A story of such woe

Я проснусь завтра в это же время, подумал Иван, хлопнув по будильнику, а послезавтра уже не проснусь. Он вдохнул и выдохнул. Незримый вес вдавливал рёбра внутрь, не давая лёгким раскрыться. Вдох длился, а воздуха набрать не получалось. У него, конечно же, уже было расписание на послезавтра. Уже запланировали, для кого он будет петь, кому будет улыбаться, кто будет чувствовать себя особенным под его взглядом, во что он будет одет, чем он будет завтракать. Это расписание, не включая в себя ни единой строки, где об этом бы говорилось напрямую, подразумевало, что оба его противника будут мертвы. Что Тилл будет мёртв. Сегодняшние пять-тридцать отличались от череды остальных подъёмов в эту неделю, поскольку сегодня вместе с Иваном проснулся тот, кого он не видел так давно, что уже почти забыл о его существовании. У него на подошвах была пыль сгоревших звёзд, которую он притащил из внешнего мира, тайком, в нарушение всех возможных правил, и блокнот со стихами, который он поджёг и бросил прямо в датчик дыма. Он заснул тогда под серой пепельной метелью — принимая страшное последнее объятие существа, которое без раздумий обменяло свою древнюю, почти вечную жизнь на призрачный шанс на свободу для двоих слабых маленьких людей. Он исчез вместе с этим существом, оставив на память о себе лишь привычку смахивать с лица что-то невидимое, маленькое и щекотное. И вот теперь проснулся, смотрел с холодным весёлым любопытством из зеркала, из глубины вино-тёмных глаз — что я пропустил? Иван слегка кивнул ему. Послезавтра всё наконец встанет на свои места. Прах к праху. Никто ещё не догадывается, что послезавтра всё встанет на свои места.

***

— У тебя хватит репертуара на четыре часа? День планировался относительно свободный. Там совершенно точно не было ничего, что требовало бы репертуара на четыре часа. Поэтому утвердительный ответ прозвучал с небольшой задержкой, что, конечно же, не ускользнуло от внимания хозяина. — Что? — Унша поднял тяжёлый взгляд от своего адского пойла, которое начал поглощать с самого утра. — Тебя что-то смущает? Иван в очередной раз задумался, почему Унша вообще считает нужным колебать воздух и напрягать чип-транслейтор, задавая этот вопрос. Не то чтобы у питомца была какая-то опция ответа, которая повлияла бы на решение хозяина. Не в этих конкретных взаимоотношениях, во всяком случае. Точнее, если бы Унша сказал Ивану, что нужно будет прыгнуть в болото с тридцатикилограммовым камнем на шее, Иван мог бы обсудить с ним цвет камня. В некоторых случаях, подготовив аргументацию, мог бы уточнить, действительно ли это должно быть болото и нельзя ли прыгнуть, например, в реку. Рамка диалога — камень на шее, водоём и необходимость прыгнуть — оставалась бы в любом случае. Но тот, кто проснулся сегодня утром, спокойно посмотрел в огромный круглый глаз и уточнил: — Раунд уже завтра. Не из желания заставить Уншу передумать и отменить встречу со спонсорами. — Именно, — степенно согласился Унша. — Точнее, оба раунда уже завтра. Твоя популярность высока как никогда. Лучшего момента и придумать нельзя. Вот оно. В случае, если бы Иван выиграл Сцену, лучший момент было бы вполне можно придумать. Можно было бы придумать много лучших моментов. Для четырёх часов пения практически любой момент был бы лучше, чем ночь накануне финала Сцены. Похоже, расписание на послезавтра всё-таки официально потеряло актуальность. Иван почти рассмеялся. Унша даже не верил, что его питомец действительно сможет победить, но собирался выжать из него всё до последнего цифрового гроша. Деловой подход. Интересно, распродаст ли он на чёрном рынке мерча пряди его волос, кровь и пуговицы с одежды? Скорее всего. Он представил себе гипотетическую ситуацию, в которой неизвестный фанат заполучает в коллекцию не очень длинную прядь волос Суа и прядь волос с его головы, а потом случайно путает священные реликвии местами. Мысль дошла до неоформленной шутки про череп Иоанна Крестителя в двенадцатилетнем возрасте и сдерживать смех стало совсем трудно. — Ты меня понимаешь, — одобрительно