То, что делают матери

Элизабет тихо спустилась по лестнице, левой рукой сжимая горловину плаща, накинутого на плечи, а правой — канделябр, при этом локтем прижимая к груди ворох вещей. Свечи тихо потрескивали, но их мягкий оранжевый свет не мог сделать окружение хотя бы немного уютнее. В подвале было сыро. Тяжелый трупный запах, смешанный с сыростью и разложением пускал мурашки по коже. Плющ расползся по стенам, мох — по полу. Туфли утопали в грязных лужах. Как здесь можно было жить? Элизабет оглядывалась по сторонам, раздраженно сжимая зубы, — но улыбка тут же появилась на её губах, когда она увидела создание Виктора, согнувшееся над узкой канавой. Он хлопал пальцами по воде и удивленно раскрывал рот, когда капли разлетались по сторонам. Услышав тихие шаги Элизабет, он медленно поднял голову и издал низкий, сиплый звук — скорее звериный, чем человеческий. В мягком свете его черные глаза заблестели янтарными всполохами. Существо протянуло к ней длинные, изуродованные шрамами руки, и железные кандалы на запястьях глухо зазвенели. Свое творение Виктор приковал, будто бешеную собаку. Даже животные не заслуживали такого обращения. Но Элизабет не видела перед собой зверя. — Здравствуй, милый, — она улыбнулась и существо поднялось на сильные ноги. Его губы дрогнули. Элизабет подошла ближе, и он немного наклонился, внимательнее вглядываясь в её лицо. Потребовалось время, но Элизабет никуда не торопилась. Медленно, очень медленно, но наконец губы существа расползлись в кривую улыбку. Сердце Элизабет сжалось. Совсем ребенок. Он был настолько же живым, как и она, как и Виктор, решивший поиграть в божество. Он создал маленького мальчика в теле взрослого мужчины и запер его в подвале, в холоде и разложении. Дал ли Виктор имя своему творению? Он называл его «оно». Но даже собаке дают кличку, выводят на прогулки и учат командам. — Смотри, что я тебе принесла, — заставила себя улыбнутся Элизабет и поманила создание к бетонному возвышению. Он спал здесь? Это было его кроватью? Мальчик последовал за ней, любопытно вертя головой. Движения его были неловкими. Он явно ещё привыкал к собственному телу. Будто ребенок, который учился ходить. Как давно его создал Виктор? Научил ли хоть чему-то? Элизабет поставила канделябр поодаль, следя, чтобы создание не потянулось к огню и не обожглось, а затем уронила принесенное и стянула с плеч теплую шубу. Мужскую одежду она позаимствовала из гардероба Виктора. Не украла. Фактически Виктор был отцом своего творения и это было его прямой обязанностью. Лучше бы взяла одежду Уильяма — он бы точно не сказал и слова против, но её жених был ниже и тоньше своего старшего брата. А мальчик был высоким и широким в плечах. Он заслуживал право на жизнь и безопасность, на еду и питье, одежду, медицинскую помощь и образование — как любой из них. Это были его основные жизненные потребности. Дал ли Виктор ему хотя бы половину из этого? — Это подушка. На ней мягко спать, — Элизабет похлопала по наволочке, набитой перьями, и показала, что на неё следует ложится головой, — А это одежда. Мальчик наклонился, но смотрел только на неё, невинно раскрыв глубокие черные глаза. Сшитые лоскуты его кожи где-то были бежевыми, где-то голубыми или почти зелеными. Их рассекали глубокие багровые шрамы. Какие могилы разворошил Виктор, чтобы найти части для своего творения? Никому не нужного, потерянного и одинокого творения… — Чтобы тебе было тепло, милый, — продолжила Элизабет, кусая губы, чтобы не дать волю чувствам, — Тебе ведь бывает холодно? Теперь будет тепло. Слова дрожали в её горле, шипами врезаясь в язык и