Do You Believe in God, Prosecutor?

      Тилл ослабляет хватку. Его большие пальцы ещё раз касаются влажных щёк Ивана, прежде чем он ровно, но устало выдыхает. — На сегодня хватит, — произносит Тилл тихо, почти ласково, но в голосе нет и тени колебаний. — Пойдём спать.       Иван ошеломлённо моргает, будто слова до него никак не доходят. — Спать?.. — Да, — Тилл не даёт ему шанса возразить. Он, наконец, отпускает лицо Ивана, на миг задерживая ладони, в последний раз прижимая их к липкой коже. — Ты должен выспаться. Мне тоже нужно поспать. Поговорим… позже.       Слово «позже» виснет между ними, как тяжёлое обещание и угроза. Но Тилл не позволяет Ивану на нём зациклиться. Он встаёт и тянет Ивана за собой. Тот поднимается на дрожащих ногах, трясясь всем телом, и впервые не сопротивляется, когда его ведут прочь.       Церковь вокруг них кажется пещерой — глухой, чужой. Тени вытягиваются в мерцании свечей. Гроза сотрясает окна, но внутри, когда они поднимаются по лестнице, царит тишина, что громче любого шума.       Тилл не говорит ни слова, даже когда они заходят в комнату Ивана. Он быстро роется в шкафу, находит сменную одежду и почти мгновенно переодевается в футболку и шорты.       Иван неуклюже возится с пуговицами на своих одеждах — пальцы так дрожат, что ткань выскальзывает и путается. Сжав зубы, он тяжело дышит, в горле поднимается тихий звук раздражения. Он снова пытается, и снова терпит неудачу.       Тилл наблюдает за ним несколько секунд, разрываясь между нетерпением и чем-то более глубоким. Вздохнув, он проводит ладонью по лицу и пересекает комнату. — Убери руки, — бурчит он.       Иван мешкается, но потом послушно опускает руки вдоль тела. Его взгляд блуждает где угодно, только не по лицу Тилла, пока прокурор расстёгивает слои тугой чёрной ткани.       Обычно… обычно при виде того, как Иван постепенно обнажается под его руками, сердце Тилла сбивается с ритма, а мысли бесстыдно улетают прочь. Линия плеч, резкий изгиб талии, сила, скрытая под кожей — всё в нём всегда будто было выточено для искушения.       Но сейчас… сейчас, когда Иван напряжённо замирает под его прикосновениями, опустив глаза, с кровоточащими и дрожащими губами, он не кажется мужчиной, пробуждающим желание. Он выглядит маленьким. Почти жалким. Как ребёнок, ещё не разобравшийся, где та самая грань между добром и злом.       Тилл снимает последние тяжёлые слои одежды с его плеч и откладывает в сторону. Тонкая, промокшая от пота, рубашка липнет к телу Ивана, но он не жалуется. Он лишь покачивается, позволяя Тиллу стянуть её через голову.       Иван вздрагивает, когда мокрая ткань скользит по коже, по рукам бегут мурашки. Тилл крепко сжимает его запястье, поддерживая, будто Иван вот-вот рухнет под собственным весом.       Он снова роется в шкафу, на этот раз подбирая одежду и для Ивана.       Когда он оборачивается, Иван стоит точно там, где он его и оставил — плечи ссутулились, взгляд упёрся в половицы, будто у провинившегося мальчишки. Порванная губа распухла от укуса Тилла, тонкая полоска засохшей крови темнеет у рта.       От этого вида у Тилла внутри что-то сжимается — раскаяние, раздражение, нечто неизвестное, не дающее отвести взгляд.       Иван наконец шевелится и произносит хриплым голосом: — Ты не должен… — Заткнись, — резко перебивает Тилл. Его пальцы даже не дрожат, несмотря на жгучую боль в груди. — Иначе ты будешь всю ночь раздеваться.       Он помогает Ивану надеть простые спортивные штаны и футболку.       Закончив, Тилл выпрямляется. — В постель, — бормочет он, кивнув подбородком в сторону кровати.       Иван медленно моргает, будто не понимает. Тилл делает глубокий вздох — на сей раз мягче — и берёт его за руку, ведя вперёд. Тяжесть Ивана рядом с ним ощущается странно — слишком твёрдой, чтобы быть такой хрупкой; слишком крепкой, чтобы он так дрожал.       Они садятся на край матраса. Тилл легонько давит на плечо Ивана, заставляя его лечь, потом обходит кровать и укладывается рядом. Простыни прохладные, пахнут дождём и чистой хлопковой тканью. Некоторое время Тилл не может сомкнуть глаз, напряжённо уставившись в потолок.       Иван рядом ёрзает, в горле застревает тревожный звук. Его пальцы дёргаются на простыне, на миг коснувшись руки Тилла, и тут же отдёргиваются, будто он дотронулся до чего-то запретного.       Тилл не даёт ему отступить. Он крепко хватает его ладонь и переплетает свои пальцы с его, прижимая к постели и твёрдо удерживая на месте. — Спи, — хрипло говорит он. — Это приказ.       Наступает пауза. Темноту заполняет неровное дыхание Ивана. Наконец его голос доносится тихо, почти неуверенно: — Ты… не против спать со мной?       Тилл поворачивает голову, вглядываясь в смутные черты его лица при тусклом свете. Его ресницы дрожат, губы приоткрылись, словно он уже жалеет, что спросил. — Если бы я был против, меня бы здесь не было, — бормочет Тилл, сильнее сжимая его руку.       