кивнул ему Унша. Сегейны, хоть и изобрели тренажёр для улыбок, на самом деле плохо считывали человеческую мимику. Выражать эта улыбка могла всё, что угодно, никто бы не заподозрил в ней подавленную злость. Он подумал о Тилле. Подавление злости Тилла никогда не бывало заботой Тилла. Потом вспомнил, как узнал, что Лука живёт с фигой в кармане, ежесекундно адресованной «достопочтенному отцу и благодетелю». Вот бы иметь возможность сказать им: «Вы двое плохо на меня влияете». В коридоре его нагнала хозяйка. Молча и грустно погладила его по плечу своим огромным серо-зелёным пальцем. — Твой однокурсник тоже будет сегодня там, — вдруг сказала она. — Может быть, вам удастся перекинуться парой слов. Унша тебя отпустит. А вот это уже было… удивительно. Иван улыбнулся с дурашливым замешательством: — Думаете, мне стоит его подбодрить перед завтрашним раундом? Хозяйка удивила его ещё больше. — Не знаю, — ответила она, — мне просто кажется, что тебе одиноко. И ушла, оставив его в самом настоящем, непритворном замешательстве. Он не знал, что поразило его больше — то, что кто-то задумался о его чувствах, или то, что у него мог появиться шанс поговорить с Тиллом. Тот, другой, со звёздной пылью на подошвах, горящим блокнотом стихов в руках, пеплом от ангельских крыльев на лице, встрепенулся. Иван отстранённо следил за этим раздвоением. «Не ожидай слишком много» — «Сама возможность — уже слишком много». «Унша — не проблема, но он никогда и не был проблемой. Урак — проблема. Что, если… что, если Тилл вообще не сможет говорить?» — «Урак мразь и садист, но не настолько же он идиот, чтобы своими руками уничтожить собственный билет в лучшую жизнь за шаг до успеха?» «Допустим, с Тиллом всё будет хорошо, и я найду его в сознании. Надо признаться, что это только повышает шансы на то, что говорить со мной он не захочет» — «Подумаешь об этом потом, когда он будет требовать отвалить, а сейчас лучше прикинуть, сколько времени у тебя будет и что ты за это время хочешь успеть сказать». Всё это совершенно не способствовало подготовке репертуара на четыре часа. Иван подверг тщательной ревизии всё, что помнил — каждую дурацкую шутку, каждую ссору, каждое примирение, каждый опрометчивый поступок, каждый тихий момент, когда казалось, что вот-вот всё станет хорошо, каждый момент, когда всё становилось хуже, чем было. Что с того, что в предпоследний день жизни он попал под дурное влияние пятнадцатилетней версии самого себя? По крайней мере, у этой версии всегда был наготове дурацкий план и отвёртка. Актуальная версия не видела смысла ей противостоять. Актуальная версия сияла улыбкой, весьма фотогеничной, совершенно точно не вызванной неуместными остротами, основанными на текстах Умберто Эко. Актуальная версия аккуратно и выразительно пропевала именно те слова в песнях, которые были там указаны, не теряясь в ворохе своих и чужих стихов, кружившихся обрывками на периферии сознания. Актуальная версия отлично справлялась.

***

И всё это сейчас не имело никакого значения, ни дурацкие шутки, ни возмездие за них, ни опрометчивые поступки, ни раскаяние, ни ссоры, ни примирения, потому что безжизненно обмякший Тилл сидел в темноте, в углу, прислонившись к барному дивану, как сломанная кукла, как комок мятой одежды, и ни на что не реагировал. Он не отреагировал, когда вошёл Иван, не отреагировал, когда Иван отключил и снял кляп. Они мучили его. Они мучили его, пока у него не осталось ни ярости, ни гордости, и остановились не поэтому, а потому, что им надоело. Как часто это происходило, сколько это длилось, сколько это длилось сейчас, в эту конкретную ночь? Иван опустился рядом на одно колено, прислушался, пытаясь понять, дышит ли он. Потом осторожно приподнял ему голову, вгляделся в лицо. Тилл не шевелился. Кожа у него была влажная, липкая и очень холодная. По ощущениям, прошло ужасно много времени, прежде чем Ивану наконец удалось уловить пульс — слабый, медленный, едва ощутимый. Он беспомощно ткнулся носом Тиллу в щёку, прижался лбом к его виску, замер на ещё одну секунду, пытаясь совладать с