щеки. Мальчик заворчал, склоняя голову набок, и Элизабет заставила себя улыбнуться. Он улыбнулся следом. — Я помогу тебе, — сказала она и показала брюки, — Смотри, это на ноги. Он недоуменно приоткрыл рот. Элизабет похлопала ладонью по холодному, твердому бетону. — Можешь сесть, пожалуйста? Он медленно сел и Элизабет благодарно кивнула, опускаясь перед ним на колени. Брюки были слишком короткими для мальчика, но лучше так, чем позволить ему ходить обнаженным, будто животное. Рубашка же плохо сходилась на груди, да и он недовольно ворчал, разводя локти до треска ткани, поэтому Элизабет решила обойтись без неё. Наконец она накинула теплую шубу на его плечи и прикрыла голую грудь. Мальчик наблюдал за ней, медленно моргая ласковыми глазами. — Ну вот, — она погладила его по плечу, — Виктор давно должен был это сделать. — Виктор-р-р, — тихо зарычал мальчик и Элизабет присела рядом с ним. — Да, — согласилась она голосом мягким, как бархат, и печальным, как затухающая свеча, — Ты ведь совсем не глупый, милый. Совсем-совсем не глупый. Она осторожно протянула ладонь и коснулась холодной щеки. Он прикрыл глаза и потянулся к ласковому прикосновению — жадно и тоскливо, будто голодающий. Ребенок. Большой и длинноногий, конечно, но ребенок. Его глаза были наивными, как у щеночка. Элизабет вдруг представила себе дитя, которое когда-нибудь родится у них с Уильямом. Мальчик, а может быть девочка — лучше девочка, всё же. Девочка, которая была бы похожа на своих родителей. У неё были бы каштановые или светлые локоны, большие ласковые глаза и смущенная улыбка Уильяма. Создание Виктора не было похоже на своего отца. Он был сшит, как кукла, из неизвестных Элизабет мертвецов. Поэтому, конечно, он не будет похож и на неё. Она не мать ему. Совершенно посторонний человек. Но Элизабет вдруг почувствовала к этому мальчику что-то, что могла бы почувствовать к своему собственному, родному ребенку. При взгляде на эти добрые глаза женское сердце растаяло так же быстро, как снег по весне. — Виктор — это твой отец, — сказала она, отчетливо проговаривая каждое слово, — А меня зовут Элизабет. Можешь повторить, милый? Она обхватила холодные пальцы, его ладонь, звенящую тяжёлыми цепями, и прижала к своему горлу. Прикосновение живого мертвеца опалило кожу, но Элизабет не подала виду. — Эли-за-бе-т, — повторила она медленнее, читая любопытство в черных глазах, — Мое горло издает звук, слышишь? Мальчик хрипло и прерывисто зарычал, двигая губами. Это было не её имя, там не было букв, но в звуке Элизабета узнала знакомые слоги. Он пытался повторить, он понимал, что она просит. В нём был разум. Разум, заложенный в голову, части которой принадлежали мертвым людям. Он мыслил, он думал. Мальчик встряхнул головой, будто недовольный своей неудачей, а потом поднялся и куда-то направился, поспешно и неуклюже переваливаясь с ноги на ногу. Элизабет проследила за ним заинтересованным взглядом, но долго гадать ей не пришлось — мальчик очень быстро вернулся и протянул ей что-то, зажатое в синеватых пальцах. — Листик? — умилилась она, — Для меня? Элизабет прижала размокший, оранжевый листок к груди и улыбнулась. Мальчик тяжело дышал и медленно моргал. Элизабет показалось, что он очень старался понять её слова. И он понимал. Он всё понимал. — Спасибо, — сказала Элизабет и повторила, заглядывая в глаза мальчика, — Спасибо тебе, милый. Почему этот маленький, любопытный ребенок должен был сидеть взаперти? Он не нужен был собственному создателю, но кому же тогда во всем этом огромном мире? Он должен был наслаждаться солнцем, бегать босоногим по траве, узнать, что эти листья — единственное его развлечение в грязном подвале — росли на деревьях. Разве же он знал, что существуют растения? Ему, как и любому ребенку, как и любому человеку, должна была принадлежать кровать, подушка и одеяло. Безопасность и уют. Его отец должен был купить ему одежду. Одеть его, обуть его. Элизабет показала бы ему, как красивы бабочки и жуки. Она знала, что они понравились бы ему. Обязательно понравилось бы. В конце концов, Виктор должен был дать ему имя. Это ведь так просто? Имя. Всего лишь имя. Уходила Элизабет в расстроенных чувствах. Виктор совершил нечто чудовищное. Он пошел против природы, возжелав поиграться в бога и обмануть смерть, но не это было самым жестоким из того, что он сделал. Совсем не это. Виктор словил её у выхода из подвала. Он кутался в тонких зеленый халат и Элизабет пробрало отвращением, когда он кинулся к ней. — Лучше не подходи к этому монстру, — сказал он тоном страдальца и Элизабет рассерженно обернулась. Пришлось сдержаться, чтобы не швырнуть канделябр в чужую голову. — Монстру? — зашипела она и Виктор проникновенно закивал. — Я считаю, что в нём есть жизнь, но не искра разума, которой я добивался! — лихорадочно шептал он, — Что-то пошло не так. Оно знает только одно слово и бессмысленно повторяет его, только его. «Виктор, Виктор, Виктор!» Элизабет поражено приоткрыла рот. — Что…? — Теперь ты меня понимаешь? — заглянул ей в глаза Виктор и скрестил свои дрожащие пальцы на запястье. Кожа его была теплой, человеческой. Но Элизабет испытала большее раздражение от прикосновения Виктора, чем от мальчика, которого он называл монстром, — Оно… — Нет! Я не понимаю! — повысила она голос и вырвала свою руку. Виктор растерянно посмотрел на неё, хлопая ресницами, — Чего же ты хочешь от ребенка? Разумеется, он не будет разговаривать, как взрослый, в первые свои недели! Особенно, если его не учить. Если с ним не разговаривать! — Я разговаривал! — возразил Виктор. Под его глазами пролегли глубокие тени, а сам он казался совершенно незнакомым человеком, лихорадочным и больным. Не тем мужчиной, к которому Элизабет на краткий миг почувствовала… что-то, а теперь кляла себя за это, — Оно не понимает слов! Совершенно ничего не понимает! — И как же ты с ним разговаривал? — Элизабет вскинула подбородок, — Я видела, как ему неприятны твои прикосновения. Этот ребенок боится тебя. Ты кричал на него? Может, бил? Виктор крепко сжал зубы и желваки заиграли на его скулах. Но Элизабет не испугалась. Она только начала. — Каким было твое первое слово, Виктор? — настойчиво спросила она. — Первое слово? — Виктор нахмурил брови и потерянно отступил на шаг назад. Болезненная судорога исказила его лицо, — «Мама». Наверное, «мама». — Ну, что ж, полагаю у него нет матери, — ядовито сказала Элизабет, — Но есть отец. Разве же это странно, когда ребенок тянется к своему родителю? Сейчас именно это слово — твое имя! — значит для него целый мир! А ты не ценишь этого! Зачем же ты тогда дал ему жизнь? Виктор вцепился пальцами в растрепанные черные кудри и зажмурился. — Я хотел… я хотел… — Ты хотел узреть подтверждение тому, что способен на невозможное! — выкрикнула Элизабет и голос её эхом пронесся по пустым залам, — Хотел поиграть в бога! Ты… ты, будто один из тех мужчин, которым в создании ребенка важен лишь процесс и конечный результат! Но ребенка ещё нужно воспитать, его нужно научить разговаривать, читать и писать, его нужно окружить заботой, чтобы он не вырос… Она замолчала, тяжело дыша, и облизала пересохшие губы. Глядя в глаза Виктора, Элизабет вновь открыла рот и прошипела: — Чтобы он не вырос таким же, как ты.

