Карт-бланш

— Я люблю тебя, Хаджиме, — томно шепчет Аканэ и раскрывает ему свои объятия. Молочно белые руки, поцелованные созвездиями крошечных родинок, разлетаются теплыми крыльями, приглашая Хаджиме в желанный плен. И он проваливается в этот плен, в ее объятия, в ее тепло — охотно, с энтзуиазмом, — припадает пересохшими губами к этой молочной коже. Нетерпеливым ртом впитывает ее запах, ее тепло, ее тихие вздохи — и закрывает глаза, устремляясь к самой вершине блаженства. Вот только, чувствуя, как Аканэ сорвано дышит в их страстный поцелуй, Хаджиме понимает: он не хочет закрывать глаза. Хочет видеть ее — всю, целиком и полностью, наконец-то в его руках. И тогда Хаджиме приподнимает подрагивающие веки, весь распаленный и разгоряченный, и… …сталкивается взглядом с зелеными глазами, глядящими на него в упор. Они такие же, как у Аканэ. Почти такие же. И губы под его губами такие же теплые и податливые, как ее. Почти такие же. Это *почти* преследует его кровожадным шакалом, гонится за ним сквозь года. Потому что они ведь почти одинаковые. Это проклятое п-о-ч-т-и. — А ты любишь меня, Хаджиме? — хрипло шепчет Сейшу, такой похожий на Аканэ, занявший ее место перед его глазами, и тянется к губам, чтобы поцеловать. Губы Сейшу тоньше, но почти такие же мягкие, как у Аканэ. Почти. Хаджиме колеблется, не понимая, что чувствует. Его губы дрожат, не решаясь ответить на запретный поцелуй, но как будто бы… желая? Он закрывает глаза, отгораживаясь от Сейшу, и не может решить, чего хочет: чтобы вернулась Аканэ, или чтобы ее брат продолжал поить его своим дыханием. — Жалеешь? — хрипло шепчет Сейшу, и ветерок его дыхания щекочет чувствительные губы. — Что вытащил меня — жалеешь? Хаджиме распахивает глаза резко, глотает прыгнувшее в горло поцарапанное этими словами сердце, и замирает. В оцепенелом ужасе смотрит, как бледное лицо Сейшу, такое знакомое и близкое, пугающе размягчается, кожа стекает вниз разогретым воском, уродуя правильные черты. Позади этого искалеченного лица поднимается пламя, обдает Хаджиме свирепым жаром. Светлые волосы Сейшу вспыхивают, моментально тлея, огонь лижет обожженную кожу, которая чернеет и сворачивается, как бумага под спичкой. Улыбка на обгоревшем лице превращается в страшный оскал, когда почерневшие губы обнажают зубы — единственное, что сохранило первозданный вид под напором этого смертельного жара. — Ты жалеешь, Хаджиме? — надрывно хрипит изуродованный Сейшу и ныряет вперед, по-звериному скаля зубы, будто желает впиться в его лицо — преступно чистое и гладкое, не оскверненное беспощадными поцелуями огня...       …С громким полухрипом-полустоном Хаджиме подбросило на кровати. Он рывком сел, сминая насыщенно-винные шелковые простыни, и прижал ко рту подрагивающую ладонь, толком не понимая, что пытался остановить: подступающую к корню языка тошноту или раздирающий горло вопль. Его трясло, на коже проступила лихорадочная испарина, а сердце грохотало в груди вышедшим из строя механизмом. Хаджиме не впервые снилось подобное, но за последние несколько лет эти сны потускнели и все реже одолевали его по ночам. В конце концов, за время, проведенное в составе верхушки Бонтена, он успел повидать достаточно отвратительных вещей, чтобы разнообразить свои кошмары. Эта огненная пытка возвращалась теперь лишь в особенные для Хаджиме дни — чаще всего в годовщину смерти Аканэ. Но были и другие «памятные» даты. Последний раз обожженный пламенем кошмар обрушился на него в день рождения Сейшу. Вот уже восемь лет Хаджиме не поздравлял его с именинами, но помнил об этой дате — всегда. Сегодня