Ничего святого

      Айко проснулась от щемящего чувства пустоты рядом. Рея не было на матрасе. Она нашла его на крыльце, сидящим в своей позе — поджав колени, с самокруткой в пальцах. Дым тонкой струйкой поднимался в прохладный утренний воздух. Она вышла к нему в легкой ночнушке и села на ступеньку рядом, прижавшись к его плечу. Странно, но рядом с ним было невыносимо тепло, будто от маленькой печки.       — Доброе утро, — сказала она, ее голос был еще хриплым от сна.       — Доброе, — его ответ прозвучал приглушенно, будто из-под земли.       — Ты какой-то помятый, — попыталась она пошутить, легким ударом толкнув его плечом. — Я же говорила, на этих матрасах неудобно спать.       — Это не из-за этого.       Он повернулся к ней. Его фиолетовые глаза, обычно такие отстраненные, сейчас казались бездонными и темными, как фиалки в сумерках. В них была такая тяжесть, что у Айко похолодело внутри.       — Мне надо с тобой поговорить, — произнес он, и каждое слово было отлито из свинца.       — О чем? — она выдавила из себя нечто среднее между смешком и нервным всхлипом.       И он начал. Все. С самого начала. Не с их встречи в Академии, а с того, что было ДО. Он говорил о Линее. Не о той, что является им, а о той, что была его создательницей. Он рассказывал о золотых покоях, о дружбе, которая переросла в любовь, о ее страшном решении и его отчаянных мольбах. Он говорил о «Создателе», который был лишь хранителем, о запечатанных эмоциях, которые были фундаментом его личности. Он рассказал о ночных визитах, о фамильяре, о вчерашней встрече в святилище и о шокирующей правде, которую он узнал.       Айко слушала. Молча. Ее лицо было живой картой сменяющихся эмоций. Вначале — нежность и легкое недоумение. Потом — удивление, брови взлетели к волосам. Затем — страх, когда он заговорил о заточении и потере памяти. И наконец — всепоглощающая тревога, леденящая душу, когда он произнес ультиматум Линеи. Она не перебивала, лишь сильнее впивалась пальцами в ткань своей ночнушки. Рей закончил. Его голос прервался на последних словах. Он сидел, сгорбившись, не в силах смотреть на нее.       — И… теперь. Я не знаю, что делать дальше. Как быть… Айко…       Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Было слышно, как где-то далеко щебечет птица. Айко медленно поднялась. Она стояла над ним, и ее лицо было бледным, а в глазах бушевала буря.       — Так вот почему, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Вот почему ты был таким отстраненным. Вот откуда этот дурацкий запах… Вся эта ложь про «эксперименты»… — она резко выдохнула, и ее сжатые кулаки задрожали. — Ты… ты был с ней, пока я спала рядом? Эта… эта иллюзия была здесь, в нашем доме?       — Айко… — он попытался дотронуться до ее руки, но она дернулась, как от ожога.       — МОЛЧАТЬ! — крик пронзил утреннюю тишину. Слезы, наконец, хлынули из глаз, но это были слезы не боли, а чистой, беспомощной ярости. — Ты говоришь, что любил ее первой? Что она — твоя основа? А наша любовь, Рей? Наша была ЧЕМ? Сувениром? Запасным аэродромом, пока твоя настоящая Богиня не соизволила вернуться?!       Она отступила на шаг, ее тело тряслось.       — И теперь… теперь у тебя «проблема с выбором»? — она искаженно улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего, кроме горькой насмешки. — Поздравляю, Маг Пустоты. Похоже, ты наконец-то стал по-настоящему человеком. Испорченным, эгоистичным и не знающим, чего он хочет. Как и все.       Развернувшись, она бросилась назад в дом, громко хлопнув дверью. Рей остался сидеть на крыльце один, с чувством, будто его только что разорвали на части. Он знал, что это будет больно. Но он не представлял, что боль будет настолько всепоглощающей. И самое ужасное было в том, что в каждом ее слове была своя, ужасающая правда. Рей медленно поднялся и вошел в дом. Воздух внутри был густым и колючим от невысказанных обвинений. Айко не плакала. Она сидела на краю матраса, скрестив руки, и смотрела в стену. Вся ее поза была одним сплошным напряженным мускулом. Она не просто злилась — она пылала. Гнев был щитом против всесокрушающей боли, и она направляла его на все сразу: на Рея, на эту… эту Богиню, на всю несправедливую вселенную.       — Айко, прости меня, — тихо сказал он, останавливаясь в нескольких шагах.       — Заткнись! — ее голос был резким, как удар хлыста. Она даже не посмотрела на него. — Ты… ты… — она не нашла слов, способных описать всю глубину его, по ее мнению, предательства.       Она закрыла глаза, с силой сжав веки, будто пытаясь силой воли перезагрузить реальность, переварить всю информацию заново. Ее голова работала с бешеной скоростью, выстраивая и тут же разрушая логические цепочки.       — Я не понимаю вообще ничего, — прошептала она, и в голосе впервые прозвучала не ярость, а полная, беспомощная потерянность. — Ты любил ее, но лишился воспоминаний. Теперь, когда ты вернул эмоции, ты выбрал меня.       Она резко повернулась к нему, в глазах горел огонь требований и боли.       — Ты все еще что-то чувствуешь к ней?!       Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Рей стоял, опустив голову. Он не мог солгать. Не сейчас.       — Я не могу сказать, — его голос был сломанным. — Я… мне… Мне ее и себя жаль. Жаль, потому что потеряли, лишились друг друга.       Это была не любовь. Это было нечто другое, возможно, даже более глубокое и связующее — огромная, всепоглощающая жалость, пронизанная виной и чувством украденной судьбы. Он жалел ту юную, сияющую Линею, обреченную на одиночество. И он жалел того юного Рея, чью жизнь и любовь стерли в порошок. Но для Айко эти слова прозвучали иначе. «Жалость»? К Богине, которая преследует ее парня? К их «потерянной любви»? В ее ушах это прозвучало как оправдание. Как-то, что связь между ними жива и важна для него. Она медленно покачала головой, и ярость в глазах сменилась чем-то худшим — холодным, безжалостным пониманием.       — Жалость, — повторила она. — Понятно. Значит, я не ошиблась. Ты разрываешься между нами. Между той, кого ты «жалеешь», и той, кого ты… что, Рей? Любишь? Или просто привык к ней? К той, что была под рукой, пока твоя настоящая любовь была в отлучке?       Она встала, ее фигура была напряжена, как струна.       — Знаешь что? Решай. Решай сам. Но я не буду твоим «утешительным призом». Я не буду сидеть и ждать, пока ты разберешься в своих чувствах к какой-то древней истеричке с манией величия. — Она сделала шаг к двери. — Я поеду домой. Одна. А ты… оставайся. Думай. Жалей. Вспоминай. Но делай это без меня.       Рей вышел из дома, а Айко была зла. Она с силой швыряла свои вещи в сумку, ее движения были резкими, отрывистыми. В голове крутилась одна и та же карусель из обвинений: «Лжец… Подлец… И эта… эта…» Мысли о Линее были настолько ядовиты, что она не находила слов.       И вдруг она почувствовала тепло. Не то грубое, исходящее от Рея, когда он был взволнован. Нет. Это было нежное, мягкое, обволакивающее тепло, словно ее окунули в жидкий мед и солнечный свет. Оно было таким плотным и реальным, что она замерла. Айко подняла взгляд и увидела ее. Богиню. Она стояла посреди комнаты, вся состоящая из этого сияния, ее длинные волосы струились золотыми реками. На ее лице играла теплая, почти материнская улыбка, будто между ними не было ни вражды, ни боли, ни разбитых сердец.       — Какого… — вырвалось у Айко, прежде чем она успела заткнуть себе рот.       — Здравствуй, — голос Линеи был таким же теплым, как ее сияние.       — Чего ты тут делаешь?! — прошипела Айко, сжимая в руке свой протес. — Или Рею настолько плевать, что он теперь и тебя сюда пригласил?       — Нет, Маг Пустоты тут ни при чем, — Линея мягко покачала головой. — Я пришла к тебе.       Айко онемела от удивления, но сжала губы, давая ей продолжать. Ее инстинкты кричали об опасности, но любопытство было сильнее.       — Я пришла сказать, что Рей сам должен сделать выбор, каков бы он печальным ни был, — продолжила Богиня, и ее взгляд стал серьезнее. — Он может и уйти. Остаться жить в этой деревне.       Она чуть погрустнела, и свет вокруг нее на мгновение померк.       — Я лишь хочу сказать, что не надо давить на него. Не обвинять. Он не виноват в том, что с нами случилось. — Ее голос стал тише, почти шёпотом. — И ты тоже.       У Айко сжало горло. В этих словах была какая-то чудовищная, извращенная справедливость, которая лишь сильнее ранила. Вся ее ярость, все отчаяние столкнулись с этим невозмутимым, прощающим спокойствием. Все, что она смогла выдавить, был хриплый, полный ненависти шепот:       — Уходи отсюда.       Линея не ушла. Вместо этого она подняла на Айко свой сияющий взгляд и просто… развела руки в стороны, в беззащитном, открытом жесте. Ее улыбка стала печальной и безмерно усталой.       — Я беременна.       Два слова. Всего два слова. Они прозвучали тише шелеста листьев, но удар был сокрушительнее любого заклинания. Воздух вырвался из легких Айко. Она отшатнулась, будто получив физический удар. Ее взгляд упал на плоский живот Богини, скрытый сияющими одеждами. Весь ее гнев, вся боль, все вопросы и сомнения — все это в одно мгновение превратилось в ничто перед этим простым, чудовищным фактом.       Это был уже не спор о прошлом. Это был приговор ее будущему с Реем. Линея не просто вернула свои права на его прошлое. Она заявила права на все, что могло быть впереди. Айко стояла, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук, глядя на сияющую, «беременную» богиню, которая только что уничтожила ее мир окончательно и бесповоротно.       — Н-нет… — выдавила Айко, голос был беззвучным шепотом, полным отчаяния. Она отступала, пока ее пятки не уперлись в стену. — Не может быть! От кого, Рея?!       Линея мягко, почти одобрительно кивнула, словно хвалила ученика за правильный ответ. Этот кивок был ударом ножом в сердце. Айко сжала зубы до хруста. Ее глаза, широко раскрытые от ужаса, забегали по комнате, не находя точки опоры. В голове пронеслись обрывки воспоминаний, слова Рея, сказанные когда-то в их лаборатории, когда они говорили о гипотетическом будущем. Она спросила о детях. Он, с своей обычной аналитической отстранённостью, изучил вопрос и выдал вердикт: «На 67% вероятность выкидыша из-за нестабильной природы моего тела. Остальные проценты — рождение обычного человека, без магических способностей.» Он говорил это так спокойно, как о погоде. А она тогда просто взяла его за руку и сказала: «Ничего. Мы справимся. Если захочешь.»       И теперь… теперь эта… она…       — А он знает? — выпалила Айко, и ее голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты.       Линея снова покачала головой, и на ее лице появилось выражение наигранной, хитрой неуверенности.       — Нет. Я хотела спросить у тебя.       Айко замерла, не веря своим ушам.       — У… меня?       — Стоит ли ему говорить? Говорить, что моя иллюзия была связана со мной. — Линея сделала шаг вперед, ее сияние казалось теперь не теплым, а удушающим. — Говорить, что он скоро станет отцом. У него будет ребенок!       В этих словах была притворная радость, но Айко слышала подтекст — железный и безжалостный. «Его ребенок во мне, а не в тебе. Решай, хочешь ли ты стать тем, кто причинит ему еще одну боль, сообщив эту новость, или тем, кто позволит ему остаться в неведении, пока я сама не явлюсь к нему с живым доказательством». Линея поставила ее перед выбором, хуже которого не было. Сказать Рею — значит обрушить на него еще один шок, стать вестником катастрофы, увидеть боль и смятение в его глазах. Промолчать — значит стать соучастницей этого кошмара, позволить Линее завладеть им полностью, с его прошлым и теперь с его будущим.       Айко стояла, прижавшись к стене, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она смотрела на сияющую, «беременную» богиню, которая перекладывала на нее тяжесть самого чудовищного решения в ее жизни. И она понимала, что проиграла. Проиграла на всех фронтах.

