Обсидиановое сердце

Когда хлопок трансгрессии стих, Гермиона ещё долго стояла на месте, прижимая ладонь к груди, будто пыталась унять сердце, стучавшее так громко, что казалось — его услышит весь лес. Ветер с моря пробегал сквозь деревья, холодный и влажный, но ей было не до холода. Она впервые призналась себе: в ней что-то меняется. Опасно меняется. Она медленно вернулась к чарам защиты, прошла сквозь них и тихо вошла в палатку. Гарри уже давно спал, уткнувшись лицом в подушку. Гермиона сняла куртку, повесила её на спинку стула и легла в кровать. «Что же со мной происходит…» — пронеслось у неё в голове. Перед глазами всплыла картина: Драко, смотрящий на неё тем взглядом — тяжёлым, пронизывающим, будто он видел больше, чем она сама готова была признать. Всплыли воспоминания — те две недели в июле, когда он учил её окклюменции, а она показывала ему магловские фильмы, спорила с ним о пустяках и смеялась над его наивными вопросами. Тогда она списывала всё на обстоятельства, на странный союз, вынужденный и временный. Но теперь… теперь это было совсем другое. Она сжала пальцами одеяло, пытаясь хоть немного прояснить мысли. Рон… — тут же всплыло имя, резкое, как упрёк. Она ведь должна была любить Рона. Это было правильно, ожидаемо, привычно. Он был рядом все эти годы, всегда. Но она уже не помнила, что чувствовала к Рону. Эти чувства будто давно выцвели. Гермиона свернулась калачиком, зажмурилась — но вместо сна приходил только тот же страх и чувство вины, густое, как дым. «Нет, это пройдёт. Это должно пройти. Я не могу так…» — убеждала она себя. Но чем сильнее она пыталась оттолкнуть эти мысли, тем ярче вставал перед ней образ Драко — с его тихим «мне тоже…» и тем, как он еле заметно коснулся её руки. И Гермиона поняла, что боится не Волан-де-Морта, не пожирателей, не даже самой смерти. Больше всего она боялась признать самой себе, что уже переступила черту. На следующий день Гермиона проснулась позже обычного, бледный свет уже пробивался сквозь полог палатки. Она перевернулась и сразу заметила — Гарри сидел неподвижно на стуле, держа что-то в руках, и смотрел прямо на неё. На мгновение её охватил холод — будто он всё знал. Будто он мог прочитать её мысли так же ясно, как она сама осознавала их ночью. — Гарри, что-то случилось? — голос предательски дрогнул, но она поспешила прикрыть это привычной деловитостью. Он вздрогнул, словно вырванный из глубокого раздумья. — Ой, прости, Гермиона... Я просто задумался. — Ты так смотрел на меня... — она села и поправила волосы, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Я подумала, что что-то произошло. Гарри улыбнулся устало, почти виновато. — Да нет... просто думаю, куда нам отправиться сегодня. Может в... — Нет, Гарри, — перебила она, уже угадав, что он хочет предложить. — Я знаю, о чём ты. Но там может быть опасно. — Но мы могли бы хотя бы проверить... — начал он, но в его голосе слышалось больше просьбы, чем упрямства. — Гарри, я понимаю твои чувства, — мягко сказала Гермиона, вставая. — Но давай подумаем ещё раз. Мы не можем рисковать без плана. Он сдержанно кивнул, но в глазах всё равно блеснуло отчаяние. Чтобы заглушить его, Гарри вдруг произнёс: — Я приготовил завтрак, пока ты спала. Был в деревне, набрал яиц и немного бекона. Гермиона удивлённо раскрыла глаза. В животе предательски заурчало. — Гарри... спасибо. — Она подошла к столу и, не думая, положила ладонь ему на плечо. — Мы справимся. Всё будет хорошо. Он чуть заметно улыбнулся, словно её слова хоть на миг отогрели его тревогу. Гарри поднялся, порылся в мешочке из ишачьей кожи и достал потрёпанный клочок пергамента — Карту Мародёров — и уставился в неё, будто пытался силой