Иван прерывисто выдыхает. Но не возражает. Не отстраняется. Просто закрывает глаза и, наконец, позволяет удержать себя на месте.       Несколько минут проходят в тишине, лишь мерное постукивание дождя по окну наполняет темноту. Тилл смотрит в потолок, но знает, что Иван не спит. Напряжение в его теле слишком явное, дыхание — слишком поверхностное и тревожное. Как они могут спать после всего случившегося?       Наконец, Тилл шевелится. Всё ещё не размыкая их рук, он подносит ладонь к лицу Ивана, затем медленно скользит пальцами вверх, чтобы обхватить его подбородок. Он разворачивает лицо Ивана к себе. Тот растерянно моргает, ловя глазами редкие блики света.       Прежде чем он успевает заговорить, Тилл приближается и мягко косается губами его рта.       Иван издаёт тихий, испуганный звук — почти всхлип, — но не отстраняется. Наоборот, его плечи расслабляются, и он полностью поворачивается на бок, лицом к Тиллу. Их лбы соприкасаются, носы неуклюже сталкиваются, когда они начинают обмениваться мягкими поцелуями, едва касаясь друг друга, будто паря над кожей, и вновь возвращаясь снова и снова.       Тилл наклоняется ближе, аккуратно ловит разбитую губу Ивана своими. Он скользит по ней языком и намеренно медленно проводит им по ранке.       Иван вздрагивает от жжения, но затем приоткрывает рот, выпуская прерывистый вздох, и прижимается ближе.       Тилл не отступает. Его язык скользит дальше, за край распухшей ранки, пока губы Ивана не смыкаются вокруг него. Сперва робко, потом увереннее, Иван начинает посасывать его, тихий, влажный звук наполняет тишину.       В темноте их руки двигаются неуклюже. Свободная ладонь Ивана сжимает простыню между ними, на миг касаясь костяшками груди Тилла, а потом впиваясь пальцами в ткань. Ладонь Тилла по-прежнему обхватывает челюсть Ивана, пальцы ложатся у основания горла, удерживая его, когда тот наклоняется ближе.       Их губы двигаются в хаотичном, но всё более настойчивом ритме — поцелуи прерываются, смешивая дыхание, и снова влажно сплетаясь. Иван вновь втягивает его язык, и живот Тилла пронзает жаром.       Он придвигается ближе, двигает колено вперёд, пока оно не упирается между бёдер Ивана. Тот не сопротивляется — напротив, приподнимается, прижимаясь всем телом. Тонкий хлопок спортивных штанов греется от его кожи. Они придвигаются вплотную, дыхание сбивается, их лица снова и снова тянутся друг к другу.       Пальцы Ивана, наконец, отпускают простыню и впиваются в Тилла — сначала в бедро, потом в ткань на талии, цепко, будто ища опору.       Иван дрожаще выдыхает, бёдра смыкаются вокруг ноги Тилла, ища трение и облегчение.       Рука Тилла мгновенно оказывается на его бедре, твёрдо прижимая к матрасу. Поцелуй не становится мягче, не перерывается, но хватка становится крепче, безмолвно приказывая остановиться.       Иван жалобно стонет, и этот звук тут же тонет во рту Тилла. Пальцы снова сжимают простыню, сдерживая порыв вцепиться в него, притянуть ближе.       Тилл целует его глубоко, влажно, поцелуем, что одновременно поглощает и утешает. Его язык двигается медленно и уверенно, лаская, надавливая, вырывая у Ивана дыхание, пока тот не замирает, дрожа под рукой Тилла.       Лишь когда Иван, наконец, перестаёт пытаться двигать бёдрами, Тилл ослабляет хватку, но не убирает ладонь, удерживая Ивана на месте.       Иван замирает под этой рукой, хотя грудь его всё ещё вздымается от прерывистого, неровного дыхания. Тилл вознаграждает повиновение не разрешением двинуться, а ещё большей отдачей.       Он медленно ведёт губами по губам Ивана, глубоко погружает язык, потом отступает, то прижимая губы, то убирая, пока они оба не начинают дрожать от напряжения.       Иван следует за каждым движением Тилла, не в силах сопротивляться. Его губы снова и снова приоткрываются — неуклюже, но жадно — и каждый раз Тилл заполняет это пространство, вторгаясь внутрь с ровным, размеренным ритмом человека, знающего, что такое контроль и терпение.       В тишине комнаты нарастает влажный звук поцелуя — липкие, тянущиеся паузы, когда Тилл, наконец, отстраняется, лишь затем, чтобы вновь прижаться ртом ко рту, будто не вынося даже мельчайшего расстояния между ними.       Пальцы Ивана бессильно дёргаются у бёдер — им так хочется обнять его, вцепиться в кожу. Одна рука поднимается наполовину, но замирает, опускаясь обратно на простыню и впиваясь пальцами в хлопок.       Тилл замечает эту сдержанность, эту дрожь и на миг усиливает поцелуй: его язык медленно и размеренно скользит по языку Ивана, лаская и пленяя.       В горле Ивана застревает тихий стон, приглушённый губами Тилла. Он запрокидывает голову, отчаянно пытаясь углубить поцелуй, но рука Тилла на его бедре как предупреждение. Прокурор лишь чуть смещается, наклоняя голову так, чтобы поцелуй стал ещё более неуклюжим, влажным; его язык вновь проникает внутрь и отступает, заставляя Ивана ловить воздух и тянуться за вкусом, оставшимся на губах.       