Кровь на чёрном снегу

Июль 1943 года. Загородная дача. Воздух в гостиной был густым и неподвижным. Между ними лежала та ночь — невысказанная, но ощутимая, как шрам после ожога. Они избегали встречь взглядами, разговоры свелись к необходимым формальностям. Но напряжение было иного рода — не враждебное, а тревожное, полное невысказанных вопросов. Владимир принёс карту. Он расстелил её на столе, прижав края книгами. — Курская дуга, — ткнул он пальцем в изгиб фронта. — Здесь сейчас решается всё. Фридрих молча смотрел на условные знаки, на стрелы наступления и обороны. Это была абстракция, за которой стояли тысячи жизней. Его жизней когда-то. Теперь он был лишь зрителем. — Твои «тигры» горят, — голос Владимира был лишён торжества. Он констатировал факт. — Как и наши «тридцатьчетвёрки». Горит всё. — Тактика, — через силу произнёс Фридрих. — Мы всегда делали ставку на качество. Вы — на количество. — Качество? — Владимир резко повернулся к нему. В его глазах вспыхнул знакомый огонь. — Качество против мужества? Ты действительно до сих пор в это веришь? Твои «качественные» солдаты замерзали под Москвой. А мои «количественные» — выстояли. — Не смей говорить о моих солдатах! — Фридрих вскочил, его лицо исказила старая ярость. — Ты, который прячет меня здесь, как свой грязный секрет! Ты, который боится даже самому себе признаться, зачем я ему нужен! Они стояли друг напротив друга, грудь в грудь, снова два врага. Но что-то сломалось. Старая ненависть уже не имела прежней силы. Она была бутафорской, напускной. — Признайся! — кричал Фридрих, его дыхание обжигало лицо Владимира. — Признайся, что ты так же одинок, как и я! Что кроме меня, тебе не с кем говорить! Не с кем вспомнить тот проклятый ужин в Кремле! Не с кем делить этот кошмар! Владимир не отступил. Он схватил Фридриха за предплечья, не для того чтобы ударить, а чтобы удержать. Чтобы остановить этот взрыв. — Да! — его голос прозвучал как выстрел. — Да, блять! Ты нужен мне! Ты единственный, кто понимает! Кто знает цену! Кто видел ту же бездну! Доволен? Они тяжело дышали, всё ещё сцепившись. Глаза в глаза. И в этом взгляде не было победы. Было падение. Падение последней стены. Фридрих первым разжал хватку. Его руки опустились. — Что же мы за монстры, Ульянов? — прошептал он. — Наши народы убивают друг друга. А мы... мы здесь... — Мы здесь, — перебил Владимир, его голос сорвался. — Потому что мы и есть самые главные монстры. Мы начали это. И мы должны это закончить. — Как? — в голосе Фридриха слышалась горькая насмешка. — Любовью? Владимир отступил на шаг. Его лицо стало маской. — Нет. Памятью. Он повернулся и ушёл, оставив Фридриха одного перед картой, где решалась судьба мира, который они больше не контролировали. Фридрих медленно опустился на стул. Дрожащей рукой он провёл по лицу. Он ждал облегчения после ссоры, но его не было. Была лишь пустота и страшная, неотвратимая ясность. Они не могли быть врагами. Они не могли быть друзьями. Они не могли быть любовниками. Они были друг для друга живым напоминанием о самой страшной ошибке их жизни. И в этом была своя, извращённая, невыносимая правда.