воли вытянуть из неё больше, чем она могла показать. Гермиона сжала пальцы, глядя на него. Она знала: каждое утро он открывает её, чтобы убедиться, что с Джинни и остальными всё в порядке, что они ещё живы. От этого в груди у неё кольнуло чувство боли и нежности — за Гарри. День тянулся мучительно медленно. Гермиона уже перевела с рун все сказки Барда Бидля, перечитывала их снова и снова, хотя знала каждую строчку почти наизусть. Она искала в них хоть какую-то зацепку, тайный намёк, подсказку, — но всё казалось простыми детскими историями. Когда наступила ночь и Гарри, лежа на койке в палатке, уставился в потолок, его голос нарушил тягучее молчание: — Я всё же думаю, что Сам-Знаешь-Кто спрятал крестраж в Хогвартсе. Гермиона вздрогнула от его слов и подняла голову. — Может и так… но как нам туда попасть? Ты же понимаешь, Гарри, просто так в школу незамеченными мы не проникнем. Гарри шумно вздохнул. — Я всё думаю, где именно он мог его спрятать, и никак не могу представить. Может, в подземельях Слизерина? Как ты думаешь? — Ты сам говорил, — напомнила Гермиона, — что когда он приходил устраиваться преподавать и Дамблдор отказал, он в замке пробыл недолго. — Значит, у него было мало времени… — Гарри нахмурился. — Но всё равно мог что-то успеть. — А в подземелья Слизерина просто так не попасть незамеченным. — Гермиона качнула головой. — Ему нужно было действовать быстро и незаметно. — Может, он подготовил всё заранее, — пробормотал Гарри, и вдруг резко сел, глаза его блеснули. — Что случилось? — настороженно спросила Гермиона. — А если это Выручай-комната? — голос Гарри прозвучал возбуждённо. — Там ведь можно спрятать что угодно. Никто никогда не найдёт… Гермиона открыла рот, но запнулась. Мысль Гарри казалась пугающе логичной. — Но, Гарри… ты думаешь, он знал о ней? — Конечно знал, — ответил тот горячо. — Как он мог не знать? Гермиона тихо выдохнула. — Нам нужно подумать… прежде чем бросаться туда. — Нам нужно попасть в Хогвартс, — упрямо повторил Гарри и снова опустился на кровать. Он перевернулся на бок, отвернувшись, и только тихо добавил: — Завтра подумаем над этим. Спокойной ночи, Гермиона. — Спокойной ночи, Гарри, — отозвалась она. Она ещё долго сидела в полумраке палатки, вглядываясь в тёмные складки полога. Мысли о Хогвартсе теснились в голове, смешиваясь с тревогой за Рона… и теми запретными чувствами, что всё чаще вспыхивали, когда она думала о Драко. Когда Гарри наконец заснул, дыхание его стало ровным и тихим, Гермиона осторожно натянула куртку, проскользнула к выходу и, стараясь не шуметь, выбралась из палатки. За пределами чар ночной воздух ударил холодом, пахло морской солью и сыростью. Она дрожащими пальцами достала из кармана монетку и несколько минут вертела её в ладони, не решаясь. Мысль вызвать Драко казалась безумной, но странное, гнетущее чувство не отпускало её. В конце концов она повернула ребро вправо. Через секунду раздался тихий хлопок, и прямо перед ней, на фоне серых скал, возник Драко — в длинном чёрном пальто и шарфе. — П-привет… — выдохнула Гермиона, ощущая, как сердце бешено бьётся. — Привет, Грейнджер, — ответил он спокойно, только взгляд выдавал скрытую усталость. — Вы… вы всё ещё здесь поблизости? — Драко оглядел тёмный берег, ветер растрепал его волосы. — Да. Сегодня решили остаться тут. Завтра — другое место, — торопливо пояснила Гермиона. Он подошёл к кривой скамье, оставленной ими накануне, и сел, будто дома. Гермиона опустилась рядом, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Что нового? — осторожно спросила она. — Всё то же, — пожал плечами Драко. — Сегодня был в Министерстве. Слушал очередную чепуху на собрании. — Странно… ведь писали, что