Вечность.

Больше нет. В крови или в слезах – Джон лежит на ледяном полу, вжимаясь в этот холод, захлёбываясь во всём и ни в чём одновременно. Он молчит, но, возможно, неслышно шепчет что-то. А, возможно, тихо шмыгает, лишь сильнее зажимаясь, не в силах больше терпеть. Мысли перемешались – и холод, и обиды, с горьким вкусом завтра и клубники, с леденящим прикосновением и болезненным карасом. Сейчас было плевать – навеки плевать. И он лежал – разбитый вдребезги, уже не способный даже пытаться считать, сколько прошло времени. Побитый и несчастный, впиваясь ногтями в ладонь, когда даже эта боль не способна заглушить... это. Он переворачивался, открывал глаза – только чтобы под пеленой наворачивающихся слёз и застывшего пространства снова закрыть их, слыша чужой шаг по звонкой плитке кафетерия.

И Лололошка лежал – среди разбросанных книг и вырванных страниц, нелепых рисунков и кривых записей, в полной растерянности. И Лололошка дышал, не в силах оторвать взгляд от потолка, дабы закрыть глаза. Не было сил считать – даже приблизительно. Он замирал в полной растерянности, когда в голове – круговорот воспоминаний. И самое ужасное – ему снова чудились звонкие шаги по металлическому полу бункера.

Он не поднимал взгляда, ведь звон заглушался глухим ударом чего-то маленького о землю и шорохом одежды. Он лишь сглатывал, не зная – тянуться за оружием или ждать. И вот опять наворачивались слёзы, не в силах стечь и обжечь щеки. Всего несколько секунд... только дотянуться до орудия, только... – Джон, прошу... - он просил, и Джон хотел бы рассказать, как рад, что Лололошка тогда свернул не туда. Но вместо этого замирал. Он знал, о чём просит Лололошка. Он знал, что его старания не окупятся. Но ведь ты, Лололошка! Сделай что-нибудь! Джон замирал, забывая об оружии. Он лишь приоткрывал глаза, устремив взгляд в сторону – небольшое подобие пистолета. Того самого, что скользнул из рук Джодаха ещё... давно. И никого больше – только размытый фон знакомого кафе. А за ним он оборачивался, так быстро, как мог, чтобы увидеть Лололошку. На мгновение – прежде чем тот снова скроется за столбом. Почему, Лололошка? Почему ты предлагаешь это? Тебе настолько меня жаль?

Он молчит, игнорируя выглядывающего из-за прохода в отсек компьютера У.Т.К.Е.Р.-Джона, вместо этого отворачиваясь в другую сторону, чтобы увидеть лежащий на земле пистолет – тот самый, который он нашёл где-то в одном из домов. Кажется, он уже успел его зарядить.

– И что, Лололошка? - он знал, о чём Джон спрашивает. Но не отвечал, теперь фокусируя мысли на этом предмете. На этой драгоценности. Возвращаясь мыслями за портал чужой вселенной, пропитанной следами Джона вдоль и поперёк. И он хотел бы сказать, что было бы проще — останься он там. Да вот только мысль ускользала: всё вокруг – все эти книжки, гудящий мотор, шорох чужой одежды – становилось неважным.

За что, Джон? За что? Почему тебе меня не жаль?

