Ничего святого

      Рени прилетел так быстро, что за его спиной в ночном воздухе еще дрожали остатки святящегося следа. Он стоял у входа в «Дебошир», его обычно безупречная осанка была сломлена, а в широких глазах читался животный страх. Он не знал, куда идти, метаясь взглядом между дверью и темными переулками. Дверь распахнулась, и вышли Кай и Кару. Вид у них был более чем красноречивый: Кай — бледный, с застывшими каплями крови на рубашке, Кару — холодный и собранный, но с тенью напряжения вокруг глаз.       — Что случилось? — выдохнул Рени, шагнув к ним. Его голос дрогнул. — Где Астри?       Кару, не привыкший смягчать удары, открыл рот, чтобы выдать горькую правду.       — Пиздец твоему Анге…       Но Кай резко толкнул его локтем в бок, заставив замолчать. Он понимал, что сейчас нужна не грубость, а точность. Он посмотрел прямо на Рени.       — Он в туалете. Порезался, — Кай говорил тихо, отчеканивая каждое слово, чтобы они дошли до сознания охваченного паникой Архангела. — Не глубоко. Физически — жив. С ним все ясно. Сейчас… с ним просто пиздец. Тот, который ты вчера остановить не смог. И который сегодня вырвался наружу.       Он кивнул в сторону двери.       — Иди к нему. Только, ради всего святого, не кричи, не читай проповеди. Он и так себя за все ненавидит. Просто… будь рядом.       Рени, не говоря ни слова, резко кивнул и буквально влетел в бар, направляясь к зловеще тихой уборной. Кай и Кару остались снаружи, двое стражей у входа в чужое личное чистилище, понимая, что их роль в этой драме на сегодня окончена. Теперь все было в руках Архангела и его сломленного котенка.       Рени распахнул дверь туалета. Воздух ударил в нос сладковато-металлическим запахом крови, смешанным с хлоркой. И посреди этого хаоса сидел Астри. Он поднялся с холодного кафеля, его плечи были напряжены, а взгляд упорно избегал встречи с Рени. Стыд был таким густым и физическим, что, казалось, висел в воздухе тяжелым покрывалом.       — Астри… — имя сорвалось с губ Рени шепотом, полным боли и сожаления. — Извини. Мне не стоило говорить тех слов. Я… я не хотел доводить тебя до этого.       Услышав это, Астри содрогнулся, словно от удара. Он резко замотал головой, сжимая зубы так, что мышцы на скулах выступили буграми.       — Н-не изв-виняйся, — его голос срывался, пробиваясь сквозь стиснутые зубы. Каждое слово давалось ему с мукой. — Это я… я все испортил. Я ужасен. Я отвратителен. Я грязный ублюдок, который… который и жизни не…       Он не успел договорить.       — Замолчи!       Голос Рени прозвучал не как приказ, а как отчаянный крик души. Он не выдержал, подлетел к Астри вплотную и схватил его за предплечья — аккуратно, но твердо, чуть выше окровавленных бинтов.       — Я же сказал, что не смогу без тебя! — в его глазах стояли слезы, но он не позволил им упасть. Его пальцы сжали руки Астри, не давая тому снова убежать, спрятаться, исчезнуть. — Понимаешь? Без твоих дурацких шуток, без твоих розовых крыльев, без твоего пьяного бормотания под утро… Мне нужен ТЫ! Весь. И с твоими демонами, и с твоими шрамами. Не смей так говорить о том, кто для меня дороже всего на свете!       Он дышал тяжело, его крылья чуть вздрагивали. В его взгляде была не просто любовь. Была решимость. Решимость пройти через этот ад вместе, но не отпускать его руку. Рени вышел из туалета, крепко держа Астри за руку, как будто тот был не вечным Ангелом, а хрупким стеклянным сосудом, который мог рассыпаться от любого неверного движения. Лицо Архангела было бледным, но решительным.       — Все в порядке, — тихо, но четко сказал он Каю и Кару, которые стояли на страже у двери. — Мы летим домой.       Они кивнули, не задавая лишних вопросов. В глазах Кая читалось облегчение, во взгляде Кару — редкое одобрение.       