Гриффиндорский кошмар на Малфой-стрит

      Идея пришла к Драко в состоянии между сном и яростью. Если Грейнджер хочет интеграции через деятельность — он даст ей деятельность. Такую, от которой у неё поедет крыша.       Он явился на заседание Клуба защиты прав домашних эльфов ровно за пять минут до начала. В руках он держал не самодельный плакат, а стопку аккуратно перепечатанных пергаментов. Его появление вызвало лёгкий шок. Какой-то эльф, руководивший собранием, чуть не уронил поднос с печеньем.       Гермиона сидела в первом ряду. Её взгляд, встретившись с его, выразил лишь мгновенное удивление, сменившееся привычной настороженностью.       — Драко Малфой, — объявил эльф дрожащим голосом. — Желает выступить.       Драко прошёл в центр комнаты, откашлялся. Он не улыбался. Его лицо было маской деловой серьёзности.       — Уважаемые эльфы и… сочувствующие, — он начал, и его голос, ровный и холодный, заставил всех замолчать. — Я изучил устав вашей организации. И позволю себе заметить — вы мыслите слишком мелко.       В зале повисло ошеломлённое молчание. Гермиона нахмурилась.       — Вы боретесь за носки. За право не быть избитыми. Это… трогательно. И абсолютно неэффективно, — он сделал паузу, дав словам впитаться. — Вы — не слуги. Вы — древняя магическая раса, чьи способности к телепортации и магии дома превосходят возможности большинства волшебников. Вы — ключевой, неиспользуемый ресурс магической Британии.       Он поднял свои пергаменты.       — Я подготовил проект реформы. Вместо просьб о свободе — мы предлагаем договор. Эльфы заключают контракты с магическими семьями не на условиях служения, а на условиях управления. Вы отвечаете за безопасность поместий, за телепортационную логистику, за стабильность магических ядер. Взамен — не только зарплата, но и доля в прибыли. И место в совете управляющих.       Он посмотрел прямо на Гермиону.       — Мы меняем парадигму. Вместо того чтобы просить «не бить», мы предлагаем стать незаменимыми. Нельзя ударить партнёра, от которого зависит благосостояние твоего рода. Это плохо для бизнеса.       В зале взорвался гвалт. Эльфы переглядывались с широко раскрытыми глазами. Несколько гриффиндорцев что-то возмущённо кричали. Но Драко видел — в глазах некоторых эльфов, особенно самых старых, загорелся незнакомый огонь. Не благодарности. Интереса. Расчёта.       Гермиона встала. Её лицо было бледным.       — Это цинично! Ты превращаешь их борьбу за достоинство в коммерческий проект!       — Нет, — парировал он, всё так же спокойно. — Я даю им реальную силу вместо твоих воздушных замков из пряжи и добрых намерений. Ты хочешь, чтобы их жалели. Я предлагаю, чтобы их уважали. Или ты считаешь, что уважение нельзя измерить в галеонах? Оно, по-твоему, живёт в сердечках, нарисованных на плакатах?       Она застыла с открытым ртом. Он видел, как в её глазах идёт борьба. Возмущение сталкивалось с ледяной логикой. Её моральный компас трещал по швам.       — Ты… ты не понимаешь сути… — попыталась она, но голос её сдал.       — Я понимаю, что суть всегда упирается в силу, Грейнджер. Всегда. Ты можешь называть это цинизмом. Я называю это реализмом. Твой метод — это просить. Мой — предлагать сделку. Решай, что эффективнее.       Он не стал дожидаться её ответа. Слегка кивнул ошеломлённому эльфу и вышел из комнаты, оставив за собой взрыв споров.       Она нагнала его в коридоре через десять минут. Без свиты. Без планов. Её глаза горели.       — Доволен? — её голос дрожал от сдержанной ярости. — Ты пришёл и осквернил…       — Я пришёл и внёс конструктивное предложение! — оборвал он её, резко развернувшись. — Ты же хотела, чтобы я участвовал? Участвую! По-своему. Проблема в том, что мой способ работает. А твой — нет. И это бесит тебя больше всего.       — Это аморально!       — Это практично! — он шагнул к ней, заставляя отступить к стене. — Мир не делится на чёрное и белое, на добро и зло! Он делится на эффективное и неэффективное. Ты пытаешься латать дыры в тонущем корабле пряжей. Я предлагаю построить новый корабль. И да, он будет пахнуть деньгами и цинизмом. Зато он будет плавать!       Они стояли так, почти касаясь друг друга, тяжело дыша. Гнев был общим. Но под ним Драко чувствовал нечто иное. Не неприятие. Ошеломление. Она смотрела на него, как на сложную головоломку, которую она наконец-то начала разгадывать.       — Чего ты хочешь, Малфой? — наконец выдохнула она, и в её голосе прозвучала не злоба, а усталость. — Серьёзно. Чего ты добиваешься всем этим?       — Я хочу, чтобы ты перестала притворяться, — сказал он тише, его взгляд скользнул по её лицу. — Что мир можно починить, если правильно попросить. Он сломан. Давай жить в сломанном. Строить из обломков что-то новое. А не делать вид, что мы всё ещё в том самом, целом кукольном домике.       Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошел в сторону гостинной Слизерина, оставив её одну в полумраке коридора. Он не саботировал её план. Он предложил ей свой. И впервые за всё время у него появилось чувство, что она его если не услышала, то… учуяла.

