То, что делают матери

Элизабет выпрямилась, разглядывая свое отражение в зеркале. Щеки её, пожалуй, были слишком бледными, да и волосы следовало собрать. Она поправила белые повязки на запястьях, удивляясь тому, что её руки совсем не дрожали. Внешне Элизабет выглядела собрано. Вне сомнений, прекрасная невеста, ожидающая свою свадьбу. Но внутри? Внутри она чувствовала, как холод расползался вокруг ее внутренностей, железной хваткой сжимая сердце. Оно колотилось медленно-медленно — сдержанное и спокойное. И Элизабет не была в отчаянии, она не боялась и не печалилась. Она приоткрыла ящичек в столе и достала оттуда книгу в потертой обложке. Проведя пальцами по стертым буквам, Элизабет зашелестела страницами, пока не нашла заложенный между ними листок. Засушенный листок, который она подняла с величайшей осторожностью, чтобы не повредить хрупкие части. Что же она чувствовала, если не чувствовала ничего? Сегодня был великий день для каждой девушки — день её свадьбы. Поместье Франкенштейнов украсили благоухающими цветами, вычистили до блеска полы и лестницы, а её нарядили в прекрасное белое платье, будто Элизабет была ещё одной розой, чей запах уже мерещился ей во снах. Уильям был так счастлив, что Элизабет было почти неловко — в ней тихой печали было всё же больше, чем радости. И дело ведь было не в нём. Уильям был добрым, улыбчивым и смешливым, он происходил из хорошей семьи и мог обеспечить ее безбедную старость. Он был одним из тех мужчин, кто не мечтал о войне. Одним из тех, кто никогда не обидит Элизабет. Одним из тех, кто будет искренне заботится о ней. Он, вероятно, не поддержит её увлечения и с ним не поговоришь о том, что заставляет глаза Элизабет гореть, но какое это имело значение? Совершенно никакого. В дверь её поскреблись и Элизабет подняла голову. Адам заглянул в её покои и его легкая улыбка мгновенно согрела сердце Элизабет. Он выглядел замечательно — начищенные до блеска ботинки, темный сюртук поверх белой рубашки с шелковым платком. Его длинные волосы, расчесанные до блеска, красивыми волнами лежали на широких плечах. В руках Адам осторожно держал букет из лилий. Элизабет уже издалека почувствовала их тяжелый запах и со вздохом спрятала засушенный лист меж страниц книги, прежде чем Адам заметил бы его. — Это мне, милый? — ласково спросила она. Элизабет полагала, что сейчас совсем не способна на улыбки, но стоило Адаму появиться на её пороге со своими блестящими глазами, и силы взялись словно из ниоткуда. — Тебе, мама, — кивнул Адам, любопытно разглядывая её. Элизабет приподняла уголки губ в улыбке, снизу вверх смотря на своего ребенка, — Ты красивая. — Спасибо, милый, — она выдохнула, а затем приняла бережно протянутый букет. Того же эпитета она не чувствовала. И всё же цветы уж точно не были виноваты в том, что их запах не нравился Элизабет. Какие бы бутоны не стали основой для букета невесты, ей бы не понравилось, — Ты тоже замечательно выглядишь. Адам упрямо покачал головой и опустился на пол, прямо у её ног и широкой юбки, чью форму держал кринолин. Элизабет подумала, что он помнет свои брюки, но не сказала и слова против. — Уильям сказал, что… никто не должен… затмить… невесту, — её ребенок говорил уже намного лучше, лишь немного запинаясь, будто ему не хватало дыхания. А в чтении ему и вовсе не было равных — Адам поглощал книгу за книгу, практически поселившись в стенах библиотеки. — Не переживай, никто не затмит меня сегодня, — слабо улыбнулась Элизабет и погладила Адама по его длинным волосам, наслаждаясь их мягкостью. Иногда из-за каштанового цвета его волос Элизабет представляла, что Адам был её настоящим сыном и это приносило странное сочетание из боли и тоски. Свадьба означало и то, что ей придётся делить постель с Уильямом. Замечательным и добрым Уильямом, при взгляде на которого Элизабет