Тилл отстраняется ровно настолько, чтобы оба могли вдохнуть, растягивая между ними тонкую нить слюны, но не разрывая.       Распухшие губы Ивана приоткрылись и блестят от слюны. Затуманенные и стеклянные чёрные глаза приоткрываются и впиваются в Тилла, будто он — нечто священное.       И тогда Тилл вновь берёт его за подбородок, плотно упираясь большим пальцем в скулу, и притягивает к себе.       Поцелуй теперь резкий, небрежный. Тилл сосёт нижнюю губу Ивана, слегка прикусывает, хватает так, что тот вздрагивает. Его язык снова вторгается внутрь, ласкает, извивается, отступает, не оставляя Ивану выбора, кроме как раскрыть рот шире и принять его глубже.       Каждый раз, едва Ивану кажется, что он успевает за ритмом, Тилл меняет тактику: язык скользит в уголок рта, тянется по зубам, обвивается вокруг языка Ивана, заставляя его издавать звуки, которые он больше не может сдерживать — влажные, тихие стоны отдачи и жажды.       Тилл не отступает. Одной ладонью он крепко держит Ивана, прижимая ладонь к бедру, а второй скользит в его влажные волосы, сжимает и слегка оттягивает, запрокидывая его голову точно туда, куда хочет.       Простыни забыты. Единственный звук в комнате — их губы: влажные, медленные, безжалостные.       Когда Тилл, наконец, снова отстраняется, оба тяжело дышат, подбородки блестят от слюны, жар выдохов переплетается в узком пространстве между лицами. Иван дрожит, его губы алые и мокрые, язык выскальзывает, проходя по тому месту, где только что был Тилл.       Тилл задерживается ещё на миг, глядя на его раскрасневшиеся, блестящие и приоткрытые губы, так и ждущие продолжения. Потом он выдыхает медленно, ровно, будто заставляет себя отпустить нечто опасное.       Он оставляет последний, более мягкий поцелуй в уголке губ Ивана — это едва заметное прикосновение, почти нежное — и отстраняется настолько, чтобы рассмотреть его как следует.       Тёмный взгляд потяжелел, зрачки расширились, грудь всё ещё вздрагивала от каждого вдоха. — Хватит, — тихо, но твёрдо произносит Тилл. Он один раз проводит большим пальцем по скуле Ивана и тут же отпускает, будто даже это — уже слишком. — Теперь спи. Это не просьба.       Иван сглатывает, кадык дёргается, взгляд мечется между глазами и губами Тилла. Ему хочется спорить, хочется умолять о ещё одном поцелуе. Но рука, до сих пор лежащая на его бедре, напоминает о тяжести этих слов, и в итоге он лишь кивает — едва заметно, неохотно.       Тилл откидывается на подушку, натягивает одеяло на них обоих, не выпуская руку Ивана. Их пальцы так и остаются переплетёнными, плотно прижатыми к простыне между телами.       Некоторое время никто не шевелится. Дыхание Ивана постепенно выравнивается, хотя тело всё ещё слегка дрожит под одеялом, а Тилл лежит рядом, не в состоянии уснуть, уставившись в темноту. Он не закрывает глаз — ещё нет, — но держит Ивана крепко, не позволяя уйти, не позволяя сбежать.       Утренний свет вытягивает Тилла из сна, тёплые золотые полосы ложатся на простыни.       Он тянется через кровать, пальцы скользят по прохладному постельному белью там, где должен быть Иван. Глаза мгновенно распахиваются. Пусто.       Он вскакивает так резко, что матрас скрипит. Сердце колотится о рёбра. На миг в голове лишь одно: ушёл… исчез… ускользнул ночью…       Но тут до него доходит запах — ленивый, едкий дымок, тонкой нитью вьётся в воздухе. Он окутывает его, как прилив, и напряжение в груди отпускает.       Странно, — думает он отстранённо, проводя ладонью по лицу. Раньше дым вызывал только тошноту и тревогу, напоминал о долгих ночах в углах, о лишнем выпитом, о сигаретах, которые он курил не потому что хотел, а чтобы не выделяться, даже если из-за этого не хватало воздуха.       Теперь же дым значит лишь одно: Иван рядом. Утешение. Дом. Даже если…       Тилл обрывает мысль, не дав ей закончиться, резко тряхнув головой. Волосы падают ему на глаза. Не сейчас.       Он идёт босиком по тихому дому, следуя за запахом, пока не натыкается на раздвинутую наполовину дверь на веранду.       Иван сидит там, в солнечном свете, свесив ноги с края веранды и небрежно зажав сигарету между пальцами. Он выглядит совершенно спокойным. Дым вьётся у него над головой, как нимб, а утреннее солнце окрашивает кожу в золото.       И… Тилл замирает. Моргает. Иван в очках. Тонкая чёрная оправа сидит на переносице.       Какого чёрта ему удаётся становиться ещё привлекательнее?       Тилл, видимо, издаёт какой-то звук — Иван поворачивается к нему. На секунду его лицо остаётся совершенно бесстрастным. Но затем — словно кто-то щёлкает выключателем — всё лицо заливает румянец.       У Тилла отвисает челюсть. Что за херня? Это не Иван. Не тот сдержанный, недосягаемый священник.       Это чертовски милая гримаса, и от неё у Тилла перехватывает дыхание.       