То, что делают матери

Элизабет сквозь сон почувствовала чужое присутствие. Она приоткрыла глаза и увидела высокую тень, замершую в дверях. Тень склонила голову набок и левый её глаз отразил свет, на мгновение вспыхнув янтарем. Тень тихо скреблась пальцами о дверной проем, не решаясь ступить внутрь, и Элизабет приподнялась на локтях, старательно сдерживая зевок. — Адам? — хриплым ото сна голосом позвала Элизабет, — Заходи, милый. Что случилось? Куда увереннее Адам вошел в её комнату, взбудораженно улыбаясь. Элизабет потерла глаза, поднимаясь с кровати, и накинула на плечи халат. Было ещё достаточно поздно, но рассвет уже занимался, узкой полоской света падая на стены. Элизабет придирчиво осмотрела Адама, проверяя не случилось ли с ним чего за те несколько часов, что они не виделись. На Адаме была длинная ночная рубашка, как и многая другая одежда, заказанная Элизабет по снятым меркам, но помимо неё сверху Адам заворачивался в плащ Виктора. Тот самый плащ, что Элизабет накинула на него в грязном подвале. Он был коротким для Адама да и тесным в плечах, но ребенок отказался отдавать его. Когда Элизабет предложила ему новый, он вцепился в ткань так крепко, словно она отобрала бы его силой. Это было желание Адама и Элизабет уважала его. — Смо…три, — захрипел он и повторил куда уверенне, указывая куда-то пальцем, — Смотри. Элизабет повернулась к окнам и распахнула тяжелые шторы. Рассветало. Самый обычный восход солнца, каких Элизабет видела сотнями. Адам тихо выдохнул и Элизабет взглянула на него, приподняв уголки губ в улыбке. Она не видела ничего особенного в рассвете за окном, но Адам видел. В его глазах отражался чистый восторг — невинный в своем любопытстве — и Элизабет вспомнила, что для Адама это всё было впервые. Он так мало знал. Так мало видел. Столь малое ему нужно было для счастья. Элизабет обхватила его пальцы и заглянула в лицо, испещренное шрамами. Адам посмотрел на неё в ответ. Глаза его блестели, отражая солнечный свет. С первого взгляда они казались одинаково черными, как ночное небо, но вглядевшись повнимательнее, Элизабет заметила, что для своего создания Виктор выбрал разные глазные яблоки. — Пойдем посмотрим? — предложила она и потянула Адама за собой. Взбудораженный своим открытием, он ускорился и перегнал Элизабет, постоянно оглядываясь назад и проверяя — успевает ли она? Заразившись его нетерпением, Элизабет побежала по пустынным коридорам поместья и Адам побежал следом. Она рассмеялась и из его горла вырывались похожие звуки — самые сладкие из тех, что слышала Элизабет. Она выскочила на улицу в одной только рубашке и халате, накинутом сверху. С Адамом Элизабет всё чаще чувствовала себя ребенком, вернувшимся в детство. Стремясь показать ему всю красоту этого мира, Элизабет и сама вспомнила то, к чему с годами её взгляд приелся. Словно не только Адам, но и она познавала окружающий мир. Даже шершавая кора дерева, даже мельчайшие цветы вызывали в Адаме интерес, и Элизабет в свою очередь заражалась его любопытством. Адам крепко держал её за руку, всё ещё чувствуя себя не совсем уверенно в незнакомом месте, и Элизабет погладила его большим пальцем по тыльной стороне ладони, стремясь придать сил. Туман стелился по земле, над пожухлой травой и меж стволами деревьев. Солнце поднималось над их макушками. Его лучи разрастались и этот свет, проходящий сквозь белесый туман, казался почти невозможным. Адам смотрел широко распахнутыми глазами и, поднимаясь, солнце постепенно касалось его ног, тела и лица. Он зажмурился на мгновение, когда беглый луч попал ему прямо в глаз. — Красиво, — сказала Элизабет, закидывая