A story of such woe

— А свистеть было обязательно? В сущности, Иван знал про Луку не так много. Но успел понять, что легенды преувеличивали его садистские наклонности. Да, он был циничен и безжалостен — но ровно настолько циничен и безжалостен, насколько мог быть человек, обременённый интеллектом и дотянувший в их мире до тридцати лет. Ни цинизм, ни безжалостность, ни интеллект, ни возраст не были достаточным основанием, чтобы выйти в раунд с убитой горем девушкой на восемь лет младше и свистнуть ей в самом начале песни. Нет, Лука явно был чем-то взбешён с первых секунд. Лука разлепил здоровый глаз, медленно повернул голову. Посмотрел на Ивана и спокойно, хоть и не очень внятно ответил: — Он не отзывается на своё имя. И сделал конвульсивное движение рукой, как будто бросал что-то маленькое. Потом моргнул. С трудом выговорил: — Ты… сам нарвался… В девяноста процентах случаев это было абсолютно справедливое суждение, но Иван не был уверен, что Лука обращается к нему. — Ты..? — Прошептал Лука так тихо, что Ивану пришлось наклониться к нему. — Живучий, как таракан… Вдруг улыбнулся, светло, почти по-детски: — Жук ты навозный. Иван, конечно, не мог не сопереживать Грегору Замзе, который проснулся однажды утром после беспокойного сна и обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. Однако до сих пор ему удавалось успешно вводить в заблуждение людей и сегейнов, поддерживая вполне сносное человеческое обличье. Вряд ли Лука вот так неожиданно его раскусил. Тот тем временем продолжал лепетать: — Не пугай так больше. Ты жив!.. Я уже думал… клянусь, м-мы… я не хотел… Прости… я не хотел… Он снова сжал ресницы, и Иван увидел, как по его избитому лицу льются слёзы. Беззвучные всхлипы оседали облачками на внутренней поверхности кислородной маски. — Спасибо… что пришёл… — Ещё одна улыбка сквозь слёзы. Лука определённо разговаривал с кем-то другим. Ни в каком бреду он не сказал бы Ивану «спасибо, что пришёл». Иван бросил взгляд на кардиомонитор, издававший приглушённый писк, сейчас — учащающийся и угрожающе неритмичный. Что бы ни мерещилось Луке — оно глубоко волновало его. И, похоже, могло убить. Иван не очень хорошо продумал, что будет делать в том случае, если в номер Луки, похожий на больничную палату, прибегут его сиделки. Или если Луку сначала доконает тахикардия, а потом прибегут сиделки. Он не планировал этого изначально, поскольку не ожидал, что вообще сможет незаметно пробраться в комнату Луки. Но теперь не мог отделаться от мысли, что в этом случае победителем Сцены автоматически станет Тилл. Не самый плохой выход. Уйти с дороги и утянуть с собой на дно самого опасного противника. Даже Уншу бы в этом случае, скорее всего, разочаровало бы только то, что Иван попался. Был и довод против, довольно веский. Сцену смотрела вся галактика. Сегейны хотели своё зрелище. Они не простят людям сорванный финал. Не простят Тиллу выигрыша против их правил. Тилл останется один, и тогда они точно найдут способ публично его уничтожить. Иван устало потёр переносицу, морщась от нарастающего писка кардиомонитора. Львиная доля его общения с Лукой заключалась в том, что им постоянно подворачивались возможности друг друга убить, в некоторых случаях даже более или менее безнаказанно. Оба каждый раз выдумывали отмазки разной степени нелепости, чтобы этого не делать. Может быть, поэтому веский довод против сейчас тоже выглядел отмазкой. А может, просто действительно был отмазкой. Проклинать Луку было бессмысленно, поэтому Иван проклял сегейнов, Сцену и ложные дилеммы. Сел на край кровати. Лука больше не открывал глаз, но всё ещё улыбался сквозь слёзы. Пальцы, стиснувшие простыню на груди, наливались мертвенной синевой. — Не старайся показать, что ты меня слышишь, — начал Иван мягко, — я всё равно знаю, что слышишь. Лука что-то неразборчиво пробормотал в маску. Иван знал, что даже в таком состоянии он мог распознать неточность цитаты и начать её исправлять. Впрочем, больше он никаких звуков издавать не стал, поэтому Иван продолжил: — Зелёные сумерки для того, чтобы видеть во сне чистейший северный воздух, — он сделал паузу, припоминая текст. — Взяты из атмосферы снежной Арктики, смешаны с апрельским ветром из долины верхнего Гудзона и частицами пыли, которая сияла в рассветных лучах на лугу, когда от озера, от ручейка и родника поднялась прохлада. Слёзы по-прежнему скатывались по лицу Луки, но посиневшие пальцы медленно разжимались. — А здесь — ветер с Аранских островов, ветер с Дублинского залива и полоска густого тумана с побережья Исландии. Иван не помнил весь монолог наизусть, продолжал импровизировать на тему, перечисляя свойства ночи и воды, описывая цвета снега, мха и