Он быстро пересекает веранду и садится рядом, пытаясь поймать ещё один взгляд. Но Иван уже поднял обе ладони, прикрывая лицо, всё ещё неуклюже зажимая сигарету между пальцами. — Ты… — Тилл смотрит на него в неверии. — Ты что, покраснел? — он хватает его за запястье. — Перестань прятаться. Дай посмотреть.       Иван качает головой и что-то бормочет в ладони, не двигаясь. — Боже мой, — выдыхает Тилл, сдерживая усмешку. — Не говори мне, что ты смущаешься. Ты…       Он пытается оттянуть одну руку, Иван вяло сопротивляется, сигарета падает в пепельницу.       Завязывается нелепая, но милая борьба: Тилл наклоняется ближе, Иван отворачивается, ссутулившись, и оба оказываются на тонкой грани между игрой и напряжением.       Наконец Иван сдаётся, опуская руки на колени в знак поражения. Румянец всё ещё на месте — пылает на скулах, растекаясь по шее. Очки лишь ярче подчёркивают его.       Тилл просто… смотрит. Дыхание застывает в горле. — Блять, — шепчет он, приоткрывая губы. — Ты прекрасен.       Иван быстро отводит взгляд, но не успевает — Тилл видит, как румянец становится ещё гуще, превращаясь в самую мягкую, самую человечную черту, которую он когда-либо на нём видел.       Тилл не отводит глаз. Он медленно, впитывает каждую деталь: розовый оттенок ушей, напряжённую челюсть, будто Иван пытается силой воли прогнать румянец, и то, насколько беззащитным он выглядит по сравнению со своим обычным спокойствием.       Наконец он слегка наклоняет голову и нарушает тишину: — А вообще, чего ты так смущаешься-то?..       Иван стонет, будто слова причиняют ему физическую боль, проводит ладонью по лицу и отворачивается, не желая встречаться взглядом с Тиллом. Голос выходит хриплым, приглушённым, пропитанным стыдом. — Из-за вчерашнего, — бормочет он. — Боже… — он зарывается лицом в ладонь. — Я был таким нелепым.       Тилл удивлённо моргает. — Нелепым? — Я… — плечи Ивана напрягаются, пальцы впиваются в волосы. — Я обычно не такой. Клянусь. Это был не я.       Слова вырываются у него потоком, почти спотыкаясь друг о друга. — В церкви… я потерял самообладание, когда понял, что ты всё понял. Я ждал этого, но не так скоро. Я вышел из себя, заплакал… Боже, я, наверное, выглядел ужасно жалко… — его голос срывается, и вдруг глаза расширяются от паники. — О боже. Я ведь причинил тебе боль, да?       Тилл напрягается, машинально натягивая рукав на запястье. Но Иван замечает этот едва уловимый жест — то, как он инстинктивно прикрывает руку.       Его рука резко и непреклонно вытягивается и хватает Тилла за запястье. — Дай посмотреть. — Иван, нет…       Но уже поздно. Иван оттягивает ткань, обнажая синяк — ярко-фиолетовый, с чётким отпечатком пальцев, глубоко вдавленных в кожу.       Дыхание Ивана сбивается. — Ох… чёрт, — сиплый голос полон ужаса. Большой палец зависает в сантиметре от отметины, дрожа, будто хочет коснуться, но не смеет. — Что я наделал?       Тилл резко вырывает руку, рукав соскальзывает обратно, и он прижимает ладонь к груди. Голос вылетает резко, оборонительно, чуть ли не поспешно: — Это ерунда. Даже не болит.       Он выдыхает, пытаясь разрядить обстановку, и почти машинально проводит большим пальцем по разбитой губе Ивана — тому самому месту, где вчера задержался его язык. — К тому же, — тихо добавляет он, — мы уже в расчёте.       Прикосновение едва ощутимое, но смысл ясен: он приравнял синяк к ране, которую сам нанёс.       Не давая Ивану утонуть в вине, Тилл намеренно переводит разговор, слегка откидывается назад и прищуривается с притворным подозрением. — С каких пор ты носишь очки? Вьющиеся волосы, сигареты, очки…       Он замолкает, позволяя тишине повиснуть, а потом медленно растягивает губы в маленькой, многозначительной улыбке. — Что ещё ты от меня скрываешь?       Иван замирает. Лёгкое поддразнивание задевает глубже, чем Тилл задумывал. Он слегка вздрагивает, рука сама тянется к лицу, но тут же бессильно падает на колени. — Я стараюсь носить их только ночью, — бормочет он неловко и робко. — Не… люблю их. Но я, э-э-э… — он смущённо отводит взгляд, почти застенчиво. — Вчера так много плакал, что глаза до сих пор болят. Не могу линзы вставить.       Тилл склоняет голову, разглядывая его с откровенным весельем. — Что ж, — говорит он наконец, приподнимая уголки губ, — носи их почаще. Выглядишь сексуально.       Это вызывает новую волну румянца — уши Ивана становятся вишнёво-красными.       Молчание затягивается на мгновение. Иван нервно крутит в пальцах новую сигарету. Тилл же, опершись подбородком на ладонь, смотрит на него с внезапной, озорной настойчивостью. — Ты надеваешь их, когда занимаешься сексом? — вдруг спрашивает он лёгким, почти беззаботным голосом.       Ухмылка на его лице становится шире ещё до того, как Иван успевает среагировать. — Или… ладно, наверное, скоро сам узнаю.       