горем, гневом и облегчением. Хотелось кричать. До боли в горле хотелось кричать. Иван не стал кричать. Встать с Тиллом на руках оказалось тяжелее, чем он думал. Он жив, повторял про себя Иван, пока ловил плечом безвольно откинувшуюся голову, пока ледяная щека прижималась к его шее, пока липкий сырой холод просачивался под одежду, пока в ноздри бил ужасный запах, одновременно химический и животный. Тилл жив, повторял он про себя, успокойся. Ты только что чувствовал его пульс. Вряд ли что-то изменилось к худшему сейчас, когда он освободился от кляпа. Чёрный океан внутри снова чуть не захлестнул его с головой. Но Иван не мог себе позволить никаких опрометчивых действий и резких движений. Отель казался абсолютно пустынным — безобразно надравшиеся сегейны давно расползлись по номерам и сейчас смотрели десятый сон. Толстый ворс ковра в коридоре съедал все звуки. Иван, идущий к своей комнате с Тиллом на руках, чувствовал себя призраком. Мышцы горели, но он не обращал на это внимания. Из всех ощущений остались только лёд на шее и мягкие ритмичные удары в бедро — ноги у Тилла болтались, постукивая Ивана каблуками при каждом шаге. Невзирая на запрет, он запер дверь, как только уложил Тилла на кровать. Это он у себя выторговал — подачку тревоге, воющую в буре чувств у него внутри. Тилл по-прежнему едва дышал. Сердце билось медленно и тяжело, и это означало, что медленно и тяжело циркулировала кровь в его измученном, отравленном седативами теле. Искусанные запёкшиеся губы казались серыми. Черты лица размывались в неживой бледности. Иван вспомнил, как при заселении в номер увидел ванну вместо душевой кабины и пожалел, что у него всё равно не будет времени посидеть в кипятке. Знал бы он тогда. Отрегулировал температуру, оставил воду набираться. Вернулся к Тиллу. Снял с него галстук, расстегнул рубашку… опустил руки, раздираемый состраданием и застилающей глаза яростью. Здесь, в мягком свете номера, он наконец разглядел, что Тилл весь был покрыт ссадинами, синяками и кровоподтёками. На тёмной одежде поблёскивали синеватые дорожки подсыхающей слизи. Иван больше не думал о том, что скажет или сделает Тилл, если очнётся прямо сейчас. Будет большой удачей, если он вообще очнётся. В подростковом возрасте он бредил рок-звёздами Старой Земли, которые только и делали, что нарывались на неприятности и умирали от передозировок в двадцать с чем-то. Сейчас у него были все шансы повторить судьбу своих кумиров. Почти получилось собраться. Но когда Иван расшнуровал и снял с Тилла ботинки, у него вдруг задрожали руки и перехватило горло. Он застыл, застигнутый ощущением дежавю. Так уже было — глухая ночь, он стоит перед Тиллом на коленях, держа его за щиколотку. Только в тот раз над ними было вольное звёздное небо, а слёзы на лице Тилла были слезами счастья. У Ивана не было времени ни замечать свои эмоции, ни давать им имена. Он позволил чёрным волнам биться и бушевать внутри, а сам пытался смотреть только на свои пальцы и никуда больше. Без одежды Тилл стал совсем маленький. Он больше не казался твёрдым и жилистым, как при встрече перед пресс-конференцией, больше не создавал вокруг себя наэлектризованное поле. Было так странно, что кто-то настолько маленький и хрупкий может быть таким тяжёлым. Иван, отводя взгляд от синяков и красно-синих потёков на внутренней стороне бёдер, снова поднял его на руки, унёс в ванную, бережно уложил в тёплую воду. Нужно было просто уйти внутрь собственной головы, подобрать шахматную задачку и сосредоточиться на ней, пока послушные чуткие руки делают то, что должно быть сделано — регулируют напор воды, осторожно распутывают кровавый колтун, легко ощупывают кости под багровыми отметинами, защищают опущенное лицо от струек, смывают розовую пену, и это всё не Тилл, не Тилл, это просто чей-то кровавый колтун, это просто чья-то чудом не сломанная кость, это просто чьё-то безжизненное лицо, это просто чья-то кровь окрашивает воду, потому что если это всё происходит с Тиллом, то лучше бы не рождаться ни ему, ни Ивану, ни всем этим проклятым чудовищам, которые… Иван