Лололошка поджимал губы, а Джон опускал руку обратно на землю, устремив взгляд в потолок. Это конец. Это не конец. Он проглатывал боль – будто электричество, медленно утопая в холоде и безвольности от этих мыслей. Где-то рядом – совсем знакомое чувство. Где-то ещё ближе – шорох одежды. И Лололошка вновь, как всегда, нарушает какое-нибудь из правил, не подчиняется регламенту и, возможно, вовсе перестаёт участвовать во всём этом. Пистолет оказывается в чужих руках — но он не сделает этого. И Джон рад, что Лололошка сейчас не рядом с ним. Рядом... настоящий... живой. И также далеко, насколько это можно назвать далёким. Потому что вот он – стоит, пытается не попасться на глаза, молчит, смотрит, знает. И Джон сгниёт в этом месте, но только не так. Потому что Лололошка не сможет. – Джон, хватит, - пытается звучать серьёзно. И будь у Джона чуть меньше от всей боли в голове — он бы усмехнулся. Потому что он вслушивается. Фиксирует в голове каждое его слово. Так, чтобы... не забыть? Нет, так, чтобы забыть что-то настолько важное, что будет очень прискорбно забыть прежде, чем погибнуть. Потому что он слышит. Так, что повторяет в голове каждое слово, перебирая и оживляя его. По крайней мере, пока расплывчатый образ, стоящий практически над ним, не опускает пистолет – дрожащими руками – падает на колени, касается. И Джону больно. Так, как не было ещё до его прикосновений. Хочется закричать, замирая в ужасе от этой неутолимой боли, пронизывающей всё тело, всю душу. И Джон молчит, держа глаза открытыми. И ладонь. Темнеет – Лололошка нависает сверху. И он плачет – должен плакать, если это он. Дрожащими пальцами скользит вдоль запястья, опуская оружие Джону в ладонь. И Джон знает одно – Лололошка звал себя эгоистичным слабаком. Зовёт, точнее. И поэтому Джон тянется – чуть больше, чем ему позволяет то, что осталось от воли, чуть меньше, чем требуется, чтобы прикоснуться. Он тянет руку вверх, зарываясь в чужих прядях волос, когда Лололошка льнёт ближе.

Хорошо, Лололошка. Придётся довериться тебе снова. Усомниться в своей воле и сделать то, что должен. Но ты должен делать вот это сам.

Лололошка скользит ближе. Джон не отличает дыхания – лишь чужие губы на своих, лишь тишину в мыслях и нескончаемую адскую боль, так быстро, как только может, поднимая руки, чтобы обнять его за шею, сгорая в этом мгновении. Потому что либо сейчас, либо навечно. И он выбрал вечность, не вслушиваясь более ни во что. – Прости... - слёзы скользят по щекам, обжигая кожу. Чужие слёзы катятся вниз, скользят по чужим щекам, капают на шею и лицо, стекают, как порезы, как рваные химикаты. Джон выбирает вечность.

И тянет руку вверх, разглядывая свои собственные пальцы в контрасте с потолком этого бункера. Перед глазами — вечность. Вечность воли и вечность действий. Рутина, масштабируемая не днями, а годами и веками. Рутина, растущая с каждым минимальным шагом, но на нём — и только на нём.

Лололошка перестаёт дышать, когда перед глазами застывает звёздное небо, бесконечная луна и та самая Венера — горя ярче всех и теряясь быстрее всех остальных. Он рассматривает пальцы, терпеливо прокручивая их перед лицом, чтобы снова вернуть руку наверх.

И темнеет — когда свет перекрывается чужим усмехающимся лицом, прежде чем на губы ложится безвкусный поцелуй, перемешанный с железным запахом воды неподалёку. Лололошка молчит, опустив руку до тех пор, пока Джон не насытится поцелуем — смешно, учитывая, что Лололошка, как ему кажется, сам этот поцелуй и придумал.

Он поднимает взгляд, встречаясь с улыбчивым лицом над головой, когда всё это закончится.

— И что это?

— Понятия не имею.

И Лололошка поднимается с места, сорвав пистолет с земли. Он выберется из этой вечности!

Джон выбирает вечность, приставляя пистолет к груди дулом, не в силах удержать его у виска. Он ждёт. Ждёт, пока Лололошка не отойдёт дальше. И не уверен, дождался ли он достаточно, потому что в следующее же мгновение... щелчок. Вечность. Лололошка застрял в вечности, закатывая глаза на новый прикол своего организма – галлюцинацию в виде Джона. Вечность. Смиренная и безвольная вечность, из которой надо выбраться. Лололошка ждёт, встаёт на землю. И в следующее мгновение – щелчок... вечность. Такая, что пуля пролетает мимо Джона, скользнувшего вниз. И Лололошка цокает, закатывая глаза. – И давно у тебя эта белая прядь? Седеешь? – Нет, Лололошка, уже нет. Просто сегодня умерла звезда. - И на этот ответ Лололошка, убедившись, что сам он всё ещё не в белой краске, кивает, разглядывая эти странно солидные глаза. – Не суждено мне знать наверняка –галлюцинация это или Джон нашёл способ связи. Как он там, интересно?..