Он с восторгом наблюдает, как Иван моргает раз, два, будто его мозг только что выдал синий экран. Тилл почти видит, как у него в голове вращаются шестерёнки, пытаясь осознать сказанное, пока Иван, наконец, не выдаёт: — Погоди… что?!       Тилл пожимает плечами, всё ещё улыбаясь во все тридцать два. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня.       На секунду Иван просто сидит, разинув рот, будто с ним резко начали говорить на незнакомом языке. — Ты… подожди, Тилл, что ты вообще несёшь…       Но Тилл уже смеётся, хватает сигарету, гасит её и тянет Ивана за руку внутрь, не дав возразить.       Иван спотыкается, полностью ошеломлённый, и в следующее мгновение уже падает спиной на матрас. Очки съезжают набок, тело напрягается, словно он не знает, куда деть руки и ноги.       Тилл подходит к окну и резко задёргивает шторы. Солнечный свет исчезает, комната погружается во внезапную тьму.       Он оглядывается через плечо, криво улыбаясь. — Блэкаут-шторы. Круто. — А… спасибо, — выдавливает Иван, всё ещё лёжа на спине, совершенно ошарашенный. Потом до него доходит, и голос срывается на октаву выше: — Погоди… блять, что вообще происходит?!       Тилл снова смеётся и включает лампу у кровати. Мягкий золотистый свет наполняет комнату, создавая более нежный контраст с вытесненным солнечным светом.       Иван не шевелится. Очки криво сидят на переносице, он смотрит на Тилла, словно тот — загадка, которую он не в силах разгадать.       Тилл забирается на кровать и уверенно усаживается верхом на его бёдра — размеренно, растягивая момент. Он наклоняется чуть ближе и повторяет, на этот раз медленнее, смакуя каждое слово: — Я хочу, чтобы ты трахнул меня.       Кадык Ивана дёргается при глотке, румянец разливается по шее до самого ключичного выреза. — Я… — он запинается, трясёт головой, будто это поможет прийти в себя. — Я услышал… просто… Что? Почему?       Тилл издаёт задумчивое «хм», будто и вправду взвешивает вопрос. Его большой палец медленно скользит по ключице Ивана —так рассеянно, задумчиво. — Ну… — наконец говорит он, непринуждённым, но уверенным голосом. — Я всегда этого хотел. Не вижу причин, почему бы не сделать это сейчас.       Иван просто смотрит на него, приоткрыв рот, поражённый до немоты. На миг ему кажется, словно он пытается запомнить каждую черту лица Тилла, чтобы убедиться, что всё это реально.       И тут в его глазах вспыхивает иной страх — острое, как лезвие, осознание. — Подожди… — голос срывается. — Это из-за того, что я сказал вчера? Потому что если да, то я был не в себе. Я просто… говорил всё, что приходило в голову, чтобы больнее ранить. Я правда не думаю, что ты хочешь меня только из-за тела, или…       Тилл не даёт ему договорить. Он наклоняется и глубоко целует Ивана, всё ещё сидя верхом на нём.       Поцелуй короткий, уверенный, заглушающий.       Отстранившись, он опирается лбом о лоб Ивана и тихо, но твёрдо произносит: — Может, перед тобой я и кажусь слабым, Иван, — говорит он мягко, — но поверь: я сильнее, чем ты думаешь, — голос дрожит на миг, но взгляд не отводится. — Я правда этого хочу. Ни вчерашний вечер, ни твои слова, ни всё остальное тут ни при чём. Просто… Я. Хочу тебя.       Иван судорожно выдыхает, будто земля ушла из-под ног. Его руки дёргаются у боков, разрываясь между желанием вцепиться и остаться неподвижным, и он смотрит на Тилла, словно тот — единственная опора в этом мире.       Долгое мгновение Иван молчит, устремив глаза в потолок, точно там начертано божественное откровение. Но ответа нет — только вес Тилла над ним, жар между ними и неизбежность того, что вот-вот случится.       Наконец, с дрожащим смешком, больше похожим на капитуляцию, чем на веселье, он бормочет: — Чёрт… Если ты этого действительно хочешь, то… ладно, да, сделаю. Кто я такой, чтобы отказываться?       Тилл широко улыбается — ярко, победно. — Вот это мой мальчик.       Его голос сочится удовлетворением, и прежде чем Иван успевает закатить глаза, Тилл намеренно двигает бёдрами, прижимаясь к очевидному напряжению в штанах Ивана. — К тому же, — добавляет он зловеще-игриво, — я и так уже знал, что ты согласишься. Твой «Иван-младший» явно в восторге от перспективы.       Иван вздрагивает от неожиданности, из горла вырывается стон до того, как он успевает его сдержать. Его руки машинально взлетают и хватаются за талию Тилла, как за якорь. Пальцы сжимаются крепко, будто пытаясь удержать его на месте. — Это… — он заглушает ещё один звук, качая головой. — Это нечестно, прокурор. Грязно играешь.       Тилл довольно смеётся, приближаясь так, что его волосы касаются щеки Ивана. Голос падает до шёпота, лукавого и тёплого, прямо в ухо: — Никакого «прокурора». Зови меня Тилл. Или «хён», если хочешь.       Слова разжигают Ивана, как искра сухой хворост. Он резко откидывает голову, уши пылают багровым. Его хватка на талии Тилла непроизвольно усиливается, разрываясь между протестом и капитуляцией.       