Дорога домой прошла в тишине, нарушаемой лишь шелестом их крыльев. Астри прижимался к Рени, не в силах сдержать легкую дрожь, и тот лишь крепче сжимал его руку.       Дома было как в старом, отлаженном ритуале. Рени повел его в ванную, посадил на краешек ванны и, не говоря ни слова, принялся смывать с него следы кошмарного вечера. Теплая вода омывала бледную кожу, смывая кровь, пот и стыд. Рени мыл его спину, осторожно чистил перья, которые Астри так старательно красил в ее цвет, а теперь они казались ему позорным клеймом. Его движения были методичными, почти священнодейственными. Он проводил пальцами по старым шрамам и свежим бинтам, и каждый его жест словно говорил: «Я вижу твою боль. Я принимаю ее. Я здесь».       Завернув его в большое, теплое полотенце, а потом в мягкий плед, Рени уложил Астри на кровать. Так было всегда после его пьяных выходок. Но сегодня ритуал чувствовался иначе. Это было не просто приведение в порядок — это было очищение. Рени поставил перед ним тарелку с нарезанными фруктами. Астри несмело высунул голову из своего кокона и откусил кусочек сочного персика. Сладость взорвалась на языке, такая простая и такая настоящая после привкуса крови и водки. И тогда Рени взял его запястье — то самое, исчерченное свежими ранами. Его пальцы были теплыми.       — Я не могу залечить душу, — тихо прошептал Рени. — Но я могу убрать то, что причиняет ей боль снаружи.       Блеклый, теплый свет полился из его ладоней, окутывая руку Астри. Ангел ахнул, почувствовав, как под этим светом плоть затягивается, краснота спадает, и кожа становится вновь гладкой и целой. Остались лишь едва заметные белые линии — память, но не открытая рана.       — Воу… — смог выдохнуть Астри, глядя на свое запястье широко раскрытыми глазами.       Рени мягко улыбнулся, его усталое лицо озарилось глубокой нежностью. Он придвинулся ближе, их колени соприкоснулись под одеялом.       — Не делай такого больше, — попросил он, и его голос дрогнул. — Я боялся, что сегодня потеряю тебя навсегда.       Астри не нашел слов. В его горле стоял ком, а в груди что-то таяло, сковывавшее его лед начинал трещать. Он мог только смотреть в эти бездонные голубые глаза, в которых отражался его собственный, изломанный образ. Рени медленно приблизился. Его дыхание коснулось губ Астри. И это не было похоже на тот удушающий, отчаянный поцелуй. Это было тихое, вопросительное прикосновение. Обещание. Обещание чего-то нового, чего-то хрупкого, что только что родилось в этой комнате, выстраданное болью и омытое слезами. Это был поцелуй не ради забвения, а ради возвращения домой.       — Рени? — его имя сорвалось с губ Астри сдавленным, почти испуганным шепотом. В этом одном слове был и вопрос, и мольба, и остаток стыда.       — Тише, — Рени коснулся его лба губами, а затем поцеловал его снова, уже увереннее, но с той же бесконечной бережностью.       Этот поцелуй был не похож ни на один из предыдущих. Он был медленным, глубоким, исследующим. Рени прижимался к нему всем телом, и тепло его кожи через тонкую ткань одежды было самым настоящим, самым желанным лекарством. Он медленно, давая Астри время отпрянуть, скинул с его плеч тяжелое полотенце. Худое, бледное тело Астри оказалось беззащитным под его взглядом — хрупкая грудная клетка, острые ключицы, следы былого голодания и недавних саморазрушений.       Но Рени смотрел на него не с жалостью или отвращением. Его взгляд был наполнен таким обожанием, такой нежностью, что у Астри перехватило дыхание. Он чувствовал, как каждый его изъян, каждый шрам под этим взглядом не уродовал его, а делал уникальным, любимым, единственным. Не отрывая взгляда, Рени снял с себя простую льняную рубашку. Его собственное тело было таким же бледным.       