школа теперь обязательна. Почему тебя он не заставили вернуться? — Я уже говорил, — сухо ответил он. Гермиона закусила губу, набираясь смелости. — Драко, у меня вопрос. Что теперь в Хогвартсе? Много ли охраны? Он резко повернул голову и всмотрелся в неё, его серые глаза блеснули недоверием. — Не говори, что вам нужно в Хогвартс? Гермиона опустила глаза. — Ну… да. Драко тихо выругался, но сдержался. — Там защитные чары, включая весь Хогсмид. Стоит вам только появиться — сигнал сработает. Введён комендантский час. Любого, кто окажется не там и не тогда, сразу ловят. Пожирателей — несколько дюжин. — А если… связаться с Хагридом? Он мог бы нас провести… — Хагрид? — Драко усмехнулся безрадостно. — Не смеши меня, Грейнджер. Вам туда никак не попасть незамеченными. Все ходы перекрыты. — А в сам Хогсмид? Можно ли трансгрессировать? — Можно, — признал он. — Но сигнал сработает. И тогда вам конец. Гермиона кивнула, чувствуя, как холод внутри сковывает сильнее ветра. — Понятно… — Может, скажешь, зачем вам туда? — Драко наклонился чуть ближе, голос его звучал ровно, но в глазах мелькало напряжение. — Я сам попробую узнать, помочь. Гермиона молчала. Слова застревали в горле: всё, что она могла сказать, показалось бы предательством. — Я не могу тебе сказать, — прошептала она наконец. — Грейнджер… — Драко нахмурился, и впервые в его голосе прозвучало отчаяние. — Я не смогу вам помочь, если ты не расскажешь. Гермиона крепче сжала монетку в кармане и отвернулась. — Прости. Но не могу. Между ними повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только шумом волн, и Гермиона впервые ясно почувствовала: чем дальше, тем опаснее становится их связь. — Я так понимаю, за столько месяцев у вас нет ни плана, ни идей, вы даже не знаете, что ищете и где это искать, — голос Драко прозвучал глухо, но в конце сорвался. — Гермиона… — он запнулся, будто сам удивился, что вновь назвал её по имени. — Вы не понимаете… Ты сама говорила — это может занять годы. Но через год уже всё будет кончено. Его система заработает, вы проиграете. Орден уже проиграл. Они прячутся, не высовываясь. Мы делаем, что хотим. У нас власть. Слова «мы» и «у нас» больно ударили по ней. Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё сжалось; пальцы на коленях сами собой сжались в кулаки, она встала и повернулась к нему. — «Мы»? «У нас»? — голос её дрогнул, но становился всё громче, с каждым словом — резче. — Ты так уже заговорил? Может, ты хочешь сдаться? Принять их сторону? Ведь ты теперь на хорошем счету у Тёмного Лорда, ведь так? Тебе и твоим родителям ничего не угрожает. Она говорила быстро, захлёбываясь словами, будто выбрасывала наружу всё, что копилось неделями. — Да, мы не знаем, что ищем и где нам искать. Дамблдор ничего нам не оставил. Я часами сижу над этими проклятыми сказками, пытаюсь понять, что он имел в виду! Мы голодаем! Прячемся по жутким местам, вдали от цивилизации, и не знаем, что там происходит! Мы не знаем, что с нашими друзьями, с близкими… Голос Гермионы надломился, и она резко вдохнула, пытаясь сдержать дрожь. — И… и… — она осеклась, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. — Зачем ты тут? Зачем разговариваешь со мной? Получается, ты тоже теперь… предатель крови. Последние слова она выдохнула едва слышно, но они повисли между ними тяжёлой, вязкой тишиной. Драко застыл, его лицо было в полумраке, и только слабый свет луны выхватывал из него отдельные черты — сжатую челюсть, тонкую линию губ, взгляд, который не был ни злым, ни холодным. Гермиона не знала, чего больше боится: его ответа — или того, что он промолчит. — Так вот почему ты не рассказываешь мне, да? — голос Драко сорвался, стал низким, хриплым, почти незнакомым. Он медленно поднялся и сделал шаг вперёд, и Гермиона невольно отступила. — Ты думаешь, я узнаю и сразу помешаю вам? Думаешь, мне нравится этот мир, да? Думаешь, мне хочется жить в нём? Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и продолжил, не давая ей вставить ни слова: — Ты представить не можешь, с чем мне приходится сталкиваться! — слова вылетали из него рывками, будто с каждым он избавлялся от какой-то занозы. — Что мне приходится делать, чтобы, чёрт возьми, просто выжить! Ты думаешь, мне всё это нужно?! Он резко вскинул голову. Лунный свет выхватил его глаза — серые, потемневшие, будто затянутые грозой. — Моя мать в ужасе от того, каким я стал! — голос дрогнул, но он не остановился. — А мне приходится так делать. Приходится играть эту чёртову роль. Когда на моих глазах мучают людей… когда мне приходится их мучить, чтобы не выдать себя. Ни свою дрожь. Ни сомнения. Он резко выдохнул, будто сам задыхался от того, что говорил. — Быть чёртовым убийцей, жить среди психопатов, которые получают от этого удовольствие! — каждое слово он будто вырезал ножом. — Думаешь, я этого хотел? Думаешь, я выбрал это?! Гермиона стояла, прижав руки к груди, и не знала, куда деть взгляд. Он говорил это не обвиняя её — а будто наконец позволял вырваться наружу тому, что гнилo в нём все эти месяцы. — Предатель крови... — голос Драко дрогнул, и он словно выстреливал каждое слово. — Да я стал им ещё там, в том чёртовом шкафу, когда всё тебе рассказал. Когда решил довериться Дамблдору — по твоей просьбе. Когда разговаривал с тобой на астрономической башне не как с маглорожденной, как меня учили всю жизнь, а как с равной. Когда жил с тобой те две недели, когда смотрел эти нелепые магловские фильмы… когда ел еду, приготовленную твоими руками… когда… Он оборвался, но в его глазах вспыхнуло то, чего Гермиона боялась и ждала одновременно. Сердце её сжалось так сильно, что стало трудно дышать, внутри всё кричало, что нельзя, что это ошибка, предательство, — но ноги сами понесли её вперёд. Она и не заметила, как оказалась рядом. Ещё миг — и её губы коснулись его, горячие, отчаянные, будто вырванные из самой войны. Всё исчезло: Рон, Гарри, долг. Остался только он — опасная, запретная близость. Драко застыл, словно боролся с желанием оттолкнуть её… или ответить. Гермиона уже понимала, что переходит черту — но остановиться было невозможно. Его губы оставались неподвижными, только дыхание сбилось, будто он не верил в происходящее. Но Гермиона не отстранялась — напротив, с отчаянной решимостью прижималась к нему, словно в этом поцелуе искала ответ на всё: на бессонные ночи, на голод, на бесконечный страх и боль. И вдруг он дрогнул. Руки его сначала сжались в кулаки, ногти впились в ладони так сильно, что почти порезали кожу. Внезапно что-то в нём сломалось, и он притянул её к себе — резко, жадно. Поцелуй стал тяжёлым, горьким, полным вины и отчаяния. Гермиона задохнулась, но не отпрянула. Слёзы текли сами. Всё, что они скрывали, вырвалось наружу — боль, страх, надежда — сплетаясь в один жест. — Почему, — выдохнула она, отрываясь лишь на секунду, её голос дрожал, — почему это должно быть так неправильно? — Потому что всё в этой чёртовой жизни неправильно, — хрипло ответил он, снова прижимаясь к её губам. — Потому что мы не имеем права, но я не могу больше делать вид… Он поцеловал её вновь, и Гермиона впервые за долгие месяцы позволила себе перестать думать. Мир рушился вокруг, и завтра снова придётся прятаться, лгать, бороться — но сейчас, в эту секунду, они оба нашли единственный островок спасения. Она знала — это опасно. Знала, что этим поцелуем рушит всё. Но в сердце не было