тоже был особенный день. Сегодня Аканэ исполнилось бы тридцать четыре года, если бы давным-давно Хаджиме оказался смекалистее, проворнее, умнее. Если бы заработал нужную для ее спасения сумму вовремя. Если бы в тот день вытащил ее. Он досадливо тряхнул головой, раздражаясь из-за облепивших разум пиявок-мыслей, и поморщился от неприятной горечи, которую ощущал под языком. Хаджиме не хотел думать, не хотел вспоминать, не хотел анализировать. Но сегодня Аканэ могла бы стать на год старше, если бы не… Это проклятое, бесконечное множество скорбных «если бы не». Хаджиме выбрался из кровати и побрел в гостиную, где вынул из мини-бара бутылку дорогого бренди. Его не волновало, что сейчас не было и восьми часов утра. Ему срочно нужно было избавиться от этой мерзкой горечи во рту и стереть липкое воспоминание о ночном кошмаре. А еще — отпраздновать. В конце концов, у Аканэ сегодня день рождения. Так повелось, что мертвецы лишаются привилегии отмечать именины. Люди помнят и чтят дату смерти, но вот праздновать день рождения человека, которого больше нет на свете, который никогда уже не состарится, сколько бы лет ни отсчитали его остановившиеся часы — кажется глупым и неуместным. Хаджиме предпочитал помнить о дне рождения Аканэ, а не о дне ее смерти. Осушив наполненный золотистым напитком стакан, он еще несколько минут бездумно стоял на месте, приклеившись взглядом к окну, за которым набирал обороты новый день. Интересно, вспоминает ли сестру Сейшу сегодня? Конечно, вспоминает. А вспоминает ли он его, Хаджиме? Потому что Хаджиме вспоминал. За прошедшие годы он ни разу не общался с человеком, который был его лучшим другом — другом, и чем-то бóльшим, для чего он так и не придумал названия. Не общался, но никогда не забывал. Следил издалека. Хаджиме знал, что Сейшу работает в автомастерской Кена Рюгуджи, и надеялся, что бывшему другу нравится его жизнь. Потому что, сколько бы ни обвиняли его призраки из ночных кошмаров, Хаджиме не жалел. Никогда не жалел, что спас его. Он не хотел даже думать о том, во что превратилась бы его жизнь, и какие монстры атаковали бы его разум по ночам, если бы Сейшу погиб в тот день. Он значил слишком много для Хаджиме. Пусть он так до сих пор и не разобрался, что же именно Сейшу для него значил. Отставив пустой стакан на журнальный столик, Хаджиме неторопливо побрел в ванную, на ходу ероша высветленные до пепельной белизны волосы. Скоро нужно будет обновить прическу — не забыть бы спросить у старшего Хайтани контакты стилиста, которого тот разрекламировал с пеной у рта пару недель назад. Мысли продолжали возвращаться к Сейшу, пока Хаджиме лениво стаскивал пижамные штаны с узких бедер, пока закрывал дверцу просторной душевой кабины, пока стоял с закрытыми глазами, позволяя горячей воде смывать болезненную липкость страшного сна. Хаджиме никогда не был идиотом и отлично понимал, что чувства, которые он испытывает к Сейшу — выходят за рамки простой дружбы. Коконой был на сто процентов уверен, что ему нравятся женщины, однако это не отменяло того, что ему могли нравиться не только женщины. На дворе двадцать первый век, в конце концов. Тот факт, что мысли о Сейшу вызывали слишком уж трепетное волнение, уже говорил о многом. И Хаджиме экспериментировал. Хайтани развернули широкий бизнес в сети своих клубов, где за космическую цену можно было найти партнера для приятной ночи — стерильную, красивую и покорную куклу любого пола, готовую исполнить самые извращенные прихоти очередного хозяина. Не сработало ни разу. Парни были неправдоподобно красивыми, Хаджиме объективно