Слезы моря

Подготовка к похоронам вымотала всех обитателей замка Вале-дас-Сомбрас. С раннего утра и до позднего вечера здесь готовили, мыли, чистили, украшали и принимали поставки. Одним словом, готовились к наплыву высокородных гостей, которые не преминут воспользоваться возможностью засвидетельствовать свое соболезнование новому главе могущественного рода. В день похорон стояла ветреная и неприятная погода. Море, серое и неспокойное, словно осознавало торжественную скорбь момента. Слуги спешно завершали последние приготовления, переодеваясь в традиционные траурные одежды: белое с красным. Белый — цвет покоя и умиротворения — символизировал жизнь загробную; красный — цвет живой крови — жизнь земную. Первыми в поместье прибыли жрецы бога смерти, призванные совершить последние обряды над усопшим. Это были пугающие, молчаливые люди в длинных одеяниях, полностью скрывающих тело. По слухам, они никогда не произносили ни слова, кроме погребальных молитв, а всё остальное общение вели лишь посредством писем. Образ жрецов дополняли маски: белая на затылке и красная на лице — знак их роли проводников между мирами. Вслед за ними стали прибывать и остальные гости. К полудню ритуалы завершились. Тело дона Альфонсо де Феррасерау — волею богов герцога Ала-де-Эсталарас, одного из двенадцати Высших донов Империи, графа Оливерина, виконта Рока-Верда, сеньора родового замка Вале-дас-Сомбрас и земель Жемчужного берега, контр-адмирала имперского флота Его Величества Саншу II — было выставлено в главном зале для прощания. Марион бросил последний взгляд на дядю. Альфонсо был человеком неординарным, но ни титулы, ни деньги, ни связи не помогли ему победить смерть. Теперь его тело предадут огню, прах развеют над морем, а богатства перейдут человеку, которого он всегда презирал. Судьба и впрямь обладала странным чувством юмора. На поминках всё шло своим чередом. Высокородные гости выражали сочувствие. Некоторые главы домов, не стесняясь, намекали, что готовы помочь новому герцогу избавиться от холостяцкого статуса; кто-то искал новых союзов, а кто-то надеялся сохранить старые договоренности, достигнутые еще с Альфонсо. Мариону предстояло во всем этом разобраться. Из-за многолетнего отсутствия общения с дядей он теперь не понимал, ни какие карты разложены в этой партии, ни какие козыри находятся у него в руках. Лорд догадывался, что ответы кроются в дневниках — старый вояка вел их больно уж путано, и шифр пока не поддавался. — Ваша Светлость, — к Мариону подошел дон Родриго де Веласко, герцог де Оровель, глава одного из высших домов. — Примите мои искренние соболезнования. Альфонсо был неординарной личностью, мы все скорбим об этой утрате. Но позвольте… У нас с вашим дядей было одно незаконченное дело деликатного свойства. Как вы знаете, моя дочь Менесия была обручена с сыном Альфонсо… Конечно, Марион знал об этом. Дон Родриго был старым союзником дяди, их дети были обручены еще в колыбели, но кузен умер в одиннадцатилетнем возрасте. Удивляло не это, а то, что Родриго заговорил о помолвке сейчас, спустя почти тридцать лет. — Этим планам не суждено было сбыться, — продолжал старик, — но договоренности остались, если вы понимаете, к чему я. Моей младшей дочери Инес недавно исполнилось семнадцать, она стала бы вам отличной партией. К тому же нас с Альфонсо св язывали не только надежды породниться, но и более приземленные совместные дела… некоторые — вполне пикантного толка. Левая рука Мариона, спрятанная в кармане траурного сюртука, заныла. Безусловно, герцог де Оровель — старый лис и интриган, но вот так открыто угрожать прямо на похоронах — это было что-то новое. В тех дневниках, что Марион уже успел изучить, не было ни намека на дела с Родриго. С этим человеком нужно быть предельно аккуратным: он принадлежал к той старой аристократии, которой реформы Мариона стояли поперек горла. Нельзя давать ему ни малейшего шанса на удар. Марион произнес стандартный ответ, не раз спасавший его в этот день: он в глубоком трауре и, хотя предложение чрезвычайно лестно, не может и думать о помолвке. Разговор стоит отложить до начала сезона. Дальнейшая беседа превратилась в обмен любезностями, обязательный по этикету и пустой по содержанию. Марион не запомнил бы её, если бы не последняя просьба дона Родриго: — И, Марион, раз уж вы пока не можете дать старику ответ о помолвке, не откажите мне в маленькой просьбе. Птички напели, что вам по наследству достался один мальчишка. Я знаю, что вам подобное не по душе, а мне хотелось бы иметь такую занятную вещицу в память о товарище юности. — Дон Родриго, к сожалению, и в этой просьбе я вынужден вам отказать. Если я правильно понимаю, этот раб был унаследован мной как часть основного завещания. Вы сами знаете: это значит, что ближайшие три года я не могу его ни продать, ни подарить. Так уж вышло. Но я знаю вашу любовь к скачкам. Могу предложить вам любого жеребца из коллекции Альфонсо. Распрощавшись с гостем, лорд задумался: что это было? Сначала угроза, потом странная, неуместная просьба — и всё это от одного из опытнейших политиков Империи. Видимо, тайна, связывающая двух лордов, была настолько серьезной, что заставляла даже Родриго совершать ошибки. Значит, странный пункт в завещании — «Раб, мужчина, 20 лет, номер 2843» — не глупая шутка старого повесы, а продуманный ход в хитрой игре. Осталось только разгадать этот шифр. * К концу дня единственное, чего хотелось — упасть навзничь в любом месте и уснуть. Мальчик, которого теперь вся прислуга называла Лисом (с легкой руки старого слуги, слышавшего, как Альфонсо звал свою любимую игрушку), не уставал так даже в дни бурных пиров прежнего хозяина. Но эта усталость была иной, приятной. К вечеру ему удалось перекинуться парой фраз с Игнасио. Тот хоть и был грубоватым парнем, но не злобным и любил пошутить. В основном говорил Игнасио, а Лис кивал и слушал, опасаясь заговаривать со свободными без разрешения. Это все равно было лучше гнетущей тишины рабских комнат. Оставалось немного: помочь пожилой и грузной кухарке Лусии — отмыть котлы под её причитания и байки, — а после попытаться отказаться от угощения и пойти спать. Но когда раб был в паре шагов от заветной двери, его окликнули. Это был Педро, старший лакей. Он был негласным главой тех, кому соседство раба со свободными слугами стояло поперек горла. — Эй, Лисенок, нормальные люди еще работают, а ты уже отдыхать собрался? — Педро специально использовал это имя, угадав, что оно мальчику неприятно. — Или считаешь, раз очаровал управляющего своей милой мордашкой, то можно и работать меньше? Раб стоял, опустив голову. Вопрос не требовал ответа, да и любое слово было бы использовано против него. — Что молчишь? Неужто совесть проснулась? Хотя у шлюх совести нет и не было. Во дворе еще не убрано, иди работай. Юноша поклонился. Получил затрещину и приказ пошевеливаться. Он вышел во двор, а в голове билась всего одна мысль: «И всё равно это лучше, чем раньше».