***

— Ты уверенна, что это правильно? — тревожно спросил Уильям, удержав Элизабет за рукав платья. Она обернулась, — Он не опасен? — Совсем нет, — возразила она, — Каждый ребенок нуждается в матери. Уильям вздохнул и отпустил её, но Элизабет сама ступила обратно и обхватила его ладонь своими пальцами. — Ты же это понимаешь, Уильям? Ты ведь сам был лишен материнской заботы… — Я просто… — Уильям пожевал губами, — Я просто переживаю за тебя. Это существо… — Всего лишь ребенок, — мягко перебила его Элизабет, — Он не злой и не плохой. Он только родился. — Да, да, я понимаю, — он кивнул и светлый локон упал ему на лоб. Уильям был добрым. Светлым, искренним человеком. Элизабет потому и согласилась выйти за него, хотя особой любви не испытывала. Она надеялась, что когда-нибудь… когда-нибудь сможет полюбить его. Рядом с ним она была бы в безопасности. — Хочешь пойти со мной? — спросила вдруг Элизабет и Уильям удивленно распахнул глаза, — К нему. Он очень одинокий. А ты понравишься ему. — Ты так думаешь? — нервно рассмеялся Уильям и Элизабет действительно так думала. Уильям не был Виктором. Если за гениальность приходилось расплачиваться рассудком и добротой, Элизабет была рада тому, что из двоих братьев получила именно этого. Мальчик встретил их утробным рычанием. Не злым, совсем нет. Так он здоровался с ними, вытягивая вперёд руки. Элизабет мягко сжала его пальцы. — Милый, здравствуй, — улыбнулась она, закидывая подбородок, чтобы взглянуть в черные глаза. Мальчик открыл рот. Закрыл и вновь открыл. Облизнув губы, он нахмурился. Но Элизабет была терпеливой. Она послушно ждала. — Элиза…бет, — голос мальчика был хриплый, когда ему удалось наконец произнести её имя. — Да! — обрадовалась Элизабет, глаза её засияли, — Это я. — Элизабет, — вновь повторил мальчик и она рассмеялась, — Элизабет. Элизабет. — Молодец, — Элизабет погладила его холодные ладони, — Ты такой молодец. Первыми словами мальчика были имена Виктора и Элизабет. Практически… имена родителей. Он изогнул свои губы кривой улыбкой и медленно склонил голову набок, наблюдая за изменениями в мимике Элизабет. Она оглянулась на Уильяма, замершего в тени, которую отбрасывали колоны, и махнула рукой. Ее жених подступил ближе, удерживая в руках вещи, которые Элизабет решила принести в этот раз. На лице Уильяма застыл испуг, граничащий с недоверием. — А это Уильям, — мягко представила она своего жениха. Мальчик внимательно наблюдал за ним, слегка изогнув хрустнувшую позвонками шею, — Уильям. Он брат Виктор. — Виктор, — повторил мальчик, — Виктор. — Уильям, милый. Уильям, — терпеливо повторила Элизабет и мальчик тяжело задышало, открывая рот. — Ми…лый, — сипло протянул он, — Милый. Элизабет. — Виктор говорил, что у существа нет разума, — растерянно произнёс Уильям, замирая за плечом Элизабет. Мальчик перевел на него взгляд, а затем вдруг всем телом дернулся в его сторону. Уильям испуганно замер, широко раскрыв глаза, но Элизабет удержала его за руку, не позволяя совершить глупость. Мальчик, как и большинство детей, был немного неуклюжим, но его движение показалось страшным скорее из-за оглушительного звона цепей. Ведь он не хотел сделать ничего дурного. Мальчик всего лишь протянул ладонь к лицу Уильяма и коснулся ею чужой щеки, словно повторял жест Элизабет. Может, так делал и Виктор, пока ещё не обозлился на свое творение? — Милый… — проворчал он. Его ладонь с длинными пальцами полностью накрыла правую половину лица Уильяма, ошарашено косящегося в сторону Элизабет. Она почувствовала, как в одно мгновение вспотела его рука. Уильям громко сглотнул и мальчик, опустив глаза к горлу, слабо прикоснулось к своему и попытался повторить звук. Уильям нервно хихикнул. — Спасибо… на добром слове. — Видишь? — шепнула ему Элизабет, сжав чужие пальцы, — Он просто ребенок, который ищет себя в незнакомом мире… Он не должен здесь оставаться… Взаперти. Как животное. Уильям взглянул на неё. В широко распахнутых глазах Элизабет увидела понимание. — Хочешь… я позову