чувствовала так мало, что это пробуждало в ней стыд. Он, конечно, не заслуживал этого. Но Элизабет представляла его руки на своих бедрах, его губы на своих губах, и испытывала разве что головную боль. Адам длинно выдохнул и улегся подбородком на её колени. Он был слишком высоким, так что ему пришлось согнуться в спине. Это немного позабавило Элизабет. — Мама грустная, — сказал он и как-то по-детски надул губы, — Почему? — Вовсе не грустная, — возразила Элизабет, но под взглядом своего ребенка сдалась практически сразу, — Я действительно не грустная, Адам. Просто свадьба это… волнительный момент. — Уилл… не взволнован… — Это потому что он мужчина, — сказала Элизабет. Узкий корсет не позволил бы ей ссутулится, поэтому она лишь немного наклонилась вперёд. Адам непонимающе склонил голову набок, слегка хмуря брови, и Элизабет тихо рассмеялась. Она поразилась тому, как тоскливо звучал её смех. — Я не могу объяснить тебе, милый. Не не хочу. Просто не могу. Для этого, пожалуй, стоило родиться женщиной. Элизабет повезло — женихом её был действительно хороший мужчина, но согласилась она на этот брак лишь потому что он подходил под несколько важных категорий. Определенную привязанность к Уильяму она всё же чувствовала. Возможно, как к другу. Но он не понимал её. Она не понимала его. Брак и не требовал душевной связи, которую на один краткий миг Элизабет почувствовала с… другим мужчиной. И всё же это лишало Элизабет важной части без которой всё ощущалось пресным и сырым. — Это из-за… Уилла? — медленно спросил Адам, внимательно вглядываясь в её лицо в поисках ответов, — Он… может… случайно… упасть… с лестницы. — Тебе ведь нравится Уильям, — рассмеялась Элизабет. — Уилл… хороший, — согласился Адам, глядя на неё снизу вверх печальными черными глазами, — Но мама грустная. — Это не из-за Уильяма, — поспешила успокоить Элизабет. Уильям действительно нравился ее ребенку — он научил Адама писать и советовал ему интересные книги, которые они позже обсуждали. Он никогда не злился и не повышал голос на Адама, даже на первых занятиях, когда её сын только-только начинал понимать, что от него требуют, — Кажется ли мне, что ты учишься плохому у Виктора? Адам сморщил нос, как-будто съел что-то кислое. — Виктор, — проворчал он и уткнулся лбом в колени Элизабет, — Учит… скучным вещам… — Арифметика вовсе не скучная, — возразила Элизабет, сжимая губы, чтобы не улыбнутся. Ее удивляло, насколько Адам не любил арифметику, но и, конечно, немного забавляло. Её сын был любопытным ребенком, он с жадностью пожирал любые предложенные знания, которые они давали ему в избытке, но вот числа… Сперва Элизабет полагала, что проблема крылась в поведении Виктора. Он, кажется, действительно старался быть лучше, но порой что-то прежнее — почти безумное, почти лихорадочное — прорывалось наружу. Элизабет следила за ним, но не могла успевать отовсюду. Да и к тому же она не могла постоянно влезать в отношения между отцом и сыном. Не этого ли она хотела? Чтобы у Адама появился настоящий отец? Оказалось, впрочем, что изучать ту же анатомию под руководством Виктора Адаму нравилось. Ему было интересно из чего состояли люди, из чего состоял он сам и только Виктор мог объяснить ему то, что сделал собственноручно. — Может быть… — проворчал Адам, однозначно оставшийся при своем мнении. Элизабет улыбнулась тому, каким самостоятельным стал её ребенок. Она вспомнила маленького мальчика, звенящего цепями, и это одновременно причинило ей боль и успокоение. Первые недели его жизни Элизабет никак не могла изменить, но она старалась, так старалась сделать последующие его годы счастливыми. В глазах матери её ребенок всегда останется ребенком, но Адам взрослел. Только попав в поместье Франкенштейнов, Адам повсюду следовал за ней хвостом и отчаянно верил в каждое её слово, будто другой