Слезы моря

Странное поведение Родриго де Веласко не выходило у Мариона из головы. Очевидно, смерть Альфонсо застала герцога де Оровель врасплох. Иначе невозможно было объяснить тот совершенно неуместный разговор на похоронах: слишком прямой, слишком поспешный, слишком непохожий на обычную осторожность старого лиса. Но что же связывало его с покойным? Явно большее, чем охоты, пиры и общие воспоминания молодости. Марион в задумчивости склонился над бумагами. Отчет императору был успешно сдан, и теперь можно было заняться семейными тайнами. На первый взгляд многочисленные дневники Альфонсо выглядели именно так, как и должны были выглядеть записи старого повесы. Они были хаотичны, часть явно сделана по пьяни, некоторые обрывались на полуслове, другие представляли собой бессмысленные перечни имен, вин, лошадей, карточных партий и любовных похождений. Но что-то не давало лорду покоя. За этой напускной небрежностью чувствовалось нечто большее. Само существование дневников уже было подозрительным: старый герцог никогда не был сентиментален и вряд ли стал бы сохранять истории о пирушках ради потомков. Марион потратил несколько вечеров, пытаясь разобраться в загадке. Он заметил, что некоторые слова дядя писал будто нарочно с ошибками, иногда повторял одно и то же слово дважды, а отдельные даты помечал едва заметными росчерками на полях. Но ключ ускользал. Дело осложнялось тем, что прямые обязанности никто не отменял: приходилось отвечать на письма из столицы, разбирать счета, знакомиться с управляющими имениями и вникать в устройство нового хозяйства. До дневников он добирался лишь ближе к ночи, когда все остальное было улажено. И вот лорд снова сидел над записями. Ночь выдалась сырой и промозглой; море хмурилось за окнами, предвещая скорую бурю. Ветер глухо бился о стены замка, и пламя свечей тревожно подрагивало от каждого сквозняка. Взгляд герцога зацепился за, казалось бы, пустую фразу: «Печально, что я больше не имею возможности доверять друзьям моей далекой молодости. Видимо, придется сделать племяннику роскошный подарок. Он-то точно не пойдет против нашей крови, хотя и не придерживается верных идей». Марион медленно выпрямился. Левая рука, спрятанная в специальном кармане сюртука, болезненно сжалась. Догадка, давно витавшая где-то на краю сознания, обрела форму. Этот мальчишка был не просто последней насмешкой Альфонсо. Не просто живым напоминанием о мире, который Марион презирал и с которым не мог бороться открыто. Нет. Раб, оставленный ему в завещании отдельной строкой, был частью игры. Но что такое мог знать постельный мальчик? Никто из друзей Альфонсо не был настолько беспечен, чтобы обсуждать тайны в присутствии третьего лица, даже если это третье лицо по документам считалось вещью. Или были? Слуги слышали многое, рабы — еще больше. И если этот мальчишка был рядом с Альфонсо достаточно долго, если старик действительно выделял его среди прочих… Марион прикрыл глаза. Ему не хотелось этого делать. Не хотелось видеть человека, чье существование так ясно говорило о бессилии самого Мариона. О том, что все его принципы разбивались о закон, выгоду казны, традиции империи и необходимость выжидать. Не хотелось смотреть на чужую совершенную красоту, на ту выдрессированную покорность, которая вызывала одновременно отвращение, жалость и злость. И, хуже всего, — не хотелось признавать, что этот раб может оказаться ключом к опасной тайне. Но бегать от раба в собственном родовом поместье было глупо. Марион потянулся к колокольчику и позвонил. Через несколько минут в кабинет вошел дежурный слуга. Через десять минут в его кабинет втолкнули мальчишку. *** В эту ночь Лис остался в комнате один. Его соседи, как и всегда перед выходными и праздничными днями, ушли к семьям в небольшую деревню рядом с Вале дас Сомбрас. И раб все никак не мог привыкнуть к этому чувству почти свободы. Быть одному в комнате, остаться, пусть и на ночь без надзора, иметь возможность делать что угодно в рамках разумного. Он мог повернуться на бок, мог сесть, мог встать и подойти к окну, мог даже выпить воды из кувшина, не спрашивая разрешения. Все это казалось настолько невероятным, что сон никак не шел. Лис уже несколько часов лежал без движения, прислушиваясь к звукам замка и к собственному дыханию. Раб даже позволил себе думать, что его новая жизнь может и вправду оказаться неплохой. Наполненной тихими радостями, редкими разговорами и честной предсказуемой работой. Это были опасные мечты, запретные для раба. Но в эту минуту он был готов пустить их в свою голову. Внезапно дверь распахнулась. Лис