голову, и Адам длинно выдохнул. — Кра…си…во, — Адам улыбался, — Красиво. Элизабет. Хорошие слова давались Адаму куда легче. Возможно, дело было в том, каким они были произнесены тоном. Ведь из всех тех слов, которые говорил ему Виктор, Адам запомнил одно лишь его имя, а вот речи Элизабет учился весьма быстро. Она так сильно гордилась им. К тому же ей нравилось раз за разом доказывать Виктору, как он был неправ. Его лицо всегда так забавно менялось, когда он видел очередное подтверждение собственного просчета. В такие моменты брови его кривились, складывая морщины на лбу, глаза недоуменно щурились, а рот приоткрывался. Столь гениальный в чем-то таком сложном, как воссоздании жизни из частиц мертвого, Виктор был практически глупцом, когда дело касалось эмоций и чувств. Адаму требовалась лишь любовь, чтобы расцвести. Любовь, терпение, понимание — и ничего более. Возможно, для Виктора это было слишком много. Элизабет не знала. Но в её сердце хватит места, чтобы любить Адама за двоих. — Хочешь теплого молока? — спросила она мягко, обращая на себя внимание Адама, и он кивнул, с трудом отводя взгляд от неба, — А потом вернемся, если захочешь. Только оденемся потеплее, хорошо? Возьмем плед, может, бутерброды, и я тебе почитаю. Элизабет нравилось быть матерью. Она была нужна Адаму, а он нужен был ей. Никогда ещё она не дышала так свободно, чувствуя себя там, где она должна была быть. Материнство… Оно открывало в Элизабет что-то, чего она сама о себе не знала. Она никогда не думала, что была способна на такую любовь, и сомневалась, что любовь к мужчине хоть когда-нибудь пересилит любовь к своему ребенку. Это было что-то безвозмездное, что-то многогранное, что-то, за что она отдала бы жизнь, если бы Адаму угрожала опасность. Она знала это так же верно, как и то, что огонь обжигал и что ей нужно было дышать, чтобы не задохнутся.

***

— Элизабет, — позвал Адам, склоняя голову набок, — По…чему они… — Почему они такие маленькие? — подхватила Элизабет, когда Адам замолчал, хмурясь в поисках нужных слов. Он кивнул, разглядывая мяукающих котят, сосущих молоко рыже-белой кошки. Их было всего трое — двое цвет в цвет их мать, словно её же маленькие версии, а вот третий был полностью рыжим. — Потому что они родились только две недели назад, — объяснила Элизабет и погладила спину кошки кончиками пальцем. Та мяукнула, жмуря зеленые глаза. Элизабет специально привела Адама к разродившейся недавно кошке, чтобы показать ему котят, — А это их мама. Она уже взрослая, поэтому больше. Адам осторожно протянул руку и Элизабет убрала свою, позволяя ему коснутся животного. Кошка потянулось вслед за его прикосновением и изогнулась дугой, игриво вскинув пушистую лапку. Ее котята громко замяукали. — Ма…ма? — Да, милый, — подтвердила Элизабет, не заметив, что Адам мельком покосился на неё и выражение его глаз стало задумчивым, — Она их мама, а они её дети. Она родила их, а теперь заботится, пока они не станут сильными и не смогут позаботится о себе сами. Кошка изящно поднялась на лапы, скинув с себя котят, и ткнулась рыжим лбом в ногу Адама. Он растерянно поднял руки, но кошке не нужна была помощь, чтобы вскочить на его колени, потоптаться там, а потом свернутся в круглый комок. Адам медленно опустил ладонь на спину кошки. Виктор постоянно переживал о том, что мальчик сорвется и причинит кому-нибудь боль из-за той силы, что таилась в его теле. Но он не видел с какой нежностью Адам касался не то, чтобы человека, а животного во много-много раз меньше его. Элизабет протянула руку и ласково погладила Адама по голове. Его волосы постепенно отрастали и Элизабет