Он прильнул к Астри снова. Горячее к холодному. Твердое к хрупкому. Астри вздрогнул от прикосновения, не в силах сдержать слез, но на этот раз это были слезы облегчения. Он обвил руками шею Рени, прижавшись к нему, пытаясь впитать это тепло, эту уверенность, эту безусловную любовь, которой он так жаждал и так боялся.       — Я тут, — снова прошептал Рени ему в губы, его руки скользили по спине Астри, согревая, успокаивая. — Я никуда не уйду. Мы пройдем через это. Вместе.       И впервые за долгие-долгие месяцы Астри позволил себе поверить. Позволил себе расслабиться в этих объятиях. Позволил надеяться, что, возможно, его личное небо не обрушилось окончательно, и сквозь прорехи в тучах все же пробивается свет. Рени не спешил. Его ладони скользили по бледной коже Астри, не требуя, а вопрошая. Каждое прикосновение было шепотом: «Можно?», «Ты здесь?», «Ты со мной?». И Астри отвечал не словами, а всем своим существом. Его собственные руки, сначала неуверенно, а потом все настойчивее, исследовали знакомые и в то же время незнакомые очертания спины Рени.       Они не говорили. Воздух в комнате был наполнен лишь прерывистым дыханием, биением двух сердец, нашедших наконец общий ритм, и шелестом перьев. Когда Рени, глядя в его глаза, вошел в него, Астри вскрикнул — но это был не крик боли, а звук полного, окончательного возвращения домой. Это не было похоже на грубые, отчаянные соития в чужих постелях. Это было медленное, ритуальное слияние, где каждое движение было направлено не на забвение, а на вспоминание. Вспоминание того, кто он, и того, что его любят.       Рени не сводил с него глаз, ловя каждую перемену в его выражении лица, каждый вздох. Он видел, как напряжение страха и стыда постепенно таяло, сменяясь чем-то беззащитным и удивленным. Он наклонился и поймал губы Астри в поцелуе, глубоком и влажном, в то время как их тела двигались в рождающемся между ними синкопе. Астри чувствовал, как что-то теплое и неудержимое начинает разливаться из самого его центра, сметая все преграды. Он закрыл глаза, его пальцы впились в плечи Рени.       — Смотри на меня, — тихо, но настойчиво попросил Рени. — Я хочу видеть тебя.       Астри послушно открыл глаза, и его взгляд утонул в бездонной синеве глаз Рени. И в этот самый миг волна накрыла его с такой силой, от которой перехватило дыхание. Его тело выгнулось, и он, рыдая, извергся между их тел, а его крылья за спиной вдруг резко и мелко затрепетали, словно от порыва внезапного ветра. Перья розовые и белые, вздрагивали, издавая едва слышный шелест, — непроизвольная, чистая физиология, ставшая в этот миг самым искренним выражением абсолютного блаженства и полного самоотдачи. Рени, наблюдая за этим трепетом, за этим преображением на его лице, с облегченным стоном последовал за ним, найдя свое завершение внутри него.       Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Дрожь в крыльях Астри постепенно утихла, и они беспомощно и мягко распластались по одеялу. Рени не уходил, оставаясь с ним, тяжелый и реальный, продолжая мягко целовать его веки, щеки, уголки губ. Астри лежал, ощущая приятную истому и странную, хрустальную ясность в голове. Та пустота, что грызла его изнутри, куда-то исчезла. Ее место заняла тихая, умиротворенная усталость и тепло.       — Видишь? — прошептал Рени, все еще находясь внутри него. — Ты можешь чувствовать что-то, кроме боли.       Астри кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он просто притянул Рени ближе, чувствуя, как его собственное крыло непроизвольно накрывает ногу Архангела, словно пытаясь укрыть его, защитить. Впервые за долгое время он не хотел забыться. Он хотел запомнить этот момент навсегда.