места сомнению. Только эта близость, только он. И Драко, впервые позволив себе опустить маску, сжимал её так, словно тоже понимал: всё, что у них есть — это эта украденная у войны минута. Его дыхание смешалось с её дыханием, и от этого у неё закружилась голова. Она ощущала вкус его губ — горький, терпкий, будто в нём было слишком много боли и усталости, и вместе с тем — что-то странно знакомое, родное. Она прижалась сильнее — не от желания, а от тоски, от вечной попытки хоть на миг перестать быть сильной. «Зачем?.. — пронеслось у неё в голове, но тело не слушалось. — Зачем я это делаю…?» Но чем дольше их губы сливались, тем яснее становилось: именно он. Его запах, его прикосновение, эта запретная близость — всё это опьяняло. Внутри что-то обрушилось, и она падала в эту бездну, не пытаясь остановиться. Её пальцы сами собой сжались в его пальто, словно она боялась, что если отпустит — то исчезнет и он, и этот миг. Она чувствовала, как его дыхание обжигает её щёки, как он тянет её к себе, всё ближе, глубже, не давая отступить. Их зубы на миг столкнулись, и Гермиона судорожно вдохнула его имя, но Драко только сильнее прижал её. Его ладонь скользнула по её спине и Гермиона ощутила, что у неё подкашиваются ноги. Этот поцелуй был не о нежности. Он был о том, что они оба больше не могли держать глубоко в себе и то, что слишком долго разъедало изнутри. Они оторвались друг от друга резко, как будто оба одновременно осознали, что только что сделали. Дыхание вырывалось рваными, горячими глотками, и между ними дрожал воздух, тяжёлый от того, что нельзя было произнести вслух. Гермиона смотрела на него широко раскрытыми глазами — испуганная, красная, со спутанными волосами, и чувствовала, как сердце бьётся так, что больно. Её губы ещё горели от его поцелуя, и она не могла заставить себя поверить, что это произошло на самом деле. Драко смотрел так, словно не узнавал её, словно впервые видел не «Грейнджер», а человека, которого он не в силах ненавидеть. Его руки всё ещё дрожали — он не знал, отпустить ли её, или снова схватить и больше никогда не отпускать. — Мы... — выдохнула Гермиона, и осеклась. — Мы не должны были… — Да, — глухо сказал он, но глаза его не отпускали её лица, и голос звучал так, будто сам себе лгал. — Не должны. — он осторожно опустил руки и они оба отступили. Тишина навалилась так тяжело, что казалось — ещё секунда, и они снова шагнут друг к другу. Гермиона в панике прижала руки к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Она ощущала на губах вкус его дыхания, в памяти вспыхнуло, как он держал её — крепко, так, будто она была единственным, что удерживает его самого от падения в пропасть. Она хотела сказать что-то, вернуть себе холодный разум, но язык не повиновался. — Гермиона... — произнёс он её имя тихо, почти с отчаянием. Она вздрогнула, потому что в этом звуке было слишком много всего: признание, просьба, и та самая боль, от которой у неё защипало в глазах. — Нам... нельзя, — прошептала она, и едва не сорвалась на рыдание. Они снова замолчали. Ветер рвал сухие ветви над их головами, волны били в скалы. И в этом звуке природы казалось — сама ночь слышала их тайну. Драко сжал кулаки, резко отстранился на шаг, будто заставил себя. В его лице застыла жесткая маска, но глаза всё ещё выдавали то, чего он не хотел показывать. — Завтра... я приду. — сказал он резко, и почти сорвался на шёпот. — Если ты позовёшь. И прежде чем она успела что-то ответить, он исчез с хлопком, оставив её одну. Гермиона медленно опустилась на скамью, обхватила себя руками, и только тогда слёзы прорвались окончательно. Её трясло. Она знала: случившееся изменило всё, и пути назад больше не будет.