Иван замирает на месте, глаза сужаются от подозрения и чего-то более тёмного, скрытого за волной румянца на щеках. — «Хён»? — голос его недоверчивый, резкий — наполовину смех, наполовину паника. — Это что-то новенькое… Только не говори, что это какой-то фетиш?       Тилл наклоняется ближе, касаясь кончиком носа виска Ивана. Улыбка его медленная, продуманная, дразнящая, а в глазах блестит огонёк, от которого Иван невольно сглатывает. — Я никогда особо не ценил формальности, — тихо говорит он тёплым, но всё ещё игривым голосом. — Но… было бы… довольно приятно услышать это от тебя.       Челюсть Ивана напрягается, губы приоткрываются, он ищет ответ, но теряется под тяжестью взгляда Тилла. — Я…       Тилл мягко перебивает, понизив голос до доверительного шёпота: — Не знаю, заметил ли ты… но я всё-таки старше тебя.       На миг глаза Ивана распахиваются, зрачки расширяются от осознания. Пальцы рефлекторно сжимаются на талии Тилла, бёдра дёргаются, несмотря на попытку сохранить самообладание. Лицо пылает ещё сильнее, и он выпускает короткий, почти задушенный смешок, пытаясь скрыть жар, ползущий по шее. — А, вот оно что, да?       Тилл хохочет, целует его в висок — мягко, осторожно — и медленно, расчётливо спускается к скуле. — Может быть. Или, может, мне просто нравится, когда ты смущаешься.       Руки Ивана дёргаются, будто пытаясь оттолкнуть Тилла, но движение выходит слабым, неправдоподобным. Тело выдаёт его с потрохами: бёдра сами собой подаются вверх, в инстинктивном, нетерпеливом ритме, выдавая и желание, и раздражение одновременно.       Тилл всхлипывает — движение сбивает его с толку, он слегка наклоняется вперёд, прижимаясь грудью к Ивану, всё ещё сидя верхом на нём. Сердце колотится в ушах, щёки горят, от каждого прикосновения тел подскакивает пульс.       Тихий, дразнящий голос Ивана пускает Тиллу мурашки по коже: — Ладно, как скажешь, хён-ним…       Его тёплые, влажные губы касаются уха Тилла, и у того по шее пробегает дрожь.       Тилл всхлипывает, в тихом, прерывистом звуке смешиваются наслаждение и жажда. Он чувствует тепло Ивана, прижимающегося к нему снизу.       Иван смеётся. — О, да ты явно кайфуешь от этого.       Иван крепко обхватывает его бедра, притягивая к твердому члену под одеждой, и от этого трения у Тилла по бёдрам бегут мурашки. Каждое крошечное движение, каждое едва заметное касание их бёдер друг о друга накаляющее, дразнящее, всепоглощающее.       Руки Тилла скользят по плечам Ивана и спускаются по груди, обводя напряженные линии мышц и чёткий V-образный изгиб, сужающийся к бедрам. Иван вздрагивает от его прикосновения, низко застонав у самого уха Тилла, и тот невольно наклоняется, прижимается носом к чувствительной шее Ивана и касается губами теплой от пота кожи.       Бедра Ивана инстинктивно дёргаются, снова прижимаясь к Тиллу, и тот стонет, задыхаясь. Он позволяет себе надавить чуть сильнее, чувствуя, как пульсирует под ним обтянутый тканью член Ивана. Руки брюнета сжимаются на его бедрах, пальцы впиваются в него, притягивая ближе, ногти царапают ткань, дразня, но намеренно по-собственнически. — Черт, хён-ним… — голос Ивана уже хриплый, задыхающийся, почти умоляющий.       Каждый звук пронзает Тилла, как искра, каждая дрожь тела Ивана под ним всё глубже втягивает его в жар между ними.       Тилл наклоняется, проводит губами по подбородку Ивана, нежно покусывая, скользит языком по чувствительной коже. Иван сильно вздрагивает, инстинктивно напрягается, и Тилл крепко прижимает руку к его бедру, останавливая движение. — Ещё нет, — шепчет Тилл низким, приказным, дразнящим тоном. — Я сказал, что хочу тебя, так что сначала мы сделаем всё по-моему.       Иван стонет, и от этого хриплого, влажного звука у Тилла сердце колотится в ушах. Он наклоняется, прижимаясь лбом к лбу Иван и касаясь губами чувствительной кожи его шеи и ключицы, слегка посасывая, обводя каждый бугорок, каждый изгиб мышцы.       Руки Ивана скользят по спине Тилла, притягивая, ища, отчаиваясь, но Тилл крепко держит его, позволяя прочувствовать всю боль и предвкушение.       Их дыхание смешивается, резкое и неровное, когда Тилл наклоняется ниже, нежно прижимаясь и проводя языком по подбородку Ивана, его шее, перебирая влажные волосы на затылке.       Иван стонет, непроизвольно дёргая бёдрами, и руки Тилла хватаются за пояс его спортивных штанов, незаметно притягивая ближе.       Каждое прикосновение, каждое надавливание, каждое наполненное трением движение такое дразнящее, грязное и интимное.       Тилл наклоняется ближе, снова касаясь губами рта Ивана, дразня, слегка надавливая, затем отступает, позволяя Ивану потянуться за ним с тихим стоном и прерывистым дыханием.       Пальцы Ивана путаются в волосах Тилла, он грубо дёргает их, пытаясь взять ситуацию в свои руки, но Тилл стоит на своём, обхватывая его за талию, продолжая сухо тереться о него и каждым движением приближая их к оргазму.       