понимал это — разумом. Член был иного мнения, категорически отказываясь сотрудничать. Из этих провальных экспериментов Хаджиме вынес однозначный и неутешительный вердикт. Ему не нравились мужчины. Ему нравился Сейшу. И одному дьяволу было известно, что делать с этой херней. Поэтому Хаджиме схитрил: полностью отрезал себя от бывшего друга, надеясь, что таким образом решит проблему. Ему было чем занять свои дни. Кресло в верхушке Бонтена одновременно предоставляло безграничную свободу, но и накладывало свою цену за эту вседозволенность. Хаджиме никогда не участвовал в допросах и пытках, которые так обожал Санзу. В Бонтене он делал то, что умел лучше всего: зарабатывал деньги. Все финансовые вопросы организации были под контролем Коконоя, пьяня голову осознанием собственной власти и иллюзией того, что его руки все еще чисты от крови. Призраки прошлого, охотившиеся за его душой по ночам, жестоко напоминали ему, что эта чистота его рук — не более, чем трусливый самообман. И тем не менее, Коко устраивала его жизнь. Он любил роскошь, которой окружал себя с несдержанным гедонизмом. Ему нравилось ухаживать за собой, немедленно получать все самое лучшее и дорогое — деньги дарили власть, близкую к абсолюту, и неважно, сколько пятен они оставляли на его душе. Это больше не имело значения. Ведь сколько бы власти ни давали ему семизначные суммы на личных счетах — купить самого главного Хаджиме так и не смог. Смерть и предательство не задобрить взяткой. Но ему было вполне по силам залатать зияющую дыру в сердце хрустящими купюрами. Прохлада ванной комнаты лизнула мокрые плечи, когда Хаджиме ступил наружу из душевой кабины. Вытираться он не стал, позволяя каплям воды самостоятельно высохнуть на гладкой коже. Хаджиме неторопливо и тщательно почистил зубы, укоризненно разглядывая проступившие под глазами синие тени. Отложив электрическую щетку, он нанес на лицо увлажняющий крем — потому что мужская кожа нуждалась в уходе не меньше, чем женская, если ее обладатель не хотел походить на неандертальца к тридцати годам, — и решительно взял в руки тюбик с дорогим консилером. Майки мог сколько угодно щеголять в офисе грандиозными синяками под глазами и в целом видом неупокоенного умертвия, — Коко же предпочитал выглядеть хорошо. Выглядеть так, чтобы никто не догадался, сколько демонов грызло его душу под внешним лоском этой ухоженной оболочки. Он одевался сегодня особенно долго и тщательно — тянул время, потому что ехать в офис совсем не хотелось. Для Хаджиме подобное не было в порядке вещей, и он недоумевал, отчего мысль о том, чтобы появиться на работе сегодня, вызывала внутри почти болезненный протест. Будь он суеверным, посчитал бы, что это какое-то предчувствие. Но Хаджиме не верил в предчувствия и суеверия. На сегодня он выбрал строгий наряд, идущий вразрез с его привычно-эксцентричными хаори и мужскими ципао. Черные с бордовым отливом брюки идеально облегали стройные ноги, контрастируя с белоснежной рубашкой и перекликаясь цветом с темно-винным жилетом, который он надел поверх нее. Вдумчивой нарядностью своего сегодняшнего образа Хаджиме отдавал дань памяти Аканэ. Поздравить ее с днем рождения он уже не мог, — но в его силах было одеться так, чтобы соответствовать этому пропитанному горем празднику, который давно уже никто не отмечал. Защелкнув на запястье сдержанные Rolex Datejust, Хаджиме подхватил черное пальто и двинулся к выходу из апартаментов. Воспоминание о призраках ночи догорало, задвинутое в темные глубины его памяти. Впереди ждал новый день, и в нем не было места призракам прошлого.