***

      Айко медленно шла к нему, ее ноги были ватными. Она увидела его спину — сгорбленную, напряженную — и ту тонкую струйку дыма, поднимавшуюся над его плечом. Казалось, будто она несет к нему смертный приговор их любви.       — Рей… — ее голос был безжизненным, чужим. Она коснулась его руки.       Он вздрогнул, резко обернулся. В его фиолетовых глазах бушевала буря — отчаяние, страх, но и твердая, почти истеричная решимость. Он схватил ее руку, сжал так, что кости хрустнули.       — Айко, милая! — он перебил ее, слова вырывались стремительным, сбивчивым потоком. — Я не хочу покидать тебя. Я подумал… я все обдумал. Я не хочу огорчать Богиню, но… но я буду с тобой, слышишь? Мы справимся. Как-нибудь.       Он говорил, не давая ей вставить слово, пытаясь убедить ее и самого себя в призрачной возможности того, что можно исправить.       — Рей… — она попыталась снова, голос дрогнул.       — Мы будем вместе, слышишь? — его речь стала громче, в ней появились нотки мольбы. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, словно пытаясь гипнотизировать, заставить поверить.       — Рей…       — Я люблю тебя, Айко! — выкрикнул он, и в этих словах была вся его искренность, все его смятение, вся его надежда, которую он пытался выковать из обломков своего разума.       Тишина. Тяжелая, давящая. Айко посмотрела ему прямо в глаза. В ее собственном взгляде не было ни злобы, ни упрека. Лишь бесконечная, леденящая пустота и щемящая жалость.       — Линея беременна.       Слова упали не как гром среди ясного неба. Они упали как последний, финальный камень, замуровывающий его в склепе. Рей замер. Его пальцы разжались, выпуская ее руку. Дымящаяся самокрутка выпала из ослабевших пальцев и упала на землю, рассыпаясь искрами. Он не дышал. Его лицо стало абсолютно пустым, маской из воска. Все его заверения, все его планы, вся его борьба — все это в одно мгновение превратилось в ничто, в жалкий, бессмысленный лепет перед этим всепоглощающим фактом.       Он не спросил «от кого?». Он не выразил недоверия. Он просто стоял и смотрел сквозь нее, в какую-то бездну, которая внезапно разверзлась у его ног. Его будущее, каким он его только что представлял, рассыпалось в прах. Оставалось только прошлое, настигшее его с долгом, который невозможно было игнорировать. Долгом отца. Секунда, что Рей стоял в оцепенении, показалась вечностью. Воздух застыл, и даже цикады смолкли, будто затаив дыхание. Потом что-то в нем надломилось. Не с грохотом, а с тихим, почти незримым внутренним хрустом. Плечи его, бывшие напряжёнными, теперь безнадежно обвисли. Вся буря в его глазах угасла, сменившись плоским, безжизненным принятием.       Он медленно поднял на Айко взгляд. В нем не было ни любви, ни ненависти, лишь бесконечная, всепоглощающая усталость.       — Мне надо к Линее, — прозвучало тихо, но с той же неумолимой четкостью, с какой он когда-то объявлял результаты своих магических экспериментов. Это был не выбор, а приговор, который он зачитывал сам себе. — Но я… я буду приходить. К друзьям. К тебе…       Он сделал паузу, и его голос дрогнул, когда он произнес последние, самые жестокие слова:       — Но не как любовник. Как друг.       Эти слова стали последним гвоздем в крышку их общего гроба. Он не просто уходил. Он перечеркивал все, что было между ними, переводя их в статус «друзей» — жалкую, бледную тень того, чем они были. Айко смотрела на него, и ее сердце разрывалось на части. Она видела его боль, видела, как он ломается под тяжестью долга и обстоятельств. Она понимала, что иного выхода у него нет. Но от этого понимания не становилось легче.       — Рей… — прошептала она, и это было уже не имя, а стон, полный такой вселенской тоски, что звезды, казалось, померкли.       И слезы, которые она так яростно сдерживала, хлынули наружу. Они текли по ее лицу беззвучно, горячими ручьями, оставляя соленые следы на бледных щеках. Она не рыдала, не кричала. Она просто стояла и плакала, глядя на человека, который только что добровольно заточил себя в золотую клетку, и зная, что последовать за ним она не может. Он видел ее слезы, и его собственное лицо исказилось от боли. Он сделал шаг вперед, рука его непроизвольно дернулась, желая стереть эти слезы, утешить. Но он остановился. Потому что теперь он не имел на это права. Теперь он принадлежал другой. Прошлому. Долгу. Богине. Он развернулся и медленно пошел прочь. Не к дому, а в сторону тропы, ведущей к святилищу. К ней.       Но за его спиной была не просто женщина. Была Линея. Та, что создала его. Та, что любила его первой. Та, что ждала его ребенка. Та, чья судьба была навеки переплетена с его собственной магией и самой сутью. Она была его долгом, его прошлым, его фундаментом. И да, он любил ее. Не так, как Айко — страстно, яростно, по-человечески. А как часть самого себя, как неизбежность, как тихую, вечную грусть, ставшую домом.       Он шел по тропе, разрываясь на части. Впереди — долг, ответственность и любовь-тень. Позади — его настоящее, его живое, разбитое сердце, вопящее от боли. Он не сделал неправильного выбора. Он сделал единственно возможный. И от этого было невыносимо больно им обоим.