A story of such woe

Время до Сцены пролетело так, будто включили быструю перемотку. Мелькнул и сгинул в прошлом выпускной. Удивительно, но жизнь стала немного похожа на человеческую жизнь из книг. В ней появилась работа и относительная свобода передвижения. Больше не было ни тренажёров для улыбок, ни бесконечных тестов и анализов, ни странных болезненных экспериментов. Появились путешествия. Он увидел настоящий океан. Долго стоял на берегу, глядя, как изумруд, лазурь и бирюза сверкают и шумят под двумя маленькими солнцами. Вернулся ночью — украдкой, никого не предупредив. Скорее всего, ему бы разрешили, но в нём вдруг проснулся какой-то дух противоречия, не вполне жажда бунта, а что-то озорное и детское, давно забытое. Показалось важным внести именно такой вклад. Куда внести? Для кого? Он так и не смог себе ответить, но как будто иначе ему не удалось бы увидеть своими глазами то, что он представлял себе большую часть жизни, когда пытался понять, что чувствует. Как будто иначе не установилось бы соответствие между распахнутым в звёзды чёрным пространством и волнами, бьющимися то в груди, то под закрытыми веками. Появилось и другое человеческое существо — почти старший брат, почти лучший друг, который на самом деле никогда не был первым и никогда не стал бы вторым. Оба не питали иллюзий на этот счёт, но у них оставалось немного времени, чтобы поддержать игру, и это был не худший способ скоротать годы до Сцены. В их жизнях уже было достаточно страданий. Зачем же множить их, если вместо этого можно было перекидываться цитатами, обмениваться шахматными ходами и оставлять друг другу маленькие сюрпризы в гримёрках? Не то чтобы они собирались общаться. Всё изменил короткий, случайный диалог. «В этом раю был как минимум один настоящий ангел», — сказал подобострастный журналист на совместном интервью единственного выжившего выпускника сорок девятого курса и новоиспечённого выдающегося выпускника пятидесятого. «Был», — эхом отозвался Иван, хотя прекрасно знал, что обращались не к нему. Пушистые золотые ресницы Луки чуть заметно вздрогнули. Во время рекламной паузы он впервые за всё интервью обернулся к Ивану и посмотрел на него. Одним глазом, по-птичьи склонив голову набок. Иван кивнул. Целую секунду кукольное лицо Луки выражало такое горе, что стало некрасивым. Перед Иваном будто сидел пятилетний мальчишка, готовый расплакаться — не пустить одну-единственную сверкающую слезу, а громко зареветь, хлюпая носом. В следующий момент фарфоровая бесстрастность вернулась. Иван принял этот дар, оценив его по достоинству, не преуменьшая и не преувеличивая. Здесь всё подчинялось закону джунглей, и оба знали, что тоже подчинятся этому закону, когда придёт время. И всё же они нашли способ сказать друг другу «мы с тобой одной крови, ты и я». Иван никогда не спрашивал у Луки, советовала ли Асбе и ему писать стихи и плакать. Но однажды, в непродолжительный период работы в одной и той же