точки зрения не существовало. Но он учился — он так многому научился, с жадностью поглощая всё, до чего могли дотянутся его руки — и теперь у ее сына было собственное мнение, собственные желания и увлечения. Элизабет вздохнула, размышляя о том, как менялся её ребенок, но он понял это по-своему. — Уильям всё ещё… может… потеряться… — сказал Адам, вскинув брови, и Элизабет рассмеялась. — Где же? — Здесь много… комнат, — Адам заискивающе улыбнулся и Элизабет обхватила его щеки своими ладонями, легкой улыбкой прижавшись к его лбу. Адам издал мягкий, почти мурлычущий звук, обхватывая ее ладони своими длинными пальцами, а потом вдруг нахмурился и оглянулся на двери в покои Элизабет. Внутрь, даже не спросив разрешения, ступил Виктор, откидывая назад свои чернильные кудри. — Здравствуй, Элизабет, — он улыбнулся ей почти как прежде с теплотой и лаской, и бегло кивнул своему сыну, — Адам. — Это не плохая… примета? — спросил Адам, повернувшись к Элизабет, — Видеть невесту… перед свадьбой? — Только для жениха, милый, — поправила Элизабет и Адам понимающе закивал. Затем он медленно поднялся на ноги и переместился за её стул, будто тихий, но надежный стражник. Неужели её дискомфорт ощущался столь сильно? Элизабет посмотрела на Виктора, слегка поджав губы. Он смотрел на неё, не отрывая глаз, и Элизабет не понравился этот тяжелый, пропитанный сожалением взгляд. — Элизабет… Что бы там ни было… — начал Виктор, не смутившись присутствием Адама, — Теперь я вижу тебя так, как должен был. И желаю тебе и моему младшему брату всего самого лучшего. Элизабет прикрыла на мгновение глаза. Она почувствовала, как сзади Адам осторожно взял пару её длинных прядей, бережно перебирая их в своих неловких пальцах, и взглянула на Виктора. Она не должна вести себя с ним резко. Элизабет давно заметила, что его отношение к сыну смягчалось только если до этого Элизабет была мягка к Виктору. Это было что-то едва объяснимое для Элизабет, но чужая душа потемки, а уж душа Виктора и подавно. — Благодарю, — ответила она отстраненно, но с оттенком признания, чтобы Виктор не надумал себе лишнего, и практически сразу перевела тему, — Все гости уже прибыли? — Еще нет, — Виктор послушно подхватил и поправил лацканы своего пиджака, — Что ж, не буду мешать невесте прихорашиваться. Он вышел с гордо поднятой головой и Элизабет провела его взглядом. Вместо дурацкого вопроса о гостях, она хотела бы спросить совсем другое. Зачем же Виктор пришел в её покои, чтобы поздравить? Хотел ли он застать её одну? Хорошо, что с ней был Адам. Элизабет не смогла бы выдержать лживые слова Виктора без его молчаливого присутствия, чтобы не сорваться. А может, Виктор пришел, чтобы в последний раз увидеть её как Элизабет Харландер, а не Элизабет Франкенштейн? Жену Уильяма, но не Виктора. Даже самой себе Элизабет не хотела признаваться, почему в присутствии Виктора чувствовала себя так неуютно. Она не любила его. Она не любила Уильяма. И всё же Виктор вызывал в ней странное притяжение — их разговоры о науке, его внимание к тому, что интересовало её, его попытки понять её. А потом растерянное лицо её ребенка, его невинные глаза и искренняя радость. К примеру, когда выпал первый в его жизни снег. Мокрый, растаивающий ещё до того, как падал на землю. Крошечные снежинки на его ладонях, что превращались в воду чуть медленнее, чем на ладонях Элизабет. Удивленные попытки высмотреть: действительно ли каждая снежинка уникальна? Элизабет могла бы простить Виктору многое. Его безразличие к собственному брату, его напыщенность и самоуверенность. В конце концов, это именно он создал ее милого Адама. Но она не могла забыть цепи на руках своего сына. Тлетворный запах в том подвале и его — безымянного, ненужного, играющегося водой и листьями. Единственным, что ему принадлежало, когда он заслуживал весь мир. Этого