Оскверненные.

Смывая с себя всю грязь, которая накопилась за то долгое время, что я пренебрегал душем, я не мог смыть грязные мысли. Они оставались. Меня бросало в дрожь. Я. Все еще. Думаю. Сделать это. Прислонив руку к холодной мокрой стене душа, я тяжело дышал, будто бежал без остановки целый час. Я зажмурился, и мне захотелось кричать. Холодная вода стекала по телу, заставляя дрожать еще сильнее. Дрожащей рукой я потянулся к переключателю и медленно добавил тепла. Затем еще. И еще, пока не стиснул зубы и не вскрикнул от температуры воды. Но я быстро к ней привык. Горячая вода обжигала кожу, хоть на минуту позволяя отогнать эти запретные мысли и желания. Я не люблю мыться, точнее, мне не хочется. Но когда я все же нахожу силы зайти под струи воды, я засиживаюсь в душе часами. И сейчас не было исключения. Я вышел из ванной, кожа была красной и горячей. Натянул старую футболку и шорты, зашел в комнату и замер. Моргнул пару раз, всматриваясь в окно, где увидел силуэт парня с длинными красными волосами. Он улыбался, и улыбка его была ехидной и явно недоброй. Я уже хотел открыть это чертово окно, чтобы оттаскать его за волосы, но он… исчез. Я снова замер, потирая глаза. Может, показалось? Ладно, к черту. Я провел руками по лицу, будто пытаясь прийти в себя, и плюхнулся на кровать. Из горла вырвался низкий стон. Бася запрыгнул мне на живот, и я вздрогнул. Он лизнул мою ключицу, и я улыбнулся, поглаживая его. — Бась, скажи, когда я уже буду счастливым? Кот поднял на меня голову, будто поняв мои слова, и снова лизнул меня, теперь уже в ладонь. Так я и уснул с ним на руках. --- Проснулся я от какого-то запаха. Потер заспанные глаза и медленно сел, осматриваясь. Бася играл с листочком на полу. Встав, я пошел на вкусный запах с кухни. Впервые в нашем доме пахло чем-то кроме сигарет и алкоголя. Мама стояла у плиты, переворачивая на сковороде блинчики. Я замер, глядя на ее спину. Выглядела она… трезвой. Я не видел ее весь день, поэтому не знал, пила она или нет. Прикусив губу, я зашел внутрь и сел за стол. Мама вздрогнула и повернулась ко мне, улыбаясь. Ее короткие волосы были небрежно собраны в хвост, который уже распадался. — Ты голодный? — Да, немного, — прошептал я, не отрывая от нее взгляда. Она давно не готовила. Очень давно. — Отлично. Будешь блинчики? Давно я их не готовила, да? — Ты в целом давно не готовила. Она опустила взгляд и так сжала ручку сковороды, что ее костяшки побелели. — Извини, я… — Нет, ты прав, Дим. Она вздохнула и отвернулась, поставив сковороду на плиту и перевернув румяный блинчик. Мама действительно готовила очень вкусно. Я не помнил этого отчетливо, но точно знал, что было вкусно. Надеюсь, она не утратила навыки. И почему она вдруг решила сделать блины? Я не вставал со стула, наблюдал, как она готовит. Когда все было готово, мама с улыбкой поставила тарелку на стол, сняла фартук и присела напротив. Мы долго смотрели друг на друга. Только она — с улыбкой, а я — с непониманием. — Кушай, Димочка. Я вздохнул, взял блин, скрутил его и откусил. Было вкусно. Но не сладко. Сладкое я в целом почти не ел. — Вкусно? — Вкусно. Она одарила меня лучезарной улыбкой и смотрела, как я беру второй блинчик. — А ты почему не ешь? — спросил я. — Я не хочу. Я для тебя готовила. Это потрясло меня еще сильнее. Я не хотел допрашивать ее, что, мол, на нее нашло. Не то чтобы я жаловался, но это было… странно. Мама не выходила из своей комнаты, разве что сбегать в магазин за пивом. Я пытался приглядеться, пьяна она или нет. — Как у тебя дела в школе? — ее слова прогнали мои мысли. — Как всегда, — ответил я с набитым ртом. — Оценки какие? — Хорошие. — А с друзьями как? — Все нормально. — В школе не обижают? — Нет. Она хотела спросить что-то еще, но я опередил ее: — Что-то случилось? Мама опустила взгляд, перебирая складки на брюках. Она долго молчала, оглядывалась и не смотрела мне в глаза. Она выглядела действительно странно. Она точно была не пьяна, помылась, приготовила еду. Улыбалась. Спрашивала обо мне. Прямо как несколько лет назад, когда отец был еще с нами. Она наконец подняла на меня взгляд. Ее глаза наполнились слезами, и я приподнял бровь, отложив уже пятый блинчик. — Мам? — Прости меня, сынок, — начала она, вытирая слезы руками. Она глубоко вздохнула и продолжила: — Я… черт… — Мама смахнула новые слезы. — В последнее время я чувствую себя очень плохо. И… мне так стыдно перед тобой. Каждый день мне очень трудно дышать, давление низкое… Я слушал ее, не отрывая взгляда. Сжав под столом кулаки, я вздохнул. Конечно, ей будет плохо от такого количества алкоголя в организме. Черт, почему мне было не все равно? Так же, как и ей все эти последние пять лет. И почему ее слезы растапливали лед в моем сердце? — Надеюсь, ты понимаешь, почему твое состояние ухудшилось, — наконец хрипло ответил я. — Понимаю, Дим, понимаю. Боже, прости меня, пожалуйста! Я ужасная мать, ужасная! Я закрыл лицо руками, провел по нему. — Перестань. — Не перестану… Ты у меня единственный остался, ты понимаешь? Я… Мне кажется, что мне недолго осталось, и я хочу… — Мама, — перебил я ее, — не говори так. Тебе даже сорока нет. Просто, черт возьми, завяжи с алкоголем! — неожиданно для себя и для нее я повысил голос. — Я знаю… знаю… Я медленно встал и вышел из кухни. Мама поджала дрожащую губу и закрыла лицо руками, заливаясь слезами. Слушая ее рыдания, я зашел в ее комнату с пакетом, который взял у себя, и собрал все бутылки с пола, кровати и стола — и пустые, и полные. Собрав все, я вернулся. Я протянул ей пакет с бутылками, глядя прямо в ее полные слез глаза. — Выброси. — Но… — Мам.  Она медленно взяла пакет и долго смотрела на него. Потом встала на дрожащие ноги и выбросила пакет в мусорное ведро.