***

      Он отошёл всего на несколько шагов, когда её голос, тихий, но отточенный, как лезвие, настиг его спину.       — Строить из обломков?       Драко остановился, но не обернулся.       — Ты называешь это строительством? — она сделала шаг вперёд. Её шёпот был идеально слышен в пустом коридоре. — Разрушить единственное место, где к ним относились не как к говорящему инвентарю? Посеять в них сомнения, разжечь алчность, которую столетия рабства не смогли вытравить до конца? Ты не строитель, Малфой. Ты поджигатель.       Теперь он повернулся. Она стояла, уперев руки в боки, вся — сплошное напряжение. Но не то, что было раньше. Не праведный гнев. Нечто более личное. Более опасное.       — И что? — он развёл руками. — Лучше пусть остаются в своём уютном рабстве с чаепитиями и вязанием? Ты предпочитаешь, чтобы они были милыми и несчастными, чем сильными и циничными? Потому что так тебе проще их любить? Любовь к слабым — это дешёвая добродетель, Грейнджер.       — Не смей, — её голос дрогнул, но не от слёз. От сдерживаемой ярости. — Не смей говорить мне о любви. Ты, который не знает, что это такое. Ты, который всё измеряет в галеонах и выгоде. Твоя «сила» — это просто другая форма рабства. Рабства у собственной жадности.       — А твоя «любовь» — это рабство у собственного тщеславия! — парировал он, шагая к ней. Расстояние между ними снова сократилось до сантиметров. — Тебе нравится быть их спасительницей! Золушкой, которая пришла и всех осчастливила! А я предлагаю им спасти себя самим, и тебе это не нравится, потому что тогда ты становишься не нужна!       Они стояли нос к носу, дыхание спёрто, груди вздымались. Запах её — уже не только книги и кофе, а что-то острое, животное, пот и гнев — ударил ему в голову. И он понял, что это та самая трещина. Тот самый слом.       — Ты хочешь сломать не только их, — прошептала она, и её глаза сузились. В них плясали демоны, которых он раньше не видел. Демоны, знавшие толк не только в заклинаниях. — Ты хочешь сломать меня. Доказать, что все мои идеалы — дерьмо. Что я наивная дура.       — Может, и хочу, — его губы искривились в ухмылке. Он наклонился так близко, что их губы почти соприкоснулись. — А ты что? Боишься, что у меня получится? Боишься, что под всем этим… — его взгляд скользнул по её лицу, по сжатым губам, по гневному румянцу на щеках, — …под всем этим правильным фасадом, скрывается кто-то, кто понимает меня? Кто сам хочет всё разломать к хуям?       Она не отпрянула. Наоборот. Её рука молниеносно взметнулась и вцепилась в складки его мантии на груди, притягивая его ещё ближе.       — Знаешь что, Малфой? — её шёпот был обжигающим, как огненное виски. — Может, я уже сломана. И знаешь, когда это началось? Не в Министерстве. Не в бою. А тогда, на шестом году, когда ты стоял с таким потерянно-ебанным выражением лица, что мне… — она закусила губу, словно не веря, что говорит это вслух, — …что мне вдруг захотелось не ударить тебя. А спросить, что, блять, с тобой не так.       Он застыл. Это было неожиданнее любого заклинания. Гораздо больнее.       — Врёшь, — выдохнул он, но в его голосе не было уверенности.       — Проверь, — она дёрнула его за мантию, и их лбы столкнулись. — Ты же любишь проверки. Собирать данные. Вот тебе данные, сволочь. Я не пытаюсь тебя исправить. Я с третьего курса пытаюсь понять, как такая мерзкая, ядовитая тварь может быть… чертовски интересной. И да, — её глаза сверкнули, — иногда мне хочется не сломать тебя. А разломать. На части. Чтобы посмотреть, что внутри. И если для этого придётся сломать пару кроватей или шкафов… — она отпустила его и отступила на шаг, её грудь вздымалась, — …то я готова начать с этого.       Она развернулась и пошла прочь. На этот раз это был не уход. Это был вызов. Брошенный на растерзание.       Драко стоял, опёршись о стену, и пытался перевести дух. В ушах звенело. Весь его цинизм, вся ярость куда-то испарились, оставив лишь оглушительный гул. Она не просто ответила. Она перевела игру на совершенно другой уровень. Тот, где правила писались не в министерских циркулярах, а в законах биологии и чистого, неприкрытого желания.       «Иногда мне хочется не сломать тебя. А разломать. На части. Чтобы посмотреть, что внутри».       Блядь. Похоже, его саботаж сработал куда лучше, чем он мог представить. Он хотел взорвать её планы. А она… она просто предложила начать с кровати.