Стоны Ивана становятся громче, ниже и грубее, отдаваясь вибрацией в груди Тилла. Каждое едва заметное движение бёдер, каждое крошечное вздрагивание, толкающее их ближе друг к другу, заставляет его дрожать, стонать и желать большего.       Тилл прижимается сильнее, впиваясь пальцами в бёдра Ивана, прижимая его к матрасу и дразня, вытягивая каждый вздох, каждый стон, каждую дрожь.       Тилл чувствует, как между ними разливается жар, как стояк Ивана настойчиво прижимается к нему, и наклоняется, чтобы снова провести большим пальцем по влажной линии разбитой губы, вырвав у Ивана сдавленный звук.       Тот напрягается всем телом, затем слегка расслабляется, доверчиво и отчаянно подаваясь навстречу рукам и весу Тилла.       Тилл склоняется над ним, прижимаясь грудью к груди Ивана, проводя губами по подбородку, шее, плечу. Каждое движение, каждый стон, каждый тихий вздох подпитывают напряжённую атмосферу, пока в комнате не остаётся ничего, кроме их дыхания, тепла и скрипа кровати под ними.       Хватка Ивана на талии Тилла усиливается, пальцы впиваются ровно настолько, чтобы заставить того замереть, несмотря на дрожь, пробежавшую по собственному телу.       От рефлекторного рывка бёдер Ивана Тилл ахает, голос становится грубым и срывается. — Что такое? Слишком? — хрипит он, наклоняясь ближе, обдавая горячим дыханием ухо Ивана. — Чересчур?       Иван стонет. Низкий, горловой звук эхом отдаётся в груди Тилла. — Б-блять… нет, — выдыхает он прерывисто, отчаянно. — Это… это слишком хорошо. Если мы… если мы так продолжим… Я… Я кончу слишком быстро.… А если ты хочешь, чтобы я… трахнул…       Его слова переходят в сдавленный стон, смесь желания и унижения.       Тилл прижимает ладони к груди Ивана, ощущая под тонкой тканью рубашки острый изгиб его рёбер и биение сердца под кончиками пальцев.       Он наклонятся, оставляя дразнящий поцелуй на чувствительном изгибе подбородка Ивана, пробормотав: — Тогда притормози… Я постараюсь, чтобы это того стоило.       Иван вздрагивает от этих слов, снова слегка прижимаясь к нему бёдрами, и жар между ними становится необузданным и электрическим. Тилл чувствует трение, напряжённое давление члена Ивана под одеждой, и сжимает руками ляжки Ивана, чтобы удержаться, не дать им обоим слишком рано кончить. — Хён-ним… — голос Ивана дрожит наполовину в мольбе, наполовину в проклятии, когда его руки стискивают плечи Тилла. — Чёрт возьми… слишком…       Он слегка шевелит бёдрами, пытаясь найти хоть какое-то облегчение, хоть какую-то разрядку, но крепкая хватка Тилла мгновенно останавливает его. — Ещё нет, — шипит Тилл низким, хриплым от желания голосом. — Нельзя, пока я не скажу. Я позволю тебе трахнуть меня, так что будь хорошим мальчиком и веди себя прилично, ладно?       Иван стонет, кивая головой, прежде чем откинуться на подушку, всё ещё дрожа. Сверху Тиллу прекрасно видна смесь разочарования, потребности и унижения в чёрных глазах.       От этого сочетания у него сжимается сердце.       Он ещё раз целует Ивана в шею, проводя языком по нежной коже, вызывая у того дрожь и стон. — Ты убиваешь меня, — выдыхает Иван, снова рефлекторно дёргая бёдрами. — Блять… хён… Я… Чёрт, я не могу…       Тилл ухмыляется ему, касаясь губами чувствительного местечка за ухом Ивана. — Ещё чуть-чуть. Ради меня, ладно?       Ивана под ним напрягается, впивается пальцами в талию Тилла, вгоняя ногти в кожу, отчаянно пытаясь найти опору и получить облегчение. От того, как бёдра Ивана прижимаются к нему, ища и напрягаясь, Тилл чувствует слабость, и сжимает ноги в том месте, где всё ещё сидит верхом на Иване, сковывая его.       Каждое малейшее движение — лёгкое трение, тихие, требовательные стоны, жар их тел, прижатых друг к другу, — посылает искры, пронзающие обоих. Тилл чувствует, как напряжение становится всё сильнее и сильнее, каждое нервное окончание кричит, каждое прикосновение и давление превращаются в изощрённую, грязную пытку.       Голос Ивана, низкий и прерывистый, шепчет ему в шею: — Я… Не могу… Хён… Пожалуйста… Я…       Тилл ухмыляется, крепко держа Ивана за бёдра, не давая пошевелиться, пока сам работает над ним. — Я знаю-знаю. Больно, да?       Иван сильно дрожит, губы приоткрываются в напряжённом, тихом стоне, тело трясётся, и Тилл крепче прижимает его к груди, медленно, обдуманно надавливая, чувствуя каждое подёргивание, каждый вздох, каждую отчаянную мольбу, которую Иван не может выразить словами.       Комната наполняется жаром, дыханием и тихими, непристойными звуками сдержанности и желания. Бёдра Ивана рефлекторно дёргаются раз, другой, и Тилл наклоняется, нежно и собственнически поцеловав его в мочку уха. — Хён… Правда, я сейчас…       Тилл резко поворачивает голову на звук, уловив панику в том, как Иван рефлекторно дёрнулся под ним. По едва заметной дрожи в теле Ивана Тилл понимает, что тот вот-вот кончит, а это нехорошо. Только не перед основным блюдом. — Подожди, — твёрдо говорит Тилл, прижимая одну руку к груди Ивана, чтобы успокоить его. — Пока нельзя.       