брата? Сейчас? Пусть увидит то… что видишь ты. Элизабет повернулась к мальчику. Он потянулся к кудрям Уильяма, с таким выражением на лице, будто был искренне удивлен такому светлому оттенку. Пальцы его запутались в волосах, оттягивая прядь вверх, и Уильям зажмурился от боли, но не возразил любопытному созданию. — Ему больно, милый, — мягко сказала она и погладила мальчика по предплечью, выглянувшему из-под упавшего рукава плаща, — Смотри, вот так. Осторожнее. Элизабет мягко погладила Уильяма по голове, хотя никогда раньше так не делала. В их отношениях были определенные границы, которые Элизабет переступать не хотела и которые не переступал Уильям из уважения к её желаниям. Мальчик расслабил хватку и похлопал Уильяма по голове. Тот замер между ними, как перепуганный крольчонок. — Милый, — позвала Элизабет, обращая на себя внимание ребенка, — Ты хочешь, чтобы пришел Виктор? — Виктор, — повторил он и Элизабет вгляделась в черные глаза, пытаясь по одному лишь слову и взгляду понять то, чего на самом деле желал мальчик, — Виктор. — Ну… — протянул Уильям, всё ещё замерший под чужой ладонью, — Он не кажется недовольным. — Пожалуй, — сощурилась Элизабет и наконец медленно кивнула, — Хорошо. Позови своего брата. Мальчик утробно засипел, когда Уильям осторожно отступил. Он направился за ним следом, но цепи болезненно натянулись, надежно удерживая его на месте. Элизабет обхватила мальчика за локти, не силой, но просьбой удерживая на месте, чтобы он не причинял самому себе боль, и принялась мягко над ним ворковать. Уильям замер. Мальчик забурчал, опустив голову, и только тогда ее жених отвернулся, взбежав вверх по лестнице. — Виктор! — Элизабет услышала, как кричал Уильям, разыскивая своего непутевого брата, а сама потянула мальчика следом за собой. — Я покажу тебе кое-что, хочешь? — улыбчиво спросила она и мальчик преданно последовал за ней. Его цепи потянулись следом, с грохотом ударяясь о каменный пол. Элизабет нахмурилась, но вновь улыбнулась, показывая созданию зеркальце. Когда слуги собирали её вещи в дорогу, Элизабет и поверить не могла, что чуть позже в это зеркало будет заглядывать не она сама, а творение Виктора с добрейшими глазами, что она встречала. Братья Франкенштейны спустились вниз, когда мальчик был всецело захвачен исследованием зеркала. Он крутил его в неловких пальцах, поворачивая и так, и эдак, а на самого себя смотрел с искренним удивлением. Он приоткрывал рот, закрывал его, проводил пальцами по своей лысой голове и шрамам, соединяющим лоскутные части лица. Он щерил зубы, высовывал наружу розовый язык, и пытался отвести руку так, чтобы разглядеть собственный затылок. Элизабет ещё не видела его таким взбудораженным и это радовала её, словно мать, гордую своим сыном. — Он уже видел себя в зеркале, — простуженно хрипящий голос Виктора покоробил улыбку на губах Элизабет. — Неужели? — она погладила встрепенувшегося мальчика по плечу. Он вжал голову в плечи, когда увидел Виктора, и немного передвинулся по бетонной плите, словно пытался спрятаться за спиной у Элизабет, — И ты позволил ему смотреть столько, сколько он захочет? Виктор фыркнул, скрещивая руки на груди, и промолчал. — Он говорил, Виктор, — подал голос Уильям, неуверенно смотря на брата. — И что же? Опять «Виктор, Виктор, Виктор»? Мальчик с присвистом задышал, опуская голову. Его губы слабо двигались и тихо, практически бессвязно повторяли имя создателя. Викторвикторвикторвиктор. Элизабет обхватила его ладони и сжала в своих руках, с ласковой улыбкой заглядывая в лицо отворачивающегося создания. — Милый? Не бойся. Больше тебя никто не обидит. Я никому этого не позволю. Ведь это то, что делают матери для своих детей. Мальчик поднял глаза, большие и невинные глаза, что блестели в холодном свете ламп. Она согревала его холодные ладони, гладила длинные пальцы, спокойно улыбалась. Мальчик выпрямился, расправил плечи и сказал: — Элизабет, — её имя, сказанное его голосом, звучало хрипло и низко. То был даже и не голос взрослого