***

— У кого-то сегодня большие планы на вечер, м-м? — игриво пропел Ран Хайтани, присасываясь к трубочке, торчавшей из огромного стакана со смузи ядовито-зеленого цвета. — И кто эта счастливица? Или счастливчик? Ноль осуждения, ты же меня знаешь! Хайтани обворожительно улыбнулся, подстраивая шаг своих длиннющих ног к неспешному темпу Хаджиме. Ран нагнал его у лифтов и увязался следом, с элегантной небрежностью игнорируя томные взгляды девушек в финансовом отделе штабквартиры Бонтена. — Обижаешь, — наигранно оскорбился Хаджиме, перекидывая пальто с одного локтя на другой. — Разве я имею право подарить все это великолепие, — он театрально обвел себя рукой, и Ран позабавленно хмыкнул, — в руки лишь одного человека? Это было бы преступно несправедливо ко всем остальным. Хайтани расхохотался, слегка запрокидывая голову. — Всегда знал, что великие умы мыслят одинаково, — проворковал он, игриво подмигивая сразу троим девушкам, облизывавшим его голодными взглядами. Хаджиме усмехнулся и с удовлетворением почувствовал, как тяжесть, осевшая плотным налетом на сердце после изнуряющего ночного кошмара, отступает под натиском непринужденного очарования старшего Хайтани. Ему нравился Ран. Сукин сын был смертоносным и коварным, как королевская кобра, но устоять против его харизмы и легкого характера удавалось лишь единицам. Хаджиме прекрасно понимал, что этот образ игривого денди — не более чем маска, пусть и ставшая для Рана второй кожей. Он ведь и сам давно сроднился с собственной тщательно созданной личиной, заменившей ему истинное лицо. — Но, кстати говоря, сегодня тебе все же придется подарить себя в безраздельное пользование по крайней мере одному человеку, — промурлыкал Ран, бесцеремонно протискиваясь следом за Коконоем в его кабинет. — Нашему драгоценному боссу, извечно страдающему от недостатка витамина Д. — Я думал, Майки не собирался сегодня появляться в офисе, — вздернул одну бровь Хаджиме, бросая пальто на двухместный кожаный диван у стены и направляясь к своему рабочему столу. — Планы изменились, — протянул Хайтани и с небрежной грацией рухнул на тот же диван. Потягивая свой ядовито-зеленый оздоровительный смузи, он пояснил: — Снова наш неуловимый пиротехник навел суеты. Майки созвал экстренное собрание. Проверь уведомления. Хаджиме замер, так и не сев в свое рабочее кресло у стола. Машинально выудив из кармана телефон, глянул на экран — действительно, на дисплее красовалось превью электронного письма, полученного от Манджиро. Настроение, так приятно поднятое компанией старшего Хайтани, свернулось скисшим молоком, уступая место тревоге и напряжению. «Пиротехник», как его насмешливо окрестил Ран, был опытным наемником, проплаченным кланом якудза, с которым Бонтен не так давно вступил в открытую войну. Этот человек умудрился организовать катастрофических масштабов поджоги во многих локациях, где Бонтен вел бизнес. Число жертв, погибавших в огненных ловушках, неуклонно росло. Поджигатель и учиненные им опасные пожары были последней темой, на какую Хаджиме желал бы говорить, тем более сегодня. Ведь сегодня был день рождения Аканэ. Аканэ, навсегда оставшейся шрамом, выжженным на его сердце огнем, который уничтожил ее жизнь. Хаджиме просто не мог участвовать в разговорах о поджигателе. Только не сегодня. — Окей, сейчас буду, только сначала схожу за кофе, — с тщательно контролируемой легкостью в голосе отозвался он, мысленно уже продумывая план стратегического отступления. Должно быть, каждый в верхушке Бонтена уже успел заметить странное нежелание их финансового гения участвовать в любых обсуждениях, касавшихся «пиротехника». Вот и сейчас Ран Хайтани прищурил по-лисьи глаза, вглядываясь в Хаджиме сонным, но цепким взглядом. — Пошли кого-то из секретарей, — небрежно проронил он, внимательно наблюдая за реакцией Коконоя. — Я хочу латте на фундучном молоке, — пробрюзжал Хаджиме, подходя к дивану, на котором вальяжно восседал его коллега, и подхватил оставленное на спинке сиденья пальто. — А эти пустоголовые куклы постоянно приносят на миндальном. Хайтани облизнул тонкие губы и еще пару секунд исследовал острым взглядом лицо Хаджиме, остававшееся непроницаемым и спокойным. Коко ни минуты не сомневался, что Ран видел его насквозь. Старшему