Кровь на чёрном снегу

Август 1945 года. Та же дача. Война закончилась. По всему миру ликовали, но здесь, в загородном доме, царила тишина. Она была тяжелее любого грома. Фридрих стоял у того же окна, глядя на золотящийся осенний лес. Он знал, что это его последняя осень. Дверь открылась. Владимир вошел без стука. Он выглядел постаревшим на десятилетия. В руках он держал две простые стеклянные рюмки и бутылку русской водки. — Сегодня особый день, — хрипло сказал он, ставя всё на стол. — Капитуляция Японии. Война окончена. Фридрих медленно обернулся. На его лице не было ни радости, ни печали. Лишь странное спокойствие. — Поздравляю с победой, — тихо произнес он. — Не поздравляй, — Владимир налил две рюмки до краев. — Это не победа. Это конец бойни. Они выпили молча, залпом. Огонь алкоголя обжёг горло, но не смог разогнать холод в груди. — Меня переводят, — сказал Фридрих, глядя в пустую рюмку. — В Сибирь. Официально — как военнопленного. Владимир кивнул, не глядя на него. — Я знаю. Я подписал приказ. Наступила тяжёлая пауза. Они оба понимали, что это конец. Конец их странному, болезненному перемирию. — Я мог бы... — начал Владимир, но замолчал. — Нет, — мягко прервал его Фридрих. — Не мог бы. Мы оба исчерпали лимит чудес. Ты сохранил мне жизнь. Дал... это время. Большего не может позволить себе никто. Он подошёл ближе. Впервые за все эти годы он протянул руку и коснулся лица Владимира. Пальцы его были холодными, но касание было нежным. — Спасибо, — прошептал Фридрих. — За всё. Даже за ту ночь с грозой. Владимир закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. По его лицу скатилась единственная слеза — безмолвная, горькая. — Я ненавидел тебя так сильно, что это стало похоже на любовь, — тихо сказал Владимир. — А я любил тебя так, как можно любить свою самую страшную ошибку, — ответил Фридрих. Они стояли так несколько вечных мгновений — два старых врага, нашедших друг в друге единственное утешение и единственное напоминание обо всех ужасах, которые они сотворили. Потом Фридрих отошел, взял свою походную сумку — ту самую, что была с ним ещё в Сталинграде. — Прощай, Владимир. — Прощай, Фридрих. Дверь закрылась. Владимир остался один в тихой комнате. Он подошёл к окну и смотрел, как одинокая фигура удаляется по лесной тропе, растворяясь в золотом осеннем свете. Он не плакал. Он просто стоял и смотрел, пока тень от дома не стала такой же длинной, как их общая память. Они больше никогда не виделись. Но каждый год в августе, когда листья начинали желтеть, Владимир Ульянов приходил в эту комнату, ставил на стол две рюмки и молча пил за того, кто был ему врагом, судьбой и самой пронзительной болью в жизни. И в тишине ему чудился далёкий смех — то ли из прошлого, то ли из того берлинского кабинета, где когда-то началась их общая трагедия.