лунного света, запахи трав и яблоневых лепестков. Говорил, пока кардиомонитор не вернулся к ровному ритму на скорости около семидесяти ударов в минуту. Потом ушёл. Вряд ли разговор удался бы, даже если бы повезло застать Луку в сознании. Дело было не в том, что Сцена уже пересекла свой кровавый экватор. И не в том, что шахматы, книги и зашифрованные радиопередачи остались в другом измерении ещё до её начала. И даже не в том, что Луке было тяжело говорить. Там, в суматохе финала пятого раунда, в клубах дыма и вспышках Иван разглядел её — Грантера и Анжольраса в одном лице, в одном смуглом сероглазом лице, знакомом ему по плакатам «разыскивается». Хёну. Он обещал не спрашивать про Хёну. И это автоматически накладывало вето на любую возможность обсуждения того, что произошло. Невесело усмехнулся на ходу, осознавая фантасмагоричность ситуации — в этом огромном небоскрёбе, набитом сегейнами и их питомцами, было ровно два человека, с которыми он хотел разговаривать, но ничто в мире теперь не отвлекло бы их от переживаний за своих возлюбленных. Потому что возлюбленная одного похитила возлюбленную другого. Нарочно не придумаешь. Иван не очень волновался за Мизи. Не потому, что зрелища смертей истощили в нём способность за кого-то беспокоиться. Просто… как переживать за того, кто должен был получить пулю в шею, а вместо этого феерически исчез в клубах дыма, увлекаемый цепкими руками главы человеческого сопротивления? Что полагается испытывать при этом, кроме желания издавать гомерический смех каждый раз, когда Трансгалактическое Агентство Социальной Связи постит очередную сводку, в которой утверждается, что человеческое сопротивление разгромлено в третий раз к этому часу? Иван вернулся к себе в комнату. Дважды приложил палец к сенсорной панели, чтобы оставить дверь закрытой, но незапертой. Под потолком вспыхнул неяркий свет, приветствуя постояльца. Иван задержался на пороге, оглядывая скромный номер. Окно, закрытое бронированной ролетой. Шкаф, в который он бросил сумку, второй день подряд не успевая разложить вещи. Кровать странных габаритов, слишком большая для одного человека и слишком маленькая для двоих. Кресло напротив кровати. Холодильник с бутылками воды и порционными завтраками. Ещё одна дверь, ведущая в совмещённый санузел, половину которого почему-то занимала ванна. Залезть бы в кипяток на пару часов и ни о чём не думать, да вставать завтра рано. Унша измыслил способы сделать так, чтобы его ценный актив мог приносить пользу даже в изоляции. Интересно, во все ли номера для питомцев установили ванны. И если да — приделаны ли золочёные львиные лапы к той, что оказалась в номере у Луки. Их всех согнали сюда, в этот небоскрёб, едва дали собраться. Поэтому Иван сделал попытку навестить Луку, которая, к немалому его удивлению, увенчалась успехом. Можно было смело утверждать, что творится чёрт-те что. Отследить, где расположился самый высокооплачиваемый профессионал галактики, оказалось легче, чем найти Тилла. Невозможно было не заметить целый караван очень дорогого медицинского оборудования, который перемещался по всему небоскрёбу, пока не осел в номере Луки. А вот Тилла Иван потерял из виду сразу же после того, как всех оставшихся участников разобрали хозяева. То есть, он его нашёл. Просто добраться до него не получилось. Сначала Иван пытался проскочить тайком, потом битый час строил глазки персоналу. Безрезультатно. Не было никаких хитроумных замков, никаких систем безопасности, просто как будто всё, что было связано с Ураком, автоматически становилось равнодушно-тупым и непроницаемым, как его шлем с двумя узкими прорезями для глаз. Хоть в лепёшку расшибись — не пролезешь. Как-то раз Лука упомянул, что одиннадцать лет назад Урак ещё не носил этот шлем. Из этого следовало, что в то время у Урака, вероятно, было больше глаз, а Тилл очень внимательно слушал пересказ Одиссеи. Сейчас это было слабым утешением. Иван понимал, что в последние несколько лет у Тилла не было даже передышек в виде Анакт-Гардена. Он увидел, как с Тиллом обращаются. Увидел шлейку, на которой его вывели на второй раунд. Увидел после раунда, как кровь из раны на голове стекает по его лицу, скапливаясь на ободке кляпа. Не имело значения, что Тилл остался одним из трёх финалистов Сцены. Не имело значения, что Тилл был великим композитором. Никто не собирался его беречь. Ни люди, ни сегейны. Сегейны бесновались в соцсетях и требовали расправы. Люди… Скрутить одного безоружного человека на шлейке послали тринадцать амбалов, каждый из которых питался лучше, чем Тилл, каждый из которых был закован в керамическую броню, у каждого из которых был бластер. И они не ограничились тем, что просто