Хайтани было кристально ясно, что Коконой увиливает от темы поджигателя систематически и целенаправленно. Вопрос был в том, всадит ли этот утонченный убийца нож ему в спину, зная о его слабости, или же… — Ты такая дива, Коко, — раскатисто хохотнул Ран и сонно прикрыл глаза, растягивая губы в заговорщицкой улыбке. Метафорический нож был только что возвращен в ножны, и Хаджиме мысленно вздохнул с облегчением, чувствуя невольную благодарность к своему опасному приятелю за эту проявленную солидарность и его молчание. — Эта дива все еще выжимает пятнадцать килограмм одной рукой, — хмыкнул Коконой, направляясь к выходу из кабинета. — Скажешь то же самое о себе? — О, ты же меня знаешь, — прощебетал Ран, проворно поднявшийся с дивана и уже нагнавший его в дверях. — Грубой силе я предпочитаю более… элегантные методы. Не опаздывай! — назидательно погрозил он пальцем перед тем, как свернуть в коридор, ведущий к кабинету главы. — А то Санзу засунет тебе катану в какое-нибудь пикантное место, если вынудишь нашего нервного бледного босса дополнительно нервничать и бледнеть. Хаджиме отсалютовал ему двумя пальцами и двинулся к лифтам. Он прекрасно понимал, что вызовет недовольство Майки своим очевидным побегом с собрания и, возможно, даже обеспечит себе вызов «на ковер» от босса. Но это все будет потом. А сейчас Коконою больше всего хотелось оказаться как можно дальше от офиса, пропитанного разговорами о поджигателе. Пожалуй, можно и впрямь сходить в свою любимую кофейню за латте на фундучном молоке. Разбавить свою ложь и увиливания крупицей правды. В этой кофейне Хаджиме был частым гостем — кофе здесь подавали отменный, а обстановка радовала стильной лаконичностью. Находясь через дорогу от монументального бизнес центра, в котором Бонтен организовал свой главный офис, это кафе пользовалось большой популярностью у сотрудников стеклянного муравейника. Вдыхая насыщенный и деликатный запах кофе, Хаджиме позволил себе расслабиться на самую малость. Посетителей, на удивление, было не так уж много: должно быть, офисные трудяги уже разбрелись по своим норам-кабинетам, заправившись кофеином в самый час пик. Сейчас же половина столиков пустовала, и Хаджиме решил, что выпьет свой напиток прямо здесь, абстрагируясь от всего, что не давало ему покоя. Он закажет этот хитровыебанный латте на фундучном молоке, займет уединенный столик у окна, закроет глаза и представит, что напротив него сидит Аканэ со счастливой улыбкой на лице и нежностью в глазах. Воспоминание о ночном кошмаре и обгоревшем лице Сейшу полыхнуло в воображении разрядом молнии, и Хаджиме невольно передернуло. Возможно… возможно, в этом году он все же наберется смелости и безрассудства, чтобы поздравить Сейшу с днем рождения — впервые за почти десять лет. Но вначале — латте. К удивлению Хаджиме, за прилавком никого не оказалось. Вскинув одну бровь в выражении молчаливой претензии, он поискал взглядом пузатый кнопочный звонок, рассчитанный именно на такие случаи. На его памяти впервые улыбчивый бариста не стоял за прилавком, излучая тщательно отрепетированное счастье от визита даже самых склочных клиентов. Звонить пришлось целых два раза, и Хаджиме недовольно поджал губы. Он слышал, что в закрытой подсобке происходит какая-то возня, но бариста все не выходил. Коко, неприятно удивленный медлительностью персонала, поднес палец к кнопке в третий раз, но прежде чем успел нажать на нее, дверь подсобки наконец-то распахнулась, пропуская копушу-сотрудника. А вот это было что-то новенькое. Хаджиме невольно успел запомнить всех троих бариста, посменно работавших в этой кофейне, но сегодня здесь не было ни одного из них. При виде представшей перед ним девчонки Хаджиме невольно пришло на ум сравнение с сурком, которого преждевременно вытащили из норы посреди зимней спячки — настолько она выглядела заторможенной и сонной. Ее длинные волосы, ярко-рыжие и лохматые, были собраны в кривой хвост на затылке, а от резинки разбегались во все стороны неопрятные «петухи» — выглядело так, будто хвост она завязывала впервые в жизни, с закрытыми глазами, а расчески при этом не касалась как минимум неделю. Голубые глаза под большими круглыми очками казались не менее большими и круглыми. Вздернутый нос усеян крапинками