немедленно вскочил с постели.. На пороге стоял Педро. Он допоздна засиделся на кухне перед долгожданным выходным и теперь был навеселе: лицо раскраснелось, движения стали резкими, а взгляд — недобрым. — Пошевеливайся, Лисенок, — сказал он, ухватив юношу за ворот ночной рубашки и рывком притянув к себе. — Его Светлость наконец-то решил вспомнить, зачем в доме держат таких, как ты. Лис побледнел. На миг тело стало чужим. Колени подогнулись, в горле пересохло. Сказка кончилась. Никакой новой жизни не будет, а он зря позволил себе размечтаться. Теперь придется вновь вернуться в знакомый ад. Лис сглотнул и попытался собраться. — Я… — голос сорвался. — Синьор, мне нужно одеться… Педро усмехнулся. — Зачем? Или ты забыл, в каком виде ходил при старом хозяине? Ты думаешь, молодой герцог окажет тебе снисхождение? Лис опустил глаза. Он помнил. Альфонсо любил водить его нагишом перед гостями. Любил хвастаться игрушкой. И боги, как же хотелось Лису, чтобы молодой герцог не имел таких пристрастий. Физическое наказание куда как лучше. Ком подкатил к горлу. Пальцы сами сжались в ткань рубашки. Герцог сказал, что прежней жизни больше не будет. Сказал, что ему не нужна игрушка для утех. Сказал, что пока он не будет доставлять проблем, его не станут наказывать. Но господа часто говорили одно, а потом делали другое. И если хозяин передумал — раб не имел права возражать. — Прошу прощения, синьор, — тихо ответил Лис. Педро толкнул его к двери. — То-то же. Живее. Коридоры замка ночью казались совсем другими. Днем они были наполнены шагами, голосами, запахами кухни, воска и морского ветра. Теперь же в них царила гулкая тишина. Лампы горели редко, и тени от каменных арок ложились на пол длинными черными полосами. Лис шел босиком, чувствуя холод плит под ступнями, и с каждым шагом ему становилось труднее дышать. Он пытался собрать себя, как учили. Повторял про себя как мантру, вбитые с детства правила поведения при господах. Не думать. Не показывать страх. Слушать приказ. Улыбаться, если потребуется. Не дергаться. Не плакать. Главное — не ошибиться. Перед дверью в кабинет лорда Лис глубоко вздохнул, и внутрь вошел уже совсем другим. Идеальным, выдрессированным рабом, таким каким должно быть. Хотя бы внешне. — Ваше Светлость, привел - Лис услышал над ухом голос Педро Марион поднял глаза от бумаг. На пороге стоял мальчишка. Босой, в одной ночной рубашке на голое тело. Юноша медленно вошел и изящно поклонился. В его движениях не было ничего лишнего, лицо было бесстрастно. Он снова выглядел ни как человек, а как ожившая статуя. И это раздражало. Марион не любил фальш, не любил маски. Благо раздражение быстро нашло выход.Герцог медленно перевел взгляд на Педро. — Почему он в таком виде? Лакей на мгновение замялся, но быстро нашелся: — Я решил, Ваше Светлость, что раз приказ был срочный… — Я спросил, — голос Мариона стал тише, — почему человек, которого я приказал привести ко мне, стоит босиком посреди ночи в одной рубашке? Педро сглотнул. — Простите, Ваше Светлость. Я не подумал. — Очевидно. Марион отложил перо. Левая рука в кармане болезненно дернулась, но лицо осталось неподвижным. — Принесите ему одежду и обувь, после можете быть свободны. Вы мне сегодня больше не понадобитесь. Лорд повернулся к мальчишке. — Я не вызывал тебя для… — Марион осекся, с трудом подбирая слово, которое не звучало бы отвратительно. — Не для того, что тебе, судя по всему, внушил этот болван. Я хочу задать тебе несколько вопросов. После чего ты сможешь вернуться к себе. Если разговор будет долгим, то завтра ты получишь выходной. Это понятно? - Да, мой господин. - Хорошо. Я задам тебе вопросы о моем дяде. О его гостях, разговорах, привычках. От тебя я ожидаю максимальной честности. - Я вас понял, господин. - Тогда прежде чем начнем, напомни мне, какое имя ты выбрал? Юноша замер. Мгновение он неподвижно смотрел в пол, чувствуя, как сердце бьется где-то в висках. Потом медленно опустился на колени, почти неосознанно. — Простите, мой господин, — тихо произнес он. — Я не выбрал. Марион нахмурился. — Томас передал, что тебе было приказано выбрать имя? — Да, мой господин. — Тогда почему приказ не исполнен? Плечи Лиса едва заметно дрогнули. — Я не смог, мой господин. — Не смог? — Простите, мой господин. Мое поведение непростительно. Я заслужил наказание. Марион несколько секунд молчал, глядя на склоненную перед ним фигуру. Раздражение, уже готовое вспыхнуть, вдруг натолкнулось на усталое недоумение. — Почему ты ослушался? Раб молчал. Потом вновь попросил прощения. Герцог медленно выдохнул. Ночь обещала быть сложной.