мужчины. Он звучал неправильно, грубо, почти иррационально. Но это было неважно. Перед Элизабет был мальчик, который звал свою мать. — Да, милый, — она нежно улыбнулась, — Это я. А как зовут твоего отца? — Виктор, — создание мельком оглянулось на Виктора, скривившего губы. Затем он разглядел стоявшего рядом с ним Уильяма. Взволнованного и полного неясных надежд, который рядом с мрачным старшим братом казался редким солнечным лучом. Мальчик хрипло протянул, наклонив голову, — Милый. Виктор повернулся к Уильяму со вскинутыми бровями и тот неловко пробормотал в ответ: — Ну, мне подходит. — Смотри, как ты много уже знаешь, — улыбнулась Элизабет и мальчик протянул ладони к её лицу, кончиками пальцев касаясь солнечных морщинок, собравшихся у глаз, — Тебе тоже нужно имя. У каждого человека есть свое. Правда, Виктор? Виктор хмыкнул. Элизабет тихо засмеялась, когда пальцы мальчика легли на её уши и потянули их вверх. Она вспомнила, какая сила таилась в этих руках. Наверное, если верить Виктору, он смог бы одним движением вырвать их да раздавить ей голову. Но нежный ребенок не хотел причинить Элизабет боль и контролировал себя. — Ухо, — объяснила она и вытянув руки, слабо сжала мочки создания. Холодные, как и всё его тело, — Мы слушаем ушами. Смотри и у тебя такие же. Хочешь посмотреть в зеркале? Мальчик любопытно повернулся, разглядывая собственные уши в зеркальце Элизабет. Подтверждая свои слова, она пощелкала пальцами у его головы и мальчик вздрогнул, удивленно уставившись на неё. — Представляешь? — улыбнулась она, — Хочешь ещё раз? Он послушно подставил свое ухо и Элизабет вновь щелкнула большим и средним пальцем. Мальчик удивленно вздохнул. — Ухо, — проговорила она медленно, — Ухо. — У-у-у, — попытался повторить мальчик и Элизабет поощрительно закивала, улыбаясь ему. — Ухо. У-х-о. — Ух…о, — наконец сказал он и Элизабет широко улыбнулась, глухо захлопав в ладоши, чтобы случайно не испугать его звонким звуком, — Ухо… Ухо! Он улыбнулся и схватил её ладони, радуясь чужому веселью, как своему. Элизабет оглянулась, желая увидеть, как изменилось выражение лица Виктора. Это ведь он упрямо доказывал, что мальчик не был способен на обучение. Но Виктор вдруг оказался куда ближе, чем она запомнила. Всего в нескольких шагах, которые быстро преодолел, зависнув над её плечом. — Как… как тебе удалось? — Я просто разговаривала с ним, — спокойно ответила Элизабет и мягко улыбнулась мальчику, который ощутимо напрягся, увидев Виктора так близко, — Дети ничего не запоминают и ничему не учатся, если не чувствуют себя в безопасности. — Не чувствуют? — повторил Виктор хрипло, — С чего бы ему боятся меня? Я не собираюсь причинять вред собственному же творению. Элизабет посмотрела на Виктора, как на сумасшедшего. Создание льнуло к её рукам, а на своего создателя смотрело исподлобья, напрягая плечи. Она отвернулась в пораженном молчании, смотря в добрые глаза мальчика, чтобы не повысить голос. Он испугается. Элизабет не хотела, чтобы он боялся. — Ты заковал его. — Так удобнее… содержать его. — Ты закрыл его в подвале. Без солнечного света. В сырости и холоде. И дал ему одно только тонкое одеяло, когда должен был подобрать целый гардероб. Или мой дядя не дал тебе достаточно денег? И куда всё-таки пропал дядя? Это было совсем не похоже на него — пропадать так надолго. Виктор молчал. — Я не знаю, что ты с ним делал все эти недели, пока мы с Уильямом не приехали. Я не могу судить. Но если кто-то постоянно пытается спрятаться, когда видит тебя, это очевидный признак того, что он боится. Рационально или нет, это не имеет значения. Виктор молчал. Элизабет чувствовала, как он стоял за её спиной, лихорадочно шмыгая носом и щелкая костяшками пальцев. Мальчик наблюдал за Виктором, но чаще всё же за Элизабет, хмуря лоб, когда эмоции одна за одной сменялись на её лице. Элизабет улыбнулась, заметив его попытки поджать губы так же, как поджимала она, и он тут же улыбнулся в ответ — это он выучил лучше всего. — Я думаю… — выдохнул наконец