веснушек, как ночное небо — звездами. Девчонка вылупилась на Хаджиме этими голубыми глазищами, осоловело моргая. Все пялилась и пялилась на него, игнорируя само понятие тактичности — ни одной дежурной улыбки. Она даже не поприветствовала клиента, не поинтересовалась заказом — просто стояла и таращилась на Хаджиме со странной смесью волнения и напряжения на веснушчатом лице. Коко едва слышно хмыкнул себе под нос, делая мысленную пометку избегать визитов сюда в те дни, когда на смене будет эта диковатого вида новенькая. Как там ее, кстати… Позволив себе ответную грубость, Хаджиме с такой же бестактностью изучил ее неказистый внешний вид и демонстративно скользнул взглядом к бейджу с именем на криво надетом форменном фартуке. «Кенджи» — гласила надпись на бейдже со сколотым краем, и Коко недоуменно вскинул брови. Он мог поклясться, что так звали парня, одного из трех бариста, и именно на нем он еще вчера видел этот бейдж с отколотым краешком. Впрочем, Хаджиме не собирался вникать в то, почему девчонка нацепила на себя чужой бейдж. Новенькая явно еще не разобралась с работой и, вероятно, по ошибке схватила чужой фартук, пока занималась непонятно чем в подсобке. Она, похоже, не собиралась здороваться с ним и принимать заказ, поэтому Хаджиме озвучил его сам, с недовольной претензией в голосе: — Большой латте на фундучном. Здороваться с этой заторможенной неотесанной клушей он, само собой, тоже не стал. — На… фундучном? — с сонной растерянностью протянула девица. Голос у нее оказался на удивление не вяжущимся со внешностью — глубокий и мелодичный, однако скрасить первое неприятное впечатление он уже не смог. — Фундучное молоко, — медленно и раздельно проговорил Хаджиме, так, будто обращался к умственно отсталому ребенку. — Фундук — это такой лесной орех. Не путать с миндальным. Я прекрасно могу отличить вкус фундучного молока от миндального. — Рада за вас, — безразлично ответила на его издевку девушка, поправляя круглые очки. Чувствуя раздражение от того, что его подкол отскочил от нее, как тот самый пресловутый фундук — от стены, Хаджиме не глядя бросил на прилавок крупную купюру и небрежно процедил: — В таком случае, надеюсь, вы не перепутаете молоко для моего заказа так же, как сделали это со своей униформой… Кенджи. Смакуя удовлетворение от того, что последнее слово все же осталось за ним, Хаджиме расслабленно двинулся к запримеченному ранее столику, не почувствовав неприязненно-острого взгляда, которым голубые глаза просверливали дыру между его лопаток. Устроившись за столиком, он перевел отсутствующий взгляд на окно, слыша, как несуразная бариста шумит и громыхает посудой, готовя латте. Хаджиме предвкушал, с каким удовольствием напишет жалобу на грубоватую пигалицу после того, как она — без сомнений! — принесет ему отвратительно сваренную бурду, мало похожую на его заказ. Телефон завибрировал в кармане брюк, и Хаджиме машинально вынул его. Засветившийся экран подмигивал насмешливым сообщением от Рана:

«Готовь жопу, Санзу уже точит катану 😉»

Под его смс тяжеловесным булыжником висело сдержанно-угрожающее сообщение от Майки:

«Нам нужно поговорить, как только вернешься в офис.»

Хаджиме досадливо цокнул языком и тут же невольно дернулся, когда неприятная рыжая бариста бесцеремонно водрузила чашку с латте на его столик. Он даже не услышал ее приближения, и это разозлило его еще сильнее. — Ваш гейский кофе, — отчеканила «Кенджи» и тут же отошла, не оставив возмущенному Хаджиме даже шанса ответить на ее невиданное хамство. Он абсолютно точно напишет жалобу на нее! Коконой подвинул к себе чашку, спрашивая себя, какова вероятность того, что нахалка в нее плюнула. Спустя пару секунд сомнений жажда кофеина перевесила брезгливость, и Хаджиме поднес чашку ко рту. Первый же глоток неприятно удивил — и вовсе не ожидаемым привкусом чужой слюны. Нет, латте был… отменным, на самом деле. Абсолютно точно на фундучном молоке — не прикопаешься. Напиток был чуть более сладким, чем Хаджиме обычно пил, но тем не менее оставался возмутительно вкусным. «Ладно, — недовольно подумал он про себя. — В конце концов, сложно испортить кофе, который большей частью варит кофемашина, не так ли?». Снова отпивая из чашки, Хаджиме неохотно покосился на экран своего телефона. Похоже, на собрании было что-то действительно важное о поджигателе, и Майки теперь рвет и мечет из-за его самоволки — конечно, в своей собственной невозмутимо-безэмоциональной манере. Хаджиме знал, что не готов разговаривать с боссом по душам и объяснять ему, почему любое упоминание о поджигателе вызывало толпы мурашек по коже и тревожило криво заклеенные пластырем психологические травмы. Но рано или поздно ответить за свое увиливание придется. Лучше бы, конечно, поздно… Перед глазами неприятно зарябило, и Хаджиме потер их пальцами. Странно, с чего бы такая реакция — вроде бы, он не так уж сильно нервничал из-за возможной взбучки от шефа, которая ничем ему не навредит: Майки прекрасно знал, насколько Коконой незаменим для Бонтена. Но тревожная рябь все не проходила, затягивая зрение пеленой темной мошкары, а через пару секунд к этому мельтешению перед глазами неожиданно присоединился сильный шум в ушах. Хаджиме весь напрягся, настораживаясь. С ним что-то было очень не так, и когда пальцы на руках внезапно начали неметь, догадка пронзила его насквозь пугающим озарением: ему что-то подсыпали. Эта мутная девица что-то подсыпала ему в кофе! Все еще не оставляя попыток проморгаться, Хаджиме вскочил на ноги, тут же неловко завалившись в сторону, и случайно смахнул со стола чашку с остатками отравленного латте на дне. Перед глазами плыло и двоилось, звон в ушах заполнил все пространство. Какого черта? Кто она такая? Кто подослал эту девку? Нужно добраться до офиса, немедленно, или… Кто-то подхватил его, перекидывая руку через плечо — худое и острое. Это была она, эта рыжая дрянь! Хаджиме попытался оттолкнуть ее, но девушка оказалась на удивление крепкой. Или это он так сильно ослабел? Теряя последнюю связь с реальностью, Хаджиме почувствовал, что его ведут куда-то, будто безвольную куклу. Сквозь шум в ушах он различил ее фальшиво-участливый голос: — Господин, вам плохо? Позвольте отвести вас в комнату отдыха персонала, пока мы ждем скорую. Язык распух во рту и не слушался, ноги волочились по земле, с трудом удерживая вес тела, который почти полностью приняла на себя эта худосочная мерзавка. Никто из малочисленных посетителей даже не подумал вмешаться, купившись на ее театр одной актрисы. Вот только повела его эта девка, само собой, не в комнату отдыха. Последнее, что успел увидеть Хаджиме: как она открывает дверь черного хода, ведущего на парковку для персонала. «Пиздец», лихорадочно пронеслось в его голове. А через миг наступила тьма.

***

Голова трещала, как от самого жестокого похмелья, приправленного кокаиновым отходняком. Тошнота свила липкое гнездо у основания горла. Хаджиме знобило и тут же снова бросало в жар — и так по кругу. Как ни странно, сознание при этом оставалось ясным. Не было мутного непонимания и дезориентации, когда он пришел в себя спустя черт знает сколько времени, вовсе нет. Коко отлично понимал: он попал в поистине пиздецкий переплет. Сделав слабую попытку пошевелиться, он похолодел, потому что руки и ноги не двигались, но, когда зрение вернуло себе резкость, Хаджиме обнаружил, что его сковал вовсе не паралич — он был привязан к стулу толстыми веревками. Стул, к слову, оказался ужасно неудобным — вынуждал сидеть с идеально прямой спиной, отчего в пояснице уже начинала зарождаться ноющая боль. Он помнил, как ему стало неожиданно плохо в кафе, как он догадался, что рыжая неряха что-то подсыпала ему в кофе. Но зачем? Кто такая эта девка? Совершенно очевидно, что она обманом проникла в это кафе и, похоже, именно он, Хаджиме Коконой, и был ее целью. Она вырубила его какой-то ударной сранью, подсыпанной в чертов фундучный латте — это был неопровержимый факт. Но с какими намерениями девица притащила его в этот… Встрепенувшись, Хаджиме принялся вертеть головой, пытаясь понять, где, собственно, находится. Панику он презирал с юности, поэтому лучшим решением было собрать как можно больше информации о своем незавидном положении. Полутемное помещение не выглядело жилым, но и заброшенным, без сомнений, не являлось. Больше всего комната походила на самый обычный подвал чьего-то дома. Бетонный пол, потертый диванчик и большой телескоп у стены, вдоль которой тянулись многочисленные деревянные полки, заставленные различным барахлом: банками с масляной и акварельной краской, десятками книг, японскими фонариками, потрепанными коробками с настольными играми. Весь этот хаос опоясывали развешенные вдоль полок разноцветные тибетские флажки. Хаджиме анализировал настороженным взглядом все это безобразие, а затем и вовсе выпучил глаза, в немом шоке уставившись на одну из полок, самую широкую, на которой гордо толпились десятки разномастных фигурок всевозможных персонажей из «Властелина колец». Коконой просто сидел и таращился с открытым ртом на это изобилие фигурок, любовно выстроенных на полке так, чтобы создавать целые сцены. Кажется, дела обстояли даже хуже, чем он предполагал. Потому что он сидел в подвале не просто сумасшедшей девицы, а сумасшедшей девицы, которая была безнадежным задротом. Мысль о маниакальных наклонностях рыжей неряхи робко постучалась в его голову. — Ебать тебя конем… — слабо пробормотал Хаджиме, все еще обалдело таращась на коллекцию фигурок. — Ну ты коня-то не приплетай, — донеслось сзади ехидное, и Коконой непроизвольно вздрогнул, тут же завертев гудящей головой в поисках источника звука. Долго искать ему не пришлось: обладательница пластиковой армии Средиземья вынырнула из полумрака и остановилась прямо перед ним, освещенная уютным желтым светом горящей под потолком лампочки. Все тот же распатланный рыжий хвост, все те же круглые очки, даже форменный фартук с бейджем «Кенджи» все еще был на ней. Хаджиме невпечатленно заломил одну бровь, с невольным снисхождением разглядывая неказистый облик хозяйки подземелья, то бишь, пардон, подвала. Страха она совершенно не вызывала — слишком уж нелепая на вид. И вот это веснушчатое рыжее пугало сумело его переиграть? Какой позор. Девчонка выглядела нервной и взъерошенной, и совсем не тянула на серьезного противника. — Развяжи меня немедленно, — властно потребовал Хаджиме. — Уже, бегу и спотыкаюсь, — с издевкой фыркнула незнакомка. Разозлившись не на шутку, Хаджиме яростно задергался в своих путах, едва не опрокинув треклятый стул, но моментально затих уже через секунду, опасливо уставившись на пистолет, неожиданно материализовавшийся в руках девчонки. Ладно, возможно, он поторопился с выводами о ее безобидности. Оружие ходило ходуном в ее нервных пальцах, и Хаджиме напряженно следил за ним, затаив дыхание. Его наметанному глазу было очевидно, что она никогда раньше не направляла пушку на другого человека, и как раз это составляло главную опасность: оружие в неумелых руках нервного новичка имело дурную привычку выходить из-под контроля и стрелять на поражение. — Это совершенно лишнее, — начал было Хаджиме примирительным тоном, слегка наклоняясь вперед, чтобы заглянуть девице в глаза. — Не рыпайся! — пискнуло это рыжее недоразумение, продолжая беспорядочно тыкать в него пистолетом. — Это похищение, до тебя не дошло еще? Да вот была такая догадка, дорогуша. Хаджиме собрал губы в напряженную линию, провожая взглядом каждое движение пистолета в руке «похитительницы». Ну и кто она, черт побери, такая? Возможно, наемница якудза? Если так, то дела у клана совсем плохи, раз нанимают таких вот «специалистов». Впрочем, якудза могли быть ни при чем. Врагов хватало как у Бонтена, так и у Майки лично, но отсюда вытекал самый главный вопрос. Почему целью стал именно он, Хаджиме? Внезапная усталость навалилась на плечи сокрушительной тяжестью. Этот день начался погано, а закончиться мог еще дерьмовее. Хуже того: этот день мог стать последним, если он не будет осторожен. Ему во что бы то ни стало необходимо выяснить как можно больше информации об этой психопатке. — Полагаю, ты имеешь на меня грандиозные планы, «Кенджи», — пробормотал Хаджиме, поднимая взгляд от оружия в ее подрагивающей руке и встречаясь с ярко-голубыми глазами. — Еще и какие, господин Коконой, — криво усмехнулась девушка и неожиданно подмигнула ему. — Советую начинать молиться, что твои бандюганские дружки как следует раскошелятся, чтобы вернуть тебя, красавчик. Хаджиме обреченно вздохнул и закрыл глаза, отгораживаясь от рыжего пугала, направленного на него пистолета и нервирующей выставки Гендальфов за ее спиной. Пиздец ситуации неумолимо стремился к абсолюту. Но были и плюсы. По крайней мере, «разбор полетов» от Майки ему теперь точно не грозил…