обездвижили его. Обработал ли кто-то эту рану на голове? И всё остальное? Есть ли у Тилла постель или он спит на полу? Чем он питается? Питается ли вообще? Усилием воли Иван остановил поток мыслей и загнал себя умываться. После душа стало чуть легче. Хлопковая мягкость пижамы утешительно прильнула к чистой коже, и Иван почувствовал, что наконец начинает согреваться. Уснуть не смог, хоть и перепробовал все свои уловки. Через час сдался, полез в аптечку за седативами. От воды из холодильника снова замёрз, съёжился под одеялом, дрожа. Чувствовал себя беспомощным, потерянным и каким-то маленьким. Он никогда не пытался представить над собой тёмное крыло и сине-золотой пух в такие моменты. Когда у него было на это право, напрягать воображение не требовалось. А потом он уже не смел. И сейчас тоже. Кого бы из них, оставшихся, Асбе спрятала бы под крылом в эту ночь? «Я не осуждаю способы, которыми вы выживаете, но и не одобряю». Она бы не одобрила ни второй раунд, ни третий. Ты погибла из-за меня, мысленно сказал ей Иван. Теперь из-за меня погиб Марти. Он бы не погиб из-за меня, если бы я сбежал. Ты бы не погибла из-за меня, если бы я не стал планировать побег. Но если бы я снова оказался сейчас на той пустоши, если бы снова рука Тилла выскользнула из моей, если бы я снова обернулся и увидел бы его спину — я бы снова вернулся за ним. Почему-то этот эпизод вспыхнул перед его внутренним взором, когда он пел свой раунд. Он был готов. Знал, сколько воздуха требуется на каждую строчку. Точное расстояние до микрофона на тихих и громких моментах. Помнил и легко воспроизводил всю вокальную механику. Но в какой-то момент он вдруг понял, что ничего больше не контролирует. Как будто вибрация собственного голоса вошла в резонанс с какой-то плотиной в его груди, за которой хранилась вся его печаль, каждая непролитая слеза, и та дала трещину, выпуская на волю то, что было тщательно скрыто от всех. Он начисто забыл о существовании Марти со второй половины песни и до самого финала, захваченный бушеванием внутреннего чёрного океана. Теперь над ним не было тёмного крыла и сине-золотого пуха, но была фантомная тяжесть головы на коленях, липкое тепло с металлическим запахом. Это было так странно. Знать чьё-то тело и видеть его умирающим. Здесь ты, в отличие от остальных, чувствителен, вот так тебе неприятно, вот так — ты начинаешь стесняться, даже если уже добрых минут пятнадцать лениво перекатываешься под чужими руками по сброшенной одежде, как разомлевшая на солнце кошка. Марти уже неделю как превратился в пепел и не мог ничего этого чувствовать. А Иван по-прежнему ощущал коленом его затылок и тепло его крови. В память против воли просочилась строчка — «ничего в запасе, чтобы позубоскалить над собственной беззубостью?» Иван плотнее сжал веки, пытаясь изгнать из головы продолжение. Стало ещё хуже. Не стоило ничего цитировать над галлюцинирующим Лукой, надо было просто уйти, а теперь и эта плотина угрожала прорваться. — Действительно не стоило, — прорезал тишину комнаты хрипловатый голос. — Кем ты себя возомнил? Иван промолчал. Отчасти потому, что сонно удивился — раньше фантомная голова Марти себе такого не позволяла. Отчасти потому, что не мог разомкнуть губ. — Какая прекрасная форма сопротивления — взывать к человеческому в людях. Хёне стоило похитить тебя, ты настоящий бунтарь. Это очень поможет Тиллу на седьмом раунде. Решил быть добрым? Да ты ведь даже не знаешь, с какого краю за это дело браться, — продолжал голос. Кто-то коснулся его волос тонкими холодными пальцами, стал перебирать пряди, будто что-то вплетая в них. — Вот розмарин, для памяти, — пропел над ухом нежный голос Мизи, — молись, люби и помни. Вот маргаритка. А фиалок больше нет — они завяли все… Вот анемон, цветок твой в вечности. — Держись, не боли, — подхватил другой голос с холодной насмешкой. — Ты решил, что если моя доброта тебя спасла, то и твоя кому-нибудь поможет? Или дело вообще не в Луке, просто ты сам настолько цепляешься за жизнь? О да, ты готов отдать её, ты всё уже решил. Только не сейчас, попозже. А ты будешь держать и меня вот так же? Посчитаешь мне до ста или спрячешься за чьими-нибудь красивыми словами, как ты обычно делаешь? Иван рывком сел на кровати, застыл, глядя сверху вниз в глаза Тилла, в широко распахнутые невидящие глаза Тилла, лежащего у него на коленях с кровавой дырой в шее. Проснулся только несколько секунд спустя, сам себя разбудил каким-то странным, сдавленным мучительным стоном сквозь сжатые губы. Поднялся и сел на кровати, уже по-настоящему. Долго пытался отдышаться, закрыв лицо дрожащей ладонью. Часы на прикроватной тумбочке показывали пять. Вставать нужно было уже через полчаса.