Виктор и мальчик посмотрел на него, по-птичьи склонив голову набок. А ведь он даже не знал о существовании птиц. Не знал, как чудесно они поют или что они умеют летать, — Я думаю, что это тебе стоит назвать его, Элизабет… Элизабет поднялась на ноги и повернулась к Виктору. Создание выпрямилось позади нее — выше на целую голову, а может и больше. Он не стремился выглядеть угрожающим, но именно таким и был в глазах Виктора. — Я думаю, что тебе стоит снять с него цепи, — сказала она медленно, чтобы Виктор точно услышал, — И взять на себя ответственность, как полагается хорошему отцу. Виктор долго смотрел на неё. Глаза у него были больными, лихорадочными, но тоска в них не трогала Элизабет. Она ничего не обещала Виктору. Но он обещал. Не ей. Своему творению. Он создал жизнь, залез туда, куда его не звали, пытаясь что-то доказать самому себе, и теперь должен был своему созданию — невинному и потерянному. Элизабет не знала, что всё-таки переубедило Виктора. Твердость её голоса или слова, наконец произнесенные его созданием. Возможно, что-то другое. Но Виктор хрипло выдохнул и наконец начал копошится в карманах своих брюк, едва не выворачивая их наизнанку. Элизабет внимательно следила за тем, как он подошел к своему творению с ключом в дрожащих пальцах и начал отпирать кандалы. Сперва упали те, что на руках. Потом те, что на ногах. Цепи загрохотали и застыли железными змеями на земле, а мальчик молча посмотрел на свои пальцы. Он был свободен.

***

Элизабет краем уха слышала, как Уильям уговаривал Виктора вернуться вместе с ними в родовое поместье Франкенштейнов. Слуги заканчивали приготовления, укладывая багаж. Лошади уже были впряжены в карету. Поедет Виктор вместе с ними или нет — Элизабет так или иначе забирала своего жениха и… своего ребенка. Оставлять его она не собиралась. Костьми ляжет, но не оставит. Не оставит своего Адама. — Держи, — она протянула Адаму дольку красного яблока и тот принял ее двумя ладонями, неуклюже расставляя пальцы, — Они любят яблоки. У мальчика появилось имя. Адам Франкенштейн. Элизабет практически силой вытребовала его у Виктора, отказавшись выбрать самостоятельно. Она могла, разумеется, могла да и хотела, но именно Виктор был отцом этому мальчику. Возможно, имя очеловечит создание в глазах его создателя, привяжет, заставит вспомнить, что он был всего навсего ребёнком, которому требовалась забота, тепло и безопасность. Виктор назвал его Адамом. Именем первого человека, созданного Богом. Скромности Виктору всё же не занимать. Адам медленно вытянул руку к мягким лошадиным губам. Слуги осторожно поглядывали на него, но Уильям уже объяснил им, что Адам — пациент Виктора, которого пришлось буквально сшивать заново, чтобы вернуть к жизни. Ни слова лжи. Это объясняло шрамы на его лице и теле. Элизабет не собиралась держать Адама взаперти, и легенду на случай вопросов они должны были иметь. Лошадь повернула вороную морду к протянутой ладони и красная долька с хрустом пропала в её рту. Адам любопытно распахнул глаза и в поисках одобрения повернулся к Элизабет. Она вложила ещё один кусочек в его ладонь, и Адам тут же скормил его второй лошади. Он радостно улыбался и от этой улыбки и сама Элизабет чувствовала умиротворение, расползающееся по телу. Словно она наконец нашла то, что так давно искала, но даже не знала, как назвать. Пальцы Адама коснулись звериной морды и запутались в заплетенной гриве. Он довольно выдохнул, сразу обеими руками обхватил сильную шею и прижался к ней лицом. Адам нравился животным, как и они ему. Стоит обязательно подарить ему собаку, когда подрастет. — Я столько всего тебе покажу, милый, — пообещала Элизабет и провела ладонью по спине Адама, скрывающейся под длинным плащом Виктора, — Всё-всё. А пока нас ждет долгая дорога. Больше ты сюда не вернешься. Я обещаю тебе. Понял Адам её слова или нет, но он послушно сжал протянутую ему ладонь и последовал за Элизабет в карету, так и не оглянувшись на место своего рождения, впоследствии ставшее тюрьмой.