студии, заметил, как тот чуть поворачивает голову на входе и на выходе из здания. Всегда на одном и том же месте, на одно и то же время задерживая взгляд на чём-то, чего не видел его конвой. Не обладая популярностью, хоть сколько-нибудь близкой к той, которая окружала Луку, Иван мог передвигаться по Монополису почти свободно (с известными предосторожностями, разумеется). Он почти сразу увидел плакат «разыскивается». Узнал лицо на плакате — это была та, про кого Асбе сказала, что она сама себе Грантер и Анжольрас. Ход был рискованный. Иван отдавал себе отчёт в том, что это можно расценить как угрозу. Что может сделать личность вроде Луки, если сочтёт, что ей угрожают? Задавшись этим вопросом и ощутив слабую вспышку любопытства, Иван нашёл в городе точно такой же плакат. Долго и тщательно подбирал книгу, в которой его подсунуть. Остановил свой выбор на «Пересмешнике» Уолтера Тевиса*. Результаты его не разочаровали (хотя поначалу и ужаснули, впрочем, это тоже было приятным разнообразием). Кончилось тем, что у него появился крошечный радиоприёмник. Иван был достаточно умён, чтобы не счесть это жестом дружбы и доверия. Лука практически создал на него компромат, напрямую связывающий его с человеческими повстанцами. Хоть сегейны и не относились к ним слишком уж серьёзно, питомцу, уличённому в связи с ними, наверняка бы не поздоровилось. А ещё это был занимательный эксперимент. Поздравляю, как бы говорил этот жест, ты нашёл моё слабое место. Если ты сбежишь, расшифровав сводки, мне не придётся выходить против тебя. А если нет — я буду знать, что у тебя была причина остаться, и так я найду твоё слабое место. Похоже, Луке было искренне интересно, какой выбор сделает Иван. Он не мог знать, что выбор этот Иван сделал давным-давно, не торгуясь, не раздумывая, потратив лишь столько времени, сколько нужно было, чтобы горе перестало ощущаться неподъёмным. И всё равно это радовало — возвращаясь в Монополис, слушать по ночам голос Шейлы: «Всегда смотрите на солнце — и тени будут позади вас. Ваши верные приспешники. Не оглядывайтесь. Вам не нужно знать, что издаёт этот влажный чавкающий звук. Дайте теням позади вас спокойно делать свою работу. Они стесняются». «Если вы не знаете, куда идете, любая дорога приведет вас туда. Выберите ту, что мерцает в темноте странными символами, которых не существует ни в одном языке. Мрачный звук древних песнопений подскажет — вы на верном пути». «Будьте как дерево и позвольте мёртвым листьям отпадать. Фотосинтезируйте. Разработайте систему общения через передачу питательных веществ в ваших корнях. Впустите странных жуков под вашу кору» Какие бы ни были цели у почти лучшего друга, почти старшего брата — он сделал Ивану действительно роскошный подарок. Так его почти-настоящая жизнь соседствовала с настоящей. Не было в этой почти-настоящей жизни только Тилла. Лёгким часто становится то, что сделалось пустым. Жизнь Ивана стала легче во всех смыслах.