Дыхание Ивана резко сбивается, паника и желание смешиваются в широко раскрытых остекленевших глазах. Тилл наклоняется немного ближе, голос срывается на шёпот, пронизанный напряжением: — Где у тебя…       Иван перебивает: — Прикроватная тумба. Верхний ящик.       Рука Тилла тянется к нему, доставая упаковку презервативов и маленький тюбик смазки. Оба нетронутые, запечатанные и неиспользованные. Он хмурится, держа их в руке. — Это? — спрашивает он, и в его голосе слышались поддразнивание и любопытство. — Им уже… несколько лет. Я даже не помню, когда и зачем я их купил.       Тилл приподнимает бровь. — Никогда ими не пользовался?       Лицо Ивана тут же заливается тёмно-красным, очки слегка сползают с носа, а руки тянутся ко рту, как будто, прикрыв их, он может избавиться от последствий. — Я… я священник, — бормочет он сдавленным, надломленным голосом. — Я никогда… Правда… Даже самому себе…       Он затихает. Смущение исходит от него ощутимыми волнами.       Тилл чувствует, как при этой мысли по его шее бежит жар, и старается не выдать своего смущения. При виде Ивана, обычно такого сдержанного и поддразнивающего, а теперь краснеющего и уязвимого, в животе что-то сжимается. Он пытается говорить непринужденным, поддразнивающим, но достаточно уверенным тоном, чтобы успокоить Ивана. — Так… у тебя никогда не было секса? Ни разу? Даже… ну… сам себе никогда?       Иван стонет, запрокидывая голову, крепко жмуря глаза и напрягая тонкую линию челюсти. — Нет. Никогда… Ну, если не считать моего отца…       Рука Тилла резко поднимается, крепко зажимая Ивану рот, прежде чем слова успевают сорваться с его губ. Ивана тут же замолкает и в панике распахивает глаза. Он взволнован и совершенно сбит с толку.       Прикосновение Тилла нежное, но властное, оно успокаивает Ивана, давая ему почувствовать, что его никто не осуждает, а всего лишь дают время.       Ладони Ивана беспомощно дёргаются на руках Тилла, пальцы вжимаются в тепло его кожи, ища опоры. Его всё ещё чувствительная и кровоточащая после их предыдущего общения губа нервно вздрагивает под пальцами. Тилл осторожно, медленно, почти благоговейно проводит большим пальцем по краю раны. — Ш-ш-ш, — бормочет он. — Не сейчас. Не об этом. Просто… дыши. Сосредоточься на мне.       Плечи Ивана дрожат от его прикосновения, смесь стыда, желания и уязвимости накрывает его с головой. Он делает прерывистый вдох, наконец-то привыкая к теплу и спокойному присутствию Тилла.       Тилл медленно убирает руку ото рта Ивана, ровно настолько, чтобы тот смог пробормотать прерывистым, вопросительным тоном: — Хён… — Пока не надо, — шепчет Тилл в ответ, наклоняясь ближе и слегка прижимаясь лбом к лбу Ивана. — Мы справимся. Сейчас не беспокойся об этом. Просто… позволь мне вести тебя. Я с тобой.       Губы Ивана слегка приоткрываются, он судорожно сглатывает, глаза блестят, когда он пытается осознать уязвимость, желание и доверие, звучащие в словах Тилла.       В комнате тихо, если не считать их неровного дыхания, слабого шороха обёртки презерватива между пальцами Тилла и едва уловимого напряжения, возникшего между ними.       Другой рукой Тилл осторожно ведёт по боку Ивана, ощущая напряжённые мышцы и дрожь, которые выдают его возбуждение. — Мы начнем медленно, — шепчет он мягким и дразнящим голосом, — и убедимся, что ты готов. Всё остальное может подождать. Только… мы.       Руки Ивана наконец расслабляются, избавляясь от инстинктивного желания спрятаться, слегка трясутся и ложатся на руки и плечи Тилла, находя утешение в его близости. Румянец на его лице становится ярче, когда он слегка наклоняется к Тиллу, ища глазами, доверяя и едва осмеливаясь надеяться, что это — эту близость, эту интимность — он сможет пережить.       Рука Ивана на мгновение задерживается на талии Тилла, прежде чем скользнуть вверх и обхватить его за спину, прижимая к себе. Его прикосновение твёрдое, но осторожное, как будто он боялся сломать его… или себя. — А у тебя было… когда-нибудь?       Его голос звучит неуверенно, почти уязвимо. Это первый вопрос с самого утра.       Щёки Тилла вспыхивают, по шее разливается жар, и он на мгновение отводит взгляд, прежде чем выпалить: — Ну… Я это делал… сам себе…       Его голос понизился почти до шёпота. — Но с другими никогда. На случай, если ты забыл — я очень скрытный человек. Не могу же я просто так искать людей, которые могли бы меня трахнуть. Особенно с такой работой.       Взгляд Ивана оттаивает, когда он смотрит на раскрасневшееся лицо Тилла, на то, как его руки слегка ёрзают у него на груди. — Это… хорошо, — бормочет он, и уголки его губ трогает лёгкая улыбка, несмотря на напряжение, повисшее в комