, желания. Ладошка просто соскальзывает по мокрому стволу, хотя он почти уходит из пальцев: тонкий, горячий, пульсирующий. Подрагивает, оставляет новую полоску смазки на костяшках, прежде вода тут же смывает этот след, как бы избавь себя от лукавого, Илюш... Но Илья всё равно пытается. Он жалко, почти яростно пытается поддержать темп сразу в двух местах. Даже если пальцы путают, едва касаются головки и снова теряют хватку. Даже если другая рука в это время в нём и от этого у него подламываются колени. Даже если дыхание рвётся кусками, а ключица подрагивает от напряжения. Потому что в этот миг внутри что-то замыкается. Щёлкает. Схватывает. И он весь сжимается от крестца до горла. Бёдра сводит судорогой от точного, почти ебануто-неуместного попадания по простате. Колени дрожат. Ступни скользят по плитке. В желудке сворачивается щекотное тепло, какое бывает от удара. — Бля… – вырывается хрипло, какое-то надрывное. — Да что ж… В какой-то момент он перестаёт понимать, что двигается: рука или бёдра. Не ебет, пока ему хорошо. Ну делает он всё сразу, жадно и неправильно, но боже, как же это разрывает. И в голове нет уже ничего, кроме этого: Нико… Нико… Нико… Нико, - изумительно-ахуительно-сексуальный после своей тренировки, - который уже неизвестно сколько стоял в проходе, упершись плечом в косяк. Круто. И его тихое: — Илья?.. Не «что ты делаешь». Не «почему ты не ждал». Не «я же только пришёл». А именно так, с усталой нежностью, узнанным тоном простреливающей затылок. Илье сердце в пятки упало, вот прямо сейчас. Пальцы дёрнулись и выскользнули из растянутой задницы с влажным звуком, будто он сам от себя не ожидал. Вторая рука тоже отпускает – член шлёпается о бедро, оставляет липкий след и мальчик даже не успевает прикрыться на каких-то остатках мучений совести. Так и застывает в нелепой, распахнутой, слишком честной позе, чтобы говорить какие либо оправдания. И глазки эти огромные, блестящие, воплощение невинности намерений. Ковач застыл в ответ, чувствуя как от одного вида этого распахнутого тельца в шортах становится теснее. Намного. А ведь когда он тихо прикрыл за собой дверь несколько минут назад, у него уже было странное предчувствие, - интуиция, опыт, их связь, что угодно, - словно Илью разбудишь и он взорвётся. С вечера в его мальчишеском теле жило что-то неспокойное, не догоревшее до конца. И когда Нико вернулся, ключ только щёлкнул в замке… В квартире уже было пусто. Не то чтобы тихо… Пусто. Кровать распахнута, одеяло сброшено, футболка изжевана как в состоянии агонии. Только шум воды с ванной. И Никола знал, что прячется за приоткрытой дверью. Точнее кто. Илью он нашёл в клубах горячего пара. Слишком знакомо-голодным, чтобы отвлекаться на посторонние звуки и реальность. Изумительно напряжённым, спутавшимся в собственных ощущениях. Слишком взъерошенным. Слишком красивым. С дрожащими лопатками, что слиплись меж собой, и пальцами… глубоко в себе. Илья поднял глаза. Губы приоткрыты, взгляд почти стеклянный от горячего водяного тумана и собственных мыслей. А вокруг какая-то животная тишина. Вот у Нико вид был такой, что у Ильи под ложечкой холоднуло. Не тот спокойный, собранный Ковач, который держит под контролем и дыхание, и силу, и мысли. Нет. Перед ним стоял мужчина, которого медленно и верно кто-то сводил с ума. Зрачки темнее обычного, как если бы стянутая голубизна не справлялась с тем, что в нём кипело. Это застывшее «ты мой», от которого Илья чуть не осел прямо на кафель. Нико шагнул ближе. Один шаг. Второй. Даже не снимая остатков одежды, что пропахли им насквозь, он ступил под горячие струи. Пар моментально окутал лицо, прилип к ресницам. Еба-а-ать. Как же он скучал по этому телу. Рука