***

Тогда, за несколько месяцев до выпуска, всё стало… нормально. Иван продолжал доставать Тилла, Тилл продолжал его игнорировать, иногда лез в драку, если Иван совсем уж его допекал. Тилл писал музыку — теперь каждую ночь. Выплёскивал всё своё сердце в песни, посвящённые Мизи, лихорадочно, будто боялся не успеть, будто завтрашний день мог не наступить. Судя по звукам, он по-прежнему садился у их смежной стены. И это служило хорошим напоминанием о том, где в его системе координат могло найтись место для Ивана. Впрочем, Иван не питал иллюзий даже в те минуты, когда Тилл бережно держал его ладонь, уводя из фонотеки, даже тогда, когда позволил себе согреться и заснуть в его руках, вспоминая сломанный цветок из детства и повторяя про себя всплывшее вдруг — трости надломленной не переломит, льна курящегося не угасит, пока не приведёт к победе справедливость. Тилл был Тиллом. Он не мог поступить иначе. Он был героем, в конце концов. Оттепель, очередная оттепель, как и всегда. Иван не воспользовался ею, чтобы подойти ближе. Он уже выучил, чем это обычно заканчивается. И всё же проклинал себя, пока писал прощальное письмо перед выпуском. У них оставались какие-то жалкие месяцы, а он потратил их на то, чтобы беречь себя от боли и быть вежливым. Непростительная расточительность. В последнюю ночь перед выпуском сидел у смежной стены. Было уже довольно поздно, но он не мог себя заставить подняться с пола и пройти несколько шагов до кровати. Честно говоря, и не собирался. Никакая сила в мире не могла бы сейчас оттащить его от этой стены. Даже если за ней не было Тилла. Впрочем, очень скоро выяснилось, что Тилла за ней действительно не было. Потому что он появился на пороге комнаты Ивана — не сон, не фантазия, не осцилограмма неясных шорохов и музыкальных набросков. Во плоти, взъерошенный и слегка смущённый, с каким-то мешком в руках. — Я всё вернул, — сообщил ему Иван. — Если ты что-то не можешь найти — значит, ты сам это потерял. — Да я не за этим, — отмахнулся Тилл. Прошёл вглубь комнаты, опустился на пол рядом с Иваном, достал из мешка, оказавшегося наволочкой, на две трети полную бутылку сладкой витаминной бурды и какую-то снедь в контейнерах, явно оставшуюся с обеда и украденную из столовой. В принципе, Иван знал надёжный способ его спугнуть. — У нас что, свидание? — Поинтересовался Иван, кивая на разложенную еду. Тилл, вопреки ожиданиям, не убоялся. Посмотрел на него, как на идиота, и совершенно спокойно ответил: — Нет. Мы отмечаем выпуск. — Эм, — озадаченно сказал Иван. — И ты… решил отметить выпуск со мной? Почему ты не с остальными? — А остальные, — зловеще улыбаясь, отозвался Тилл, — сейчас придут. Иван молча уставился на него. Не то чтобы ему так уж часто было понятно, что происходит в голове Тилла, но сейчас он искренне не знал, как реагировать. У него не было заготовлено на этот случай ни подходящей маски, ни смешной колкости, ни остроумной цитаты. — Не надо на меня так смотреть, — ехидно сказал Тилл. — Мы просто подумали, что у тебя будет прибрано, потому что ты зануда и всё делаешь заранее, а у всех остальных бардак перед отъездом. Ну, и ещё, — тихо прибавил он, отводя взгляд, — это был единственный способ сделать так, чтобы ты точно не сидел всю ночь один. — А я, может, хотел сидеть всю ночь один, — возразил Иван, ощущая спазм в горле. — А тебя никто не спрашивает. — К Тиллу вернулось его зловещее веселье. — Что, думаешь, только тебе можно вваливаться к людям без разрешения и не уходить? — Да вы люди после этого, что ли? — Пробормотал Иван, утомлённо взъерошив волосы. — Чудовища бескультурные, вот вы кто. — Не всем же цитировать Шекспира по любому подходящему случаю, — пожал плечами Тилл. Теперь настала очередь Ивана зловеще улыбаться. — Нет, — строго сказал ему Тилл. — Не смей. — Что не сметь? — Удивилась Мизи, проскальзывая в приоткрытую дверь. Вслед за ней зашла Суа, осторожно неся звёздный проектор. — Он не разрешает мне цитировать Шекспира по любому подходящему случаю, — пожаловался Иван. — Буквально затыкает мне рот. В моей собственной комнате! — Тирания, — вздохнула Мизи, забирая у Суа проектор и устанавливая его на полу, — и как ты его терпишь? Разрешаю тебе цитировать Шекспира! Даже по неподходящему случаю, вот такая я сегодня добрая. Что ты хотел сказать? — Предчувствует душа, что волей звёзд началом несказанных бедствий будет ночное это празднество, — скорбно продекламировал Иван, драматично вскинув руку ко лбу. — Я предупреждал, — шёпотом сказал Тилл. — Я передумала, — объявила Мизи, разворачиваясь к ним. — Присоединяюсь к Тиллу и накладываю вето на цитирование Шекспира. Тилл, весьма довольный, потрепал его по плечу. Иван замер под его рукой. Весь мир схлопнулся в пятнышко тепла под узкой твёрдой ладонью, украшенной кольцами и гитарными мозолями. Это была очень хорошая последняя ночь. Иван не сделал ничего глупого. Довольно часто — чаще, чем он был готов себе в этом признаться — ему было жаль, что он не сделал ничего глупого.