ухаживала за ними так же, как и за своими, чтобы они были мягкими и чистыми. Адам взглянул на неё и нежная улыбка расцвела на его губах. — Мама. — Да, милый, это их мама, — согласилась Элизабет, но Адам покачал головой и указал пальцем в грудь Элизабет. А затем повторил куда медленнее, словно это именно Элизабет училась разговаривать. — Мама. Элизабет. Она удивленно приоткрыла рот, а Адам сжал её пальцы на своей макушке, склоняя голову так, чтобы Элизабет было легче дотянутся. Элизабет показала Адаму кошку и её котят не для этого. Она просто хотела, чтобы он увидел собственными глазами, что такое новая жизнь. Что дети маленькие и беззащитные по сравнению со своими родителями. Она даже и не думала, что узнав новое слово, первой мыслью Адама будет использовать его отношению к Элизабет. Но это вдруг сделало её такой счастливой. Будто нашлась недостающая частичка пазла. — А ты мой сын, Адам, — тихо сказала она и притянула своего мальчика к себе, в крепкие объятия. Он был выше, он был больше, но в её руках согнулся, стремясь стать меньше, и уткнулся лбом в её ключицу. Кошка, зажатая между ними, мяукнула и спрыгнула с коленей Адама, возвращаясь к своим котятам, — Мой милый сын. Его волосы — каштановые со светлой прядью — защекотали подбородок Элизабет, но она не отстранилась, обхватив широкие плечи своего ребенка. Он был очень-очень сильным, но в её руках становился беззащитным мальчиком, жаждущим ласки. Иногда ей становилось страшно от одной лишь мысли, что могло бы случиться с Адамом, если бы они тогда не приехали с Уильямом. Элизабет искала своего дядю, так и не ответившего на её письма, а нашла запуганного мальчика, одиноко играющегося с пожухлым листом. Она всё ещё бережно хранила его меж страниц своей любимой книги и знала, что будет хранить всю свою оставшуюся жизнь — ведь несмотря на то, что это было что-то столь маленькое и незначительное, для Адама оно значило всё.

***

— Как… как его успехи? — неловко спросил её Виктор, усаживаясь в кресло, обитое бархатом. Элизабет замерла напротив, глядя на Виктора сверху вниз, а потом всё же присела напротив. Ее темно-зеленая юбка раздулась пузырем и Элизабет сложила руки на коленях. — Очень хорошо, — отстраненно ответила Элизабет, — Ты мог бы и сам это увидеть, если бы нашел хоть немного время для собственного ребенка. — Не думаю, что его это… порадует. — Адам твой сын, — возразила Элизабет, —И он тянется к своему отцу, как и любой ребенок. Заслуживает это его отец или нет. Виктор сполз вниз по креслу и откинул назад голову, упираясь затылком в спинку. Он устало выдохнул и прикрыл глаза. Под ними пролегли тени, а сам Виктор казался болезненно бледным. В поместье он чуть меньше стал походить на безумца, хотя бы потому что теперь его одежда всегда была чистой и выглаженной, а не измазанной в крови и грязи. Но что-то лихорадочное и больное всё равно осталось в его глазах. В них было так много чувств, что Элизабет порой не могла разобрать их — вина, горечь и тоска смешивалась с раздражением, разочарованием и злостью. — Ты так считаешь? — пробормотал он, болезненно жмурясь. — А ты нет? — Я не знаю, — на выдохе ответил Виктор, — Я помню, что к своему отцу испытывал только ненависть. — Всегда? — спросила Элизабет. Это ради Адама. Она делала это ради Адама, — Или же это случилось после того, как он совершил что-то, что отвернуло тебя от него? Виктор открыл глаза. — После… — Адам всё ещё носит твой плащ, — отстраненно заметила Элизабет, — Хотя я предложила ему новый. Намного лучше твоего. — Это потому что… — Виктор громко сглотнул, — Это потому что ты дала ему этот плащ. Не потому что он мой. — Ты уверен, что существует одна лишь причина? — вздохнула Элизабет, — Я дала ему ещё один. Я дала ему одежду, книги, краски, кисти, игрушки, всё то, что не дал ты. Но Адам всё ещё цепляется за этот плащ. Даже не буду напоминать, что ты считал его безмозглым, поберегу силу. Виктор нахмурился, но он слишком устал, чтобы спорить и доказывать свою точку зрения. — Он боится меня, — сказал он, словно пытался найти оправдание для самого себя. — А может, это ты боишься его? — спросила Элизабет, перебирая пальцами свой кулон, — Ты сам сказал, Адам очень сильный. Что ему стоит оторвать тебе голову, правда? Особенно теперь, когда на нём нет цепей. Виктор промолчал. Молчала и Элизабет. Тихо трещал огонь в камине. Осень шла своим чередом. Совсем скоро наступит зима. Элизабет надеялась, что выпадет много снега — она хотела показать его Адаму, хотела увидеть, как он обрадуется, увидев падающие с облаков снежинки. Элизабет показала бы ему как лепить снеговиков, как играть в снежки, хотя сама так давно не занималась этими детскими глупостями. Но с Адамом она могла забыться и окунуться в детство. В то время, когда целый сугроб снега был с неё ростом. А потом, когда зима пойдет на спад, они сыграют с Уильямом свадьбу, и она станет Элизабет Франкенштейн, будто и правда родная мать милому Адаму. — Почему ты… почему ты так хочешь, чтобы я был ему отцом? — спросил наконец Виктор и Элизабет склонила устало голову, не понимая этот глупый вопрос, — Ты стала ему прекрасной матерью. Я не нужен своему созданию. — Потому что я хочу, чтобы у Адама было всё, — ответила она, не раздумывая, — И отец, и мать. Я, может, не так умна, как ты, Виктор, но я понимаю, что в твоих поступках Адам будет в первую очередь винить себя. Он уже это делает. Думает, будто бы сам виноват в том, что слишком «глупый». Неправильный, испорченный, не тот, кого ты хотел. Я делаю всё, чтобы убрать эти мысли из его головы, но это не то, что контролируется логикой. — Почему тебя вообще заботит мое создание? — спросил Виктор и дернулся вперёд, упираясь локтями в свои колени, — И не говори, что это потому что он твой сын. Он тебе никто. Был бы никем, даже если бы ты согласилась быть… со мной. Элизабет посмотрела на языки огня, пожирающие дрова. В голосе Виктора она слышала сожаление о том, что не случилось и никогда не случится. А что чувствовала сама Элизабет? Она вспомнила, как сперва ее разозлили наглые размышления Виктора, а потом как заворожила его улыбка и пылкие глаза. Он был красивым мужчиной, но не только в красоте крылся его шарм. Она помнила, как кончиками пальцев касалась его лица, чувствовала теплую кожу и видела, как смягчился его взгляд. Лицо Виктора было так близко и одновременно так далеко, что становилось почти больно. И конечно, Элизабет помнила, как отрезала всё, что было и ушла. Виктору, может, и был безразличен его младший брат, но Элизабет не могла так поступить с Уильямом. Хотя на одно краткое мгновение так хотела… — Неужели ты ждешь, что мой ответ перевернет твое мировоззрение? — Элизабет недоуменно нахмурила брови. — Возможно, — ответил Виктор, разглядывая её с неуместной жадностью. Раньше этот взгляд заставил был её почувствовать себя женщиной — желанной и, что уж там, могущей повелевать мужчиной. Сейчас же Элизабет представляла печальное лицо одинокого и безымянного мальчика, запертого в сыром подвале, и холод скручивал её внутренности изнутри. — Прости, если я разочарую тебя, Виктор, — медленно начала Элизабет, — Но я просто увидела забытого ребенка. Никому не нужного ребенка, чьими игрушками были мокрые листья, случайным образом попавшие в подвал, в котором его держали, будто крысу. — И всё? — недоумение скользнуло в голос Виктора. — И всё, — кивнула Элизабета, — Мне не нужны какие-то особенные причины для того, чтобы любить Адама, веришь ты или нет. Виктор, казалось, не верил. Что ж, кого-то исправить могла лишь могила. Элизабет всё же надеялась, что он был не одним из таких людей — Виктор был братом Уияльма и создателем Адама. Он должен хотя бы попытаться. Элизабет вдруг прислушалась, поведя головой, и узнала торопливые шаги Адама, приближающиеся к её покоям. Так быстро он ходил только если находил что-то, что поражало его. Виктор недоуменно взглянул на неё, очевидно перепутав шаги Адама с кем-то из слуг, но Элизабет уже поднялась с кресла. Ее двери распахнулись и Адам смущенно заглянул внутрь, просунув только голову. — Мама? — позвал он и недоумение на его лице заставило сердце Элизабет неприятно сжаться. Она надеялась, что Адам увидел что-то хорошее и теперь стремился показать и ей, но с таким лицом приятные вести не рассказывают. — Да, милый? Заходи, прошу тебя, не стой там. Адам нашел ее взглядом и улыбнулся, но улыбка быстро застыла на его лице, когда он наткнулся на Виктора, так и не поднявшегося на ноги. Они смотрели друг на друга почти минуту, прежде чем из-под сюртука Адама раздалось мяуканье и он встрепенулся, удобнее перехватывая серого кота, устроившегося на его руках. Виктор удивленно вскинул брови. — Что-то случилось с котом? — спросила Элизабет, не в силах скрыть свое волнение. Не столько из-за животного, сколько из-за Адама, которого подобное могло бы потрясти. Адам покачал головой, настороженно оглядываясь на Виктора, и низко наклонился, выпуская кота из рук. Тот вальяжно спрыгнул на пол, гибко вытянулся, мяукнул и начал исследовать новую территорию. — Я… — пробормотал Адам и Элизабет кивнула, выражая полную готовность выслушать, — Я… уви…дел кое-что… Виктор замер, шокировано открыв глаза. Элизабет подступила ближе к своему взволнованному ребенку и сжала его ладонь. — И что же? Расскажи мне, милый. — Кот… и мышь… Кот… он… — голос его практически дрожал и Элизабет раскрыла руки перед своим ребенком, позволяя ему согнутся и вжаться в её тело, в поисках защиты. — Охотился на мышь? — подсказала Элизабет и Адам закивал, сжимая свои сильные руки на её талии. — И мышь… не… она не… не двига…лась. Элизабет вздохнула, пригладив каштановые волосы своего сына. — Я понимаю. — По…чему? Почему? — Потому что коты охотятся на мышей. Лисицы охотятся на зайцев. Волки охотятся на овец. Люди охотятся на оленей. — Почему? — он так отчаянно не понимал, что Элизабет становилось больно. — Потому что каждому существу нужна еда. Овцы едят траву, но волк ею сыт не будет. — Значит… они… злые… — Нет, милый, конечно, нет, — возразила Элизабет успокаивающим голосом, — Просто так устроен наш мир. Адам замолчал, напряженно размышляя. — Мне… Я… люблю… котов, — наконец сказал он, отстраняясь. Элизабет погладила его по плечу, — Но я… люблю… и мышей. — Это нормально, милый. Коты не плохие. Мыши не плохие, — хотя с этим кто-то мог бы и поспорить, но Элизабет не решилась расстраивать Адама, к рукам которого льнули абсолютно все животные, — И ты не плохой. Просто такое случается. Это жизнь. — Жиз…нь, — повторил Адам и кивнул самому себе, — И я… жиз…нь? — Ты живешь, — поправила Элизабет, — В тебе есть жизнь. — Ты… мама, — сказал он, растерянно смотря на Элизабет, — Ты… Она вздохнула и сжала пальцы Адама. Он внимательно смотрел на неё, выражая недоумение всем своим телом. — Помнишь кошку с котятами? — когда Адам кивнул, Элизабет продолжила, — Но иногда… матерью становиться не та, кто родила. — Но… — Адам склонил голову, — Тогда… как? — Я создал тебя, — Виктор поднялся из своего кресла и взгляд Адама остро впился в него, — Только я. — Как? — настойчиво повторил Адам, — Кто… я… такой? — Ты человек, — ответила Элизабет, пока Виктор не завел речь о своей гениальности, — Ты мой сын. Вот кто ты. Ты должен помнить об этом в первую очередь, понимаешь, Адам? Адам медленно моргнул. Элизабет протянула руки и кончиками пальцев осторожно коснулась его лица. Провела по багровым шрамам, по лоскутам его сшитой кожи, по волосам, обрамляющим щеки. Адам любопытно наблюдал за ней, пока не сжал её пальцы в своих больших ладонях. — Мама… Ты… не хочешь… чтобы я… знал? — Нет, я хочу, — возразила Элизабет, — Ты достоин знать. Просто переживаю за тебя. Элизабет обернулась. Вскинув голову, Виктор смотрел на Адама, но взгляд его не был раздраженным или разочарованным. Скорее внимательным, оценивающим. Изумленным. — Ты ведь расскажешь ему, Виктор? — Расскажу, — выдохнул он. И он рассказал. Элизабет слушала, замерев за креслом, на котором сидел Адам, и думала о тех солдатах, которые послужили для создания её сына. Кем они были? Как их звали? Чьи-то сыновья, братья и отцы. Их матери боролись на родильном ложе, чтобы дать им жизни. Чтобы потом они погибли в грязи и жестокости, порожденной жестокостью, а Виктор потревожил их смерти, чтобы собрать из частей их тел ее Адама. Элизабет прикрыла глаза. Она не могла быть абсолютно честной в этом вопросе. Это было чудовищно, но Элизабет радовалась этой чудовищности — ведь это она породила её сына. Отнюдь не чудовищного, а нежного и ласкового Адама, которого Элизабет любила. — Во снах… — медленно начал Адам, — Я вижу… воспоминания. Разные… люди… Виктор кивнул, закинув ногу на ногу. — Это вполне возможно. Вообще-то изначально я и рассчитывал, что ты очнешься… разумным. Элизабет фыркнула, мягко сжав плечи Адама в ладонях. Адам нахмурился и ткнул себе кулаком в грудь. Он был одет в обычный мужской костюм, почти такой же, как у Виктора, волосы его отросли чуть ниже ушей и его неправильность меньше бросалась в глаза. Но двигался Адам всё ещё по-другому, немного дергано и криво. Элизабет так привыкла к его облику, что порой забывала, что для других людей Адам был другим. — Я… мыслю. Я… чувствую. — Теперь я это вижу, — кивнул Виктор и глубоко выдохнул, вплетая пальцы в черные кудри. Он молчал достаточно долго, чтобы Элизабет подумала, что он уснул, прежде чем Виктор резко поднял голову и болезненно уставился на Адама, — Я… виноват. В том, что верил… будто бы ты не обладаешь разумом. За всю свою жизнь я много раз ошибался, но… мое обращение с тобой было моей самой чудовищной ошибкой. Я виноват перед тобой… Адам. Плечи Адама под пальцами Элизабет напряглись. Он внимательно слушал. Может, он ещё не так хорошо говорил, но понимал лучше многих других. — Я… — Виктор практически захлебывался в своих словах, прежде чем прямо посмотрел на Адама и искренне произнёс, — Прости меня. Прости, если сможешь. Адам молчал, разглядывая своего создателя, своего отца. И Элизабет молчала, скорее присутствуя посторонним слушателем. Этот разговор был важным. Очень важным. И она не хотела встревать, не хотела мешать, но и бросить своего ребенка не могла. Он казался спокойным, но Элизабет чувствовала, что он боялся. Она говорила Виктору — это было что-то иррациональное, что-то заложенное глубоко в сознании. Что-то, что следовало исправить, прежде чем оно разрослось снежной лавиной и погребло их под собой. — Я… прощаю… тебя, — выдохнул Адам, прикрывая глаза, и произнёс слово, которое когда-то значило для него целый мир, — Виктор.