она простить не могла. Уильям широко улыбался, когда она шла к нему, с букетом из лилий в руках. Клятвы он произносил с такой уверенностью, будто очень ждал этого дня. Вокруг порхали разбросанные лепестки белых роз и Элизабет с трудом могла представить, сколько же для этого пришлось потратить цветов. Уже через неделю всё это великолепие увянет, хотя в нем изначально было так печально мало смысла. Губы Уильяма были теплыми и мягкими, но Элизабет не почувствовала ни трепета, ни отвращения. Будет ли так всегда? Она практически завидовала Уильяму, который с искренней улыбкой принимал поздравления. Элизабет не чувствовала себя несчастной, она просто была не на своем месте. Это был её долг, как женщины, и всё же Элизабет с большим удовольствием посвятила бы себя другим делам. Энтомологии, воспитанию Адама. А уж если бы она захотела связать себя с мужчиной, то предпочла бы тихое и уютное бракосочетание в маленькой церкви. Гости немного странно поглядывали на Адама, но хозяева поместья вели себя с ним, как с обычным человеком, поэтому его присутствие приняли как должное, пусть и задавались вопросом — почему у этого высокого мужчины были такие страшные шрамы. Улыбчивый и добрый Уильям легко завоевывал чужие симпатии, поэтому именно к нему шли с расспросами. А потом услышав печальную историю о несчастном случае и травмах, которые навсегда изменили лицо Адама, многие — чаще всего дамы — искренне сочувствовали ему и восторгались мастерством Виктора, который практически поднял Адама из мертвых. А за банкетным столом, пропуская пальцы сквозь длинные волосы, Элизабет вдруг наткнулась на препятствие. Осторожно подхватив прядь, она перекинула её на грудь, и вдруг увидела две тонкие и немного кривые косицы. Элизабет вспомнила, как в покоях позади неё стоял Адам и неуклюже перебирал её волосы. Она и не обратила внимание на то, что он, оказывается, старательно заплетал их в косички. Элизабет улыбнулась и расправила плечи.

***

Элизабет не почувствовала должного разочарования, когда её муж продал родовое поместье Франкенштейнов. Это место было слишком большим. Они не пользовались большей частью помещений, поэтому решение Уильяма имело смысл. Вместо этого он купил милый дом на окраине леса, который Элизабет понравился куда сильнее. Уильям, счастливый из-за того, что наконец мог называть Элизабет своей женой, улыбался ещё чаще и с радостным нетерпением показывал им новый дом. Во дворе был ухоженный сад, где весной расцветут цветы и появятся бабочки, а в лесу, под высокими стволами сосен, всё ещё таяли сугробы снега. Адам согнулся над одним из таких, ладонями в перчатках лепя круглый снежок. Его глаза весело блестели и он оглядывался на Элизабет почти каждую секунду, словно хотел видеть, радует ли её его дурачество. Ее милый ребенок был очень чутким. — Давай, — шепнула Элизабет, прячась вместе с Адамом за разросшейся елью. Она куталась в шубу и дула на замерзшие пальцы, стремясь удержать ускользающее тепло, — Пока они не ушли. Адам выглянул из-за дерева и тут же быстро скрылся из виду, насмешливо улыбаясь. Элизабет могла поклясться, что именно этой усмешке Адам научился у своего создателя — уж слишком много там было самодовольства. Наконец он высунулся вновь и вытянул назад руку, прицеливаясь. Элизабет любопытно вытянулась, пытаясь разглядеть хоть что-то из-за плеча Адама. Чуть поодаль от них стояли Уильям и Виктором, обсуждая что-то, во что Элизабет не вслушивалась. Очередные мужские разговоры, они слабо интересовали её, а вот блеск в глазах Адама — еще как. Собранное лицо Виктора, который с налетом надменности смотрел на своего младшего брата, резко перекосило, когда снежок попал ему ровно в ухо и задел щеку. Он встряхнулся, как большая собака, зажал ладонью пострадавшее место, и расширенными глазами уставился ровно туда, где они