***

Он узнавал музыку Тилла — со словами и без слов, в любой аранжировке, всегда. Всегда чувствовал себя так, будто попал в солнечное пятно, в тепло и свет, даже раньше, чем успевал убедиться, что слышит именно музыку Тилла. Она звучала вокруг всё чаще. Иногда пропадала — Тилл оставался верен себе и бесил сегейнов всеми возможными средствами и способами, публика с пеной у рта требовала расправы над выскочкой, но через пару недель выходила новая песня, и все заново очаровывались. Иван, хотя чувствовал себя почти счастливым, попадая в эти солнечные пятна, прекрасно понимал, что ничего хорошего Тиллу это не сулит. Однажды, оказавшись в волне тепла и света в лобби фотостудии, он бессознательно нашёл взглядом источник звука. Телеэкран, проигрывавший новый трек, демонстрировал фотографию Тилла — яростные глаза, плохо замазанная тоналкой ссадина на скуле, кляп горит красной лампочкой. Внизу был логотип Сцены и сияющая бирюзовая надпись: «ПРОШЁЛ» Словно со стороны, Иван услышал собственный резкий вдох. Тилл прошёл. Возможно, он даже выиграет первый раунд. Но не последний. Сегейны ни за что не упустят возможности уничтожить кого-то вроде него — живое пламя, наэлектризованный воздух вокруг, струну, натянутую между небом и землёй. Если кто-то на этой выставке питомцев и мог достучаться до бога — так это Тилл, и не до наспех выдуманного Анакта, а до какого-нибудь настоящего. Иван знал это. И теперь знал, что сегейны тоже знают. Невозможно было этого не видеть, это был точно такой же факт, как гравитация, очевидный, физический, неоспоримый. И он видел много раз, что сегейны делают с тем, чем жизнь человеческая была сложна и смерть человеческая была жива. Уничтожают или превращают в муляж. Сам он научился изображать из себя достоверный муляж. Тилл притворяться не умел. Его убьют. Выстрелят в шею, которую Иван гладил кончиками пальцев, замирая от счастья. Сердце, которое успокаивалось под его ладонью, остановится. Затихнет голос, полный нервной нежности. Не будет больше песен. Не будет больше рисунков. Его тело сожгут в печи крематория — того самого крематория, который когда-то стал их путём на свободу. Сгорят волосы, из которых Иван вычёсывал сухих пауков. Сгорит рука, которая подарила Ивану первое в его жизни ласковое прикосновение и оставила несчётное количество синяков. Сгорит плечо, которое Иван поцеловал. Сгорят ступни, которые Иван бинтовал перед марш-броском через пустошь. Всё обратится в пепел и высыпется на голову какому-нибудь глупому человеческому ребёнку, который не будет иметь ни малейшего понятия, почему в его пластиковом раю вдруг пошёл снег, а потом он сам вырастет, кто-то полюбит его, и это всё равно не спасёт его от того, чтобы сгореть и обратиться в пепел, и высыпаться на голову кому-то ещё, и так до бесконечности, пока чёртовым сегейнам не надоест или пока люди не кончатся. За спиной прошелестели лёгкие шаги. Иван обернулся. Почти лучший друг, почти старший брат, не удостоив его ни жестом, ни взглядом, молча прошёл мимо по коридору, на секунду остановился у шахматной доски, которую в фотостудии использовали в качестве декорации. Взял чёрного коня, задумчиво повертел, поставил на место. Потянулся было к белому слону, но тут же отдёрнул изящную руку. Наконец снял с доски чёрного короля, улыбнулся ему нежно и жутко. Разжал пальцы, позволив фигурке беззвучно упасть на тёмно-красный ковёр.

***

Подтверждение участия вскоре отправили и Ивану. На следующий же день Иван пришёл на работу и обнаружил у себя в гримёрке «Приглашение на казнь» Набокова. Это был хороший ход. Его следовало обдумать.