яростно тряхнул головой, пытаясь избавиться от сухого жжения в глазах и капель конденсата на лбу. Вода, стекавшая с Тилла, снова стала прозрачной. Тилл по-прежнему был в кровоподтёках. Но когда Иван прижал пальцы к его шее, пульс оказался ровнее и сильнее, чем двадцать минут назад. На его лицо медленно возвращался цвет, проступая из серости. Он вытащил Тилла из остывшей воды, завернул его в огромное пушистое полотенце, унёс на кресло напротив кровати. Чертыхнулся, увидев, что некоторые ранки размокли и снова стали кровоточить. Сходил за аптечкой. Проще было бы налить в ванну перекись водорода и снова сунуть туда Тилла на секундочку, но такой опции не было. Иван, закусив губу, принялся обрабатывать ранки. Он очень надеялся, что сегейны не занесли в кровь Тилла ничего ядовитого. Больше всего возиться пришлось с длинной царапиной на рёбрах — стоило справиться в одной её части, как кровоточить начинала другая. Наклеив на Тилла столько пластырей, сколько нашлось в аптечке, Иван начал сушить ему волосы. Но Тилл не был бы Тиллом, если бы не пришёл в себя именно в этот момент. Тилл не был бы Тиллом, если бы не вцепился изо всех сил зубами в руку, посмевшую до него дотронуться. Тилл, вопреки всем попыткам диссоциации, был, несомненно, Тиллом. К счастью, сил у него было мало, а Иван обладал достаточно хорошей реакцией и высоким болевым порогом, чтобы не заорать. Тилл, шатаясь, вскочил, но тут же рухнул обратно. Иван, бросив фен, подхватил его. Тилл забился у него в руках, нанося беспорядочные удары наугад. — Тилл, не надо, ты поранишься. — Иван сел и прижал его к себе, пытаясь спеленать полотенцем. — Всё хорошо, никто с тобой не дерётся, тише, тебе надо беречь си… Он едва не прикусил язык — Тилл заехал ему в подбородок основанием ладони снизу вверх. Сразу после этого замер, загнанно дыша. Иван держал его, гладя по всё ещё влажным волосам и шепча что-то бессвязно-ласковое. Осторожно ослабил хватку, когда почувствовал, что у Тилла выровнялось дыхание. Опустив голову, встретил его взгляд — пустой и страшный, невидящий. Зрачки расползлись на всю радужку. Тилл выпростал руку из полотенца. — Ты здесь, — выговорил он еле слышно, ощупывая лицо Ивана так, будто ожидал, что пальцы пройдут сквозь кожу, плоть и кость. — Это ты. Это правда ты. Потом его рука соскользнула Ивану на грудь. Сначала Иван хотел накрыть его ладонь своей, сказать, как он рад, что Тилл пришёл в себя, но через секунду до него дошло. Тилл пришёл в себя. Удостоверился в том, что лежит у Ивана на руках. И теперь использовал свой крошечный, насекомый остаток сил на то, чтобы оттолкнуть его. Не то чтобы Иван ожидал чего-то другого, он не был уверен, что Тилл ему обрадуется, даже если бы тот провёл предыдущие несколько часов более приятным образом. А если последнее, что запоминает твоё угасающее сознание — издевательства сегейнов, потом ты приходишь в себя голым, завёрнутым во влажное полотенце, в объятиях человека, который семь лет только и делал, что тебя раздражал… Он бережно перенёс Тилла на кровать, аккуратно уложил, прикрыв одеялом. Достал из шкафа свою пижаму, оставил рядом с ним. — Ты сможешь сам одеться? — Спросил Иван, не особенно рассчитывая на положительный или хотя бы членораздельный ответ. Тилл действительно долго молчал. С трудом перекатился на живот, приподнялся на локтях. — Что это? — Наконец выдавил он. — Где моя одежда? Иван открыл шкаф шире, красноречиво демонстрируя комок ткани, заляпанный кровью, слизью и вонючей сегейновской выпивкой. Тилла явственно передёрнуло. — Отвернись, — буркнул он. У Ивана слегка отлегло от сердца. Тилл не просто пришёл в сознание, но ожил настолько, чтобы драться, хамить и качать права. — Мне всё это велико, — хмуро сообщил Тилл через минуту. — Нечего было переставать расти в двенадцать лет, — невозмутимо парировал Иван, осторожно оборачиваясь. Тилла и правда можно было бы завернуть в эту пижаму раза в два. Ну, как минимум в полтора. Он выглядел почти как в ранние подростковые годы в Анакт-Гардене — пока остальные успевали сменить три комплекта униформы, ему