прятались. Уильям прыснул со смеху, разглядев юбку Элизабет и веселые глаза Адама. — Что за ребячество! — выкрикнул Виктор и Уильям рассмеялся во весь голос, хлопая старшего брата по плечу. А затем громко ойкнул, когда снежок попал и по нему, всколыхнув шапку из светлых кудрей. — Так, значит? — весело воскликнул Уильям и в свою очередь принялся лепить снежок, не обращая внимание на то, как Виктор закатил глаза, — Встреть свою судьбу достойно, Адам! — Может быть, это… Элизабет…! — возразил Адам, любопытно выглядывая из-за ели и тут же прячась назад, когда снежок полетел в его сторону. Элизабет с улыбкой покачала головой. — У Элизабет нежные руки! А этот снежок чуть не разбил мне висок! — рассмеялся Уильям, голос его вдруг оказался намного ближе, и Элизабет взвизгнула от неожиданности, когда комок снега внезапно влетел ей в затылок, прямо в собранные узлом волосы. Она резко обернулась и увидела перед собой хихикающего Уильяма. Холодный ветер расцеловал его бледные щеки, а всегда так аккуратно причесанные кудри растрепались. Элизабет отступила назад, чувствуя, как непрошеная улыбка скользит на её губы. — И что теперь? — спросила Элизабет, вскинув подбородок, и Адам сжал её холодные пальцы, потянув за собой. Дальше от Уильяма, который в угрозе вскинул вверх кулак с зажатым в нём снежком. — Теперь… — захрипел Адам, — Бежим! И они побежали. Адам нетерпеливо переминался с ноги на ногу, прикрывая глаза ладонями. Элизабет видела, как он пытался подсмотреть сквозь щели в пальцах, и шутливо шипела на него. Тогда Адам надувал губы, но тут же улыбался, и старательно жмурил глаза. Щенок ерзал в руках Элизабет, пытаясь развернуть пушистую мордочку и на удивление не издавал звуков, которые могли бы слишком рано раскрыть его. Она вытянула руки, приближая собаку к лицу Адама, и любопытный щенок пискнул, обнюхивая теперь уже своего хозяина, пока наконец не лизнул его в линию подбородка, и не ткнулся лапой в щеку. Адам поражено раскрыл глаза и Элизабет улыбнулась его искреннему удивлению. Глаза Адама тут же заблестели, и он подхватил щенка на руки, бережно прижимая к своей груди. Собака заерзала в его руках, стремясь вернуться обратно к лицу, и Адам тихо рассмеялся, прижимаясь лбом к пушистому меху — золотисто-рыжему с белой грудью и воротником. — Это девочка, — сказала Элизабет и Адам посмотрел на неё сияющими глазами, — Она будет тебе преданной подругой, если ты будешь заботиться о ней, милый. Широкая улыбка растянула губы Адама и он крепко обнял Элизабет, уткнувшись подбородком в её макушку. Щенок тявкнул, зажатый между ними, и Адам поспешно отстранился, взволнованно уставившись в круглые черные глаза. — Каждому живому созданию полагается его собственное имя, — заметила Элизабет и Адам серьезно кивнул, вглядываясь в потешную мордочку с черным носом. — Солнце — это жизнь, — пробормотал он, словно что-то вспомнил. Щенок завозился в его больших руках, тычась в подбородок, и замерший взгляд Адама смягчился. Затем он сказал громче, теперь уже обращаясь к собаке, — Солнце. Ты будешь Солнце. Элизабет хотела, чтобы Адам научился заботиться о ком-то более маленьком и более беспомощном, чем он. Колли были собаками умными и добросердечными, преданными своему хозяину, и именно этого Элизабет хотела своему сыну. Кого-то, кто был бы всецело верен ему, кто всегда был бы рядом. В конце концов, у Элизабет скоро прибавиться собственных забот. Она сложила руки на своем плоском животе, поверх корсета, который теперь просила завязывать не так сильно. У неё самой появиться кто-то маленький и беспомощный, кого надо будет опекать и защищать. Она посмотрела на своего милого Адама, который со смехом убегал от щенка по имени Солнце, и мягко улыбнулась. Она не знала, чего хотела на самом деле. У неё уже был один ребенок, ребенок, которого родила не она, и которого всё же очень любила. Элизабет отдавала всю свою любовь Адаму и не знала, осталось ли в ней хоть что-то лишнее, что-то, что нашлось бы для дитя Уильяма. Она стала бы самой себе отвратительна, если бы в этом уподобилась Виктору. Но Адама действительно было легко любить. Он не был крикливым младенцем, которого ещё предстояло выносить и родить, жертвуя своей жизнью. В её жизни он появился ребенком в теле взрослого, который развивался очень и очень быстро — ему всего лишь требовалось понимание и любовь. Но прежде чем её собственный ребенок заговорит пройдут месяцы. Элизабет придётся забыть о своей прежней жизни, чтобы заботится о нём даже ночами, сидя над колыбелью. Ее ребенок родиться невинным, но дети недолго остаются такими. Что будет если она родит мальчика, а он станет одним из тех мужчин, кого она так презирала? — Мама! — позвал Адам и Элизабет посмотрела на своего ребенка, почти рефлекторно улыбнувшись, — Смотри, как Солнце умеет. Адам наклонился, чтобы быть ближе к своему щенку, и приподнял над ним лакомство, зажатое в длинных пальцах. Солнце подпрыгивала на задних лапах, пытаясь ухватить еду, и наконец Адам протянул ей его. Собака практически проглотила лакомство, не жуя, облизалась, а потом облизала протянутую ладонь Адама. — Она умная, — обрадовался Адам и Элизабет с улыбкой кивнула ему. — Ты сможешь научить её командам, милый. Это собака, которой придется уделять много времени, ты справишься? — Конечно, — поспешил её заверить Адам и уселся на пушистом ковре, вытягивая вперед ноги. Солнце обнюхала его брюки, а потом запрыгнула на колени, упираясь передними лапами в грудь. Адам засмеялся и зажмурился, не отвернувшись, когда собака начала тыкаться носом ему в щеку, — А ты, мама? Ты справишься? Элизабет удивленно приоткрыла глаза и Адам обернулся к ней. — О чем ты, милый? — Ты переживаешь, — простодушно заметил Адам, — О чем-то. — Ты прав, — выдохнула Элизабет, не решившись скрыть правду от Адама. Действительно. Ничего не утаишь от этого ребенка. Он всегда так отчетливо улавливал перемены в её настроении, что Элизабет не переставала удивляться его проницательности, — Я жду ребенка. Тебе ведь Виктор объяснял, как зарождается новая жизнь? Адам кивнул, глаза его опустились к её пока ещё плоскому животу, и он медленно подобрался ближе, почти как животное двигаясь на четырех конечностях. — Объяснял. То есть… внутри тебя… ребенок? — он склонил голову набок и Элизабет согласно прикрыла веки. Большая ладонь Адама опустилась сверху, на её ладони, и Элизабет развела их в стороны, позволяя своему первому ребенку прикоснуться к её животу, — Прямо сейчас? — Тебя это так удивляет? — тихо рассмеялась Элизабет и получила в ответ практически шокированный взгляд. — Правда? — снова спросил он, будто не мог поверить. — Правда, — согласилась Элизабет, — Он будет расти внутри меня, а потом, когда станет достаточно большим, родиться. — То есть… — медленно заговорил Адам, слегка хмуря брови, и Элизабет приготовилась услышать тяжелый вопрос. Что её сын мог спросить с таким задумчивым лицом? Забудет ли Элизабет о нём, если у нее появиться свой собственный ребенок? Только бы он так не думал, только бы не… — То есть… у меня будет брат… или сестра? Адам закинул подбородок и посмотрел на Элизабет с таким невинным любопытством, что сердце ее больно-больно сжалось, а потом расплавилось, как утонувший в воске фитиль. Она рассмеялась и закивала, и кивала до тех пор, пока не почувствовала, как плечи её задрожали, зрение стало туманным-туманным, а Адам приподнялся на одном колене и мягко сжал её в своих больших и сильных руках. — Да… — пробормотала Элизабет, хватаясь за руки Адама. Губы её задрожали и она заплакала, совсем как маленькая, наконец отпуская засевшее в ней внутренне напряжение и страх, — Да, милый. У тебя будет брат или сестра.

***

Элизабет приоткрыла дверь в покои Адама и замерла на пороге, тихо прячась в сгустившихся тенях, до которых отблески огня в камине не дотягивались. Солнце, устроившая длинную морду на тонких лапах, учуяла гостью и посмотрела прямо на нее, но не гавкнула. Хотя большей защитницы у ее милых детей не было, Солнце, вероятно, чувствовала в Элизабет свою сообщницу. — Отдай, отдай, брат! — тихонько вскричала её дочь и забралась на колени Адама, пытаясь отобрать что-то зажатое в его пальцах. Адам шутливо оттягивал назад руку, второй осторожно придерживая Мэри, чтобы она не упала. — Отдам, но только если скажешь волшебное слово, — улыбнулся он и Мэри устало выдохнула, закатывая глаза, словно именно она здесь была старшей. — Ну, пожалуйста-а-а. Адам тут же вернул Мэри вырезанную из дерева фигурку лошадки и карие глаза её дочери радостно вспыхнули. Она тряхнула светлыми кудряшками Уильяма и уселась поближе к камину и к своим разбросанным игрушкам. Самой большой был красиво разукрашенный корабль с изящными парусами. — Вот, — она вручила Адаму несколько других фигурок. Это были деревянные люди, — Ты будешь Ноем и его семьей. — А ты будешь животными? — делано невинно спросил Адам и Мэри подозрительно покосилась на него, подгребая к себе игрушки. — Животные интереснее! — безукоризненно заявила Мэри и вскинула подбородок, — Смотри, какая Солнце красавица! А люди скучные. — И ты тоже? — уточнил Адам и Мэри задумалась, надув губы. — Ну… только не я. И не ты. И не мама! — Приятно знать, дорогая, — улыбнулась Элизабет и тихо ступила внутрь. Солнце лениво поднялась на лапы и подобралась к Элизабет, тыча острой мордой ей в ладонь. Элизабет запустила пальцы в её пышную золотисто-рыжую гриву, ласково поглаживая собаку Адама. Мэри виновато опустила голову, а вот Адам наоборот поднял и улыбнулся ей. Его волосы теперь тоже можно было назвать гривой — её сын почему-то не любил стричься, поэтому они отрасли длинными-длинными. Каштановые с одной светлой прядью, они спускались ниже его талии. Наверное, поэтому для Мэри Адам был любимой куклой — ещё совсем маленькой она вечно таскала его волосы себе в рот, а позже именно на нем училась заплетать косы. — Воспитанные юные леди по ночам спят в своих кроватях, а не бегают по дому, — мягко заметила Элизабет и Мэри огорченно вздохнула. Скорее из-за того, что мать всё же нашла её, а не потому что сбежала из комнаты. — Я хотела поиграть с братом, — надула губы Мэри. — Вы поиграете завтра, — ответила Элизабет, — Но не сможете, если ты не выспишься. Понимаешь, дорогая? — Понимаю, — пробурчала Мэри. Адам протянул ей руки и Мэри ухватилась за них, позволяя старшему брату поднять её и прижать к груди. Она обхватила его шею и устроила голову в светлых кудрях на его плече, — А ты почитаешь мне сказку, Адам? — А как же та сказка, которую я читала тебе, дорогая? — делано удивилась Элизабет. За ними из покоев выскочила и Солнце, направившись следом преданной тенью. — А я хочу две, — заявила Мэри и захихикала, перебирая длинные волосы Адама в своих пальчиках, — Так что, расскажешь, брат? Какую-нибудь страшную! — Прямо страшную? — улыбнулся Адам и Мэри уверенно закивала. — Очень страшную! Про монстров! Адам насмешливо взглянул на Мэри и легко подкинул её, заставляя девочку тихо взвизгнуть, и крепче ухватиться за его плечи. Солнце побежала вперёд, оглядываясь назад, на своего хозяина, и дети Элизабет захихикали. Мэри прижалась щекой к ключице Адама, сонно моргнула, и Элизабет подумала, что сегодня желанную страшную сказку она уже не услышит — уснет скорее, чем они доберутся до её комнаты. Ничего страшного, улыбнулась Элизабет. Впереди их ждало ещё много-много ночей, чтобы поделится тысячами сказок. И страшных, и смешных.

***

Пройдут годы, прежде чем Элизабет поймёт, что пока волосы ее седели, а вязь морщин разрасталась на лице, ее милый Адам оставался таким же юным и сильным, каким она увидела его в первую их встречу. Но то будут годы и годы жизни. А пока Элизабет жива, она будет любить и оберегать своего сына, несмотря на то, что он уже давно не был беззащитным мальчиком, которого она когда-то нашла в том зловонном подвале. Пожалуй, сколько бы лет не прошло, в глазах каждой матери её ребенок останется ребенком.