крепкая, тяжелая, легла на поясницу, горячая даже сквозь кипящее касание воды. Потом медленно, точно намерено, поднялась выше, не поворачивая мальчишку, только обвивая тонкость ребер, что пробивал стук сердца. Зачем, если Никола и так видел достаточно: покрасневшие ушки; линию шеи с колотящимся бешено пульсом; и дрожь в бедрах, и возбужденный член, что просил внимания. — Настолько хотелось? – голос у Ковача был бы пошляцким шепотом, не перебивал бы его шорох воды. Илью передернуло. Он втянул воздух резко, нервно, пальцы дрогнули, царапнув холод керамики. Он рефлекторно прижал бёдра друг к другу... Спастись хотелось? От чего? — Т-ты кинул меня утром... – выдохнул так, словно разныться был готов совсем по-детски. — Я просто... — Просто – что, малыш? – слишком вкрадчиво. Илья знает эти интонации. Ответа скулежом Нико не дожидался. Провёл указательным пальцем по изгибу ягодицы, по тонкой, безумно чувствительной коже. Оттуда, где на спине всё еще держался жар распаренной плоти, до внутренней стороны бедра, где всё ждало, звало. Он чувствовал, как мышцы непроизвольно сокращаются под его прикосновением, как Илюша, - бедный, глупый, нежный Илюша, - выводит таз вперёд, зазывая. Он мягко раздвинул обратно тонкие ноги, не спрашивая, потому что разрешение уже было в этой задранной вверх шее, в прерывистом дыхании. Мальчишка выдохнул так, будто его согнули пополам. Его эмоциями накрывало не столько от прикосновения, а сколько от того, как это было сделано. Знакомым «я всегда знаю, как сделать тебе хорошо». Ковач лишь хмыкнул с ласковой усмешкой, что растеклась по губам, прижавшимся колючим поцелуем к щечке. Не было смысла ждать, тянуть кота, - и Илью, - за яйца. Всё, чего взаимно Никола хотел, это попросить прощение всем собой за это утро без него. Поэтому он провёл кончиками пальцев прямо по узкому входу, как бы спрашивая: можно? Илья вздрогнул так сильно, что вода хлынула по нему неровными дорожками, смывая последние крохи самообладания. Никола считал это как «да». Коснулся его второй рукой, собрал мурашки в районе плоского живота, прежде чем большим пальцем зацепил кожу на груди и торчащие соски. Плавным движением он прижал мелкого к мокрой груди, к промокшей насквозь футболке, что стала скользкой тряпкой в облипку. Илья ощущал всем собой, как тот делал всё так славно-обнадеживающе, давая опору с тем особым вниманием, от которого и правда хотелось выть. И его плечо, грудная клетка, пульсация члена, прячущегося за тканью шорт, хоть и подкашивали коленки, но давали понимание близкого-знакомого-родного. А потом Никола медленно, намеренно медленно, втолкнул в него два пальца, раздвинув мягкие половинки. Вот эти пальцы не спутать ни по толщине, ни по теплу, ни по уверенности. Не переплюнуть своими, когда привык к такому. Илья почти заплакал от облегчения. Он весь стал стрункой, тонкой, натянутой, влажной. Каждый толчок пальцев заставлял его ловить спазмы в паху, впиваться ногтями в скользкое запястье Ковача, что так удобно было предоставлено к его услугам. Он чувствовал, как пальцы расходятся, тянут, растягивают податливые мышцы, как будто показывая, что такое «правильно». И как ставят на место. Молчи и прими, тебе ведь нравится. Илья тек от этой беспрекословной доминации как девчонка, ей-богу. Это не могло не льстить. Он сжимался на пальцах так судорожно, что сам себе казался шлюхой. Будто тело стало одной сплошной дыркой, созданной только для этих прикосновений. Приятно было до невозможного. До ощущения, что сейчас что-то сломается либо в нём, либо в этом тупом мире, который позволил этому утру случиться. Промокший, облепленный со всех сторон тканью и чужим телом, Никола смотрел и сам прожигал себя изнутри. Его член ныл, затянутый в мокрые трусы и шорты, уже почти болезненно. Он даже не прикасался к себе ни разу, не отвлекался, но тянулся вперёд как мог через ткань, сквозь неосознанно-осознанное притяжение, пока смазка расплывалась пятнами от головки. Он держал себя, как самый хороший парень, чтобы не испортить ничего своим голодом. Знал бы Илья о этих душевных метаниях, сейчас начал бы умолять засунуть в него нихуя не пальцы. Но он не знал, и, слава Богу, было что-то отвлекающее. Действительно. Его член, забытый на бедре… дрожал, совсем как в предоргазменной истерии. С каждым новым толчком удовольствия от пальцев внутри он жалобно пульсировал, головка блестела выпуская предэякулят, собирающийся на бедре, словно умоляя: тоже меня, тоже, прошу. — Всё хорошо?.. — Нико, не дожидаясь ответа, вгрызся губами во влажный изгиб шеи. Слов в ответ не было. Язык у Ильи был вялый, сознание затуманенное, слюна вязкая. Считывать его можно было разве по реакции: по скрученным пальцам, по выгнутой спинке, по очередной судороге, когда пальцы в нём проехались по сверхчувствительным стеночкам чуть точнее. Он был на какой-то грани оргазма из-за ебучего перевозбуждения и пальцев в заднице. Ура? И Никола это почувствовал. Ладонь скользнула вниз быстро, уверенно. Он обхватил его член так, как тот сам не умел. Плотно, резко. Пальцы сомкнулись у основания, сжали, затем скользнули вверх по всей длине, выдавливая смазку и одновременно звук из сорванного горла. Илюшиных ног будто и не было. Коленки разъехались, предали, продались наслаждению. Он просто распластался на Коваче всем весом, держась на божем слове. Илья захлебнулся водой, хватаясь за остатки кислорода как утопающий. — Никола… – сорвалось у него, мягко, слитно, как молитва. — Я тут, – Никола губами нашёл висок, налипшие волосы, выдыхая тепло в тонкость кожи. Пальцы вошли глубже, чем до этого, настолько, что Илья выгнулся всей спиной и ударился затылком о его плечо. Горячий, дрожащий, постанывающий на выдохе. Всё в нем отзывалось мокрыми, напряженными спазмами, пока Нико пресвятым чудом снова и снова задевал простату. — Н-не могу… Нико… я… бля… я сейчас… И Ковач ускорился. Так, что душ перестал быть слышен. Так, что у Ильи с губ срывались только мокрые всхлипы, которые никто, кроме любимого, никогда не услышит. Пальцы двигались почти грубо, так, как Илья обожал будучи на грани. Мальчик сдался быстро. Не сопротивляясь, не сдерживаясь. Кончил сильно, резко, неотвратимо, с захлёбывающимся, хриплым воплем. Всё напряжение, скапливающееся в теле с самого утра хлынуло, вырвалось наружу вместе с толчками спермы. Она ударила о плитку, стекла по руке, размазываясь по пальцам и тонкой кожице пошло, липко. Даже Никола пошатнулся от этого резонанса меж ними: пришлось перехватывать мальчишку покрепче, удерживать на себе, впитывая каждой клеткой это судорожное, безумно красивое освобождение. — Боже… — выдохнул, — боже, Никола… Никола не ответил. Только провёл носом по мокрой макушке, по вымокшим волосам, вдохнул, втянув запах расслабленного, любимого мальчика. Пальцы из него вышли медленно, с влажным, сдавленным звуком, от которого Илья снова дёрнулся, захныкал как-то болезненно-сладко, словно всё ещё не верил, что это было на самом деле. Что можно так вот, до одури удариться ночью головой о подушки, видимо. Тяжело сглотнув, он чуть шевельнул головой: — Если ты ещё раз… свалишь утром, – голос едва-едва вернулся, — я тебя с кровати не выпущу до след-дующего утра... — Завтра тогда и проверим. Никола только усмехнулся. Золотой он у него мальчик. Прижал к себе, к груди, которую всё ещё сотрясала дрожь, и стоял так, позволяя воде бежать по их склеенным, измотанным, но всё ещё тесно прижавшимся друг к другу телам.