покупали один на вырост, и он сначала чуть не выскальзывал из него на ходу, а потом ёжился и сутулился, пытаясь как-то подобрать нелепо торчащие конечности. Иван подобрал с пола аптечку, вытащил из неё блистер с обезболивающими таблетками и пошёл проверить, нет ли в холодильнике запечатанной бутылки воды. — Ты… — Неловко выговорил Тилл. — Что ты… сделал? Ты меня… Иван не был уверен, что сам бы на его месте быстро додумался до формулировки «лучше бы тебе немедленно объяснить, почему я был голый и в мокром полотенце». — Я засунул тебя в стиральную машинку и включил режим «побитый придурок», — ответил он, открывая холодильник. — Гонишь, — немного поразмыслив, сказал Тилл. — Гоню, — легко согласился Иван. — Надо было проверить, не сломали ли они тебе что-нибудь. — Мог бы дождаться, пока я приду в себя. — Ты не приходил в себя, — ровным голосом сообщил Иван. — У тебя кровь текла из восьмидесяти мест сразу. Ты был уже примерно комнатной температуры, когда я тебя нашёл, и лучше не становилось. Так что я положил тебя в тёплую водичку, полил гелем для душа, потом вытер и попытался хоть что-то на тебе заклеить пластырями. Это всё, больше я тебя не трогал. Обернувшись к Тиллу, он встретил жёсткий колючий взгляд. Не то чтобы у Тилла могли быть для него другие взгляды, но этот говорил: «Не смей меня жалеть». И это было гораздо лучше страшной бессмысленной пустоты. Сохраняя убийственную серьёзность, Иван добавил: — Ладно, ещё я тебя облизал. Тилл ошеломлённо вытаращился на него. Потом сосредоточенно, тщательно контролируя каждое движение, скомкал влажное полотенце и запустил им в Ивана. Оно не долетело, шлёпнулось на пол посередине. Но жест был понятный. — Вот теперь я полностью уверен, что это ты, — проворчал он, обессиленно откинувшись на подушки. — Что ты имеешь в виду? — Иван передал ему воду, вложил таблетку в протянутую ладонь. — Я рассказывал, — коротко отозвался Тилл. С водой он не справился. У него всё ещё дрожали руки, он несколько раз подносил бутылку ко рту и останавливался, боясь расплескать воду. Вымотался настолько, что не запротестовал ни словом, ни жестом, когда Иван забрал у него бутылку и осторожно, придерживая ему голову, напоил его. «Когда я не могу ничего сделать, представляю себе, что я не здесь. Что меня увёл кто-то, кого я хочу видеть» — А я думал, ты представляешь себе, как тебя уводит Мизи, — сказал Иван так буднично, будто речь шла о прогулке в парке. Тилл посмотрел на него очень внимательно и серьёзно. — Мизи я тоже видел, — спокойно ответил он. — Так же чётко и ясно, как сейчас вижу тебя. Поэтому, пожалуйста, продолжай свои мерзкие шутки. Потому что никакие мои галюны на них не способны. И я буду точно знать, что это ты. — Добавил, отвернувшись, очень тихо: — Хоть и не понимаю, почему это ты. Вопреки разрешению, Иван был уверен, что сейчас самый что ни на есть неподходящий момент для мерзкой шутки. — Я рекомендую тебе ложиться спать, — мягко сказал он Тиллу. — Обезболивающее скоро подействует, а от этого всегда очень клонит в сон. Тилл растерянно поднял голову. — Можешь гасить свет, я приду через пять минут. — Иван вытащил из сумки в шкафу первую попавшуюся футболку и шорты, подобрал влажные полотенца и унёс их в ванную. — Ты хочешь, чтобы я… остался? — Уточнил Тилл. Голос у него был такой же растерянный, как и взгляд. — Понимаю, что моё жалкое пристанище недостаточно хорошо для тебя, — удручённо пожал плечами Иван, прекрасно знавший, что лучшей постелью в жизни Тилла была койка в Анакт-Гардене, — но это всё, что у меня есть. А что? — Он усмехнулся. — Ты думал, я тебя сейчас обратно в бар понесу? И не мечтай. Ты тяжёлый. Скрылся в ванной, беззвучно сполз по двери на пол. Напряжение потихоньку оставляло его, наваливалась усталость и странная, горьковатая эйфория. У него получилось. Тилл был жив. Тилл был здесь. Усталость высвобождала безрассудство. Если бы кто-то сейчас пришёл заявить свои права на Тилла, Иван просто бросился бы на заявителя со всей своей трущобной яростью, и к чёрту раунд, к чёрту Сцену, к чёрту сегейнов. Они его не получат.