***

На следующую ночь Гермиона снова вышла за пределы чар, дрожащими пальцами сжимая монету в кармане. Она долго колебалась, но желание увидеть его оказалось сильнее страха. Стоило повернуть ребро монеты, как раздался тихий хлопок, и он появился — высокий силуэт в плаще, лицо скрыто тенью. Они замерли. Несколько секунд лишь смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова. Всё, что нужно было сказать, горело в их взглядах. А потом — будто одновременно что-то внутри сорвалось — они шагнули навстречу и сжались в объятиях, губы нашли друг друга, и мир исчез. Гермиона тонула в этом поцелуе, как в долгожданном спасении. Его руки, крепко прижимавшие её к себе, были горячими и жадными, и от этого ей хотелось ещё ближе, ещё сильнее. Она чувствовала себя нужной, желанной, единственной — и это опьяняло. Каждое движение их губ, каждый резкий вдох напоминал о том, как страшно быть живым в это время, и как отчаянно они оба искали опоры друг в друге. В эти минуты не существовало войны. Не существовало Гарри, Рона, крестражей, страха, ни боли, ни смертей. Был только он, и она, два человека, которых сама судьба свела в этом тёмном, безжалостном мире. Она жаждала его. Жаждала забыться, раствориться в этом странном, опасном, запретном чувстве, которое с каждой встречей становилось сильнее. Драко тоже это понимал — она чувствовала, как дрожат его руки, как будто он борется сам с собой и всё же не может остановиться. Его поцелуи были неуверенными лишь вначале, а потом в них прорывалась сила, жадность, гнев и отчаяние, сплавленные во что-то новое, то, что Гермиону пугало и завораживало одновременно. Они оба знали: это не любовь, не романтика — это спасение. Это единственная трещина в реальности, где можно было выдохнуть и не думать, что завтра может стать последним днём. Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, Гермиона впервые позволила себе улыбнуться. — Я... ненавижу, что мне так хорошо с тобой, — прошептала она, едва касаясь его губ снова. Драко не ответил. Только закрыл глаза и снова прижал её к себе, будто знал: завтра всё вернётся на круги своя, но этой ночью им было позволено дышать вместе. Прошло две недели их тайных встреч, украденных у ночи. За это время страх и смятение почти исчезли, уступив место странному спокойствию, будто они нашли в этом своё собственное убежище. Под тёмными кронами леса они говорили обо всём подряд — о книгах, о фильмах, о смешных мелочах из магловской жизни, — и в эти часы будто переставал существовать весь тот ужас, что свирепствовал за пределами их маленького пространства. — Завтра я не смогу прийти, Гермиона, — тихо сказал Драко, поправляя прядь её волос, спавшую на лицо. — Почему? — спросила она, и в голосе её прозвучало непрошеное разочарование. — Завтра у нас встреча с представителями других чистокровных семей… элита общества. У Гринграссов рождественский бал. — Понятно, — она кивнула, пытаясь спрятать грусть. — Когда вернёшься? — Пока не знаю, — Драко опустил глаза, а затем снова взглянул на неё серьёзно. — Я дам знать, когда всё закончится. Он взял её за руку, и их пальцы сами переплелись. Они сидели рядом, глядя в густую темноту леса, и Гермиона чувствовала, как сердце трепещет от этого простого, тихого прикосновения. — Хочешь, я потом принесу вам еды? — вдруг сказал Драко. — Я уже подготовил магловские деньги. — Что? — Гермиона удивлённо вскинула голову. — Ты сам пойдёшь в супермаркет? — Да, — он слегка смутился. — Вроде ничего сложного… кроме этих дурацких корзинок. Гермиона неожиданно рассмеялась, звонко, искренне. — И тяжести пакетов, — подхватила она, смеясь сквозь улыбку. — Перестань, — он тоже усмехнулся, качнув головой. — Чем вы вообще питаетесь? — Когда как, — пожала плечами она. — Если удаётся успеть в магазин, берём немного, растягиваем на три дня… Иногда голодаем. — Тогда после бала я принесу вам нормальную еду, — твёрдо сказал он. — Правда? — глаза Гермионы засветились радостью так искренне, что у него защемило в груди. — Скажешь Поттеру, что идёшь в магазин. У нас будет время побыть вместе, а потом вернёшься с пакетом продуктов — и он ещё спасибо скажет. — Спасибо, Драко, — прошептала Гермиона и, легко коснулась губами его щеки. Он не шелохнулся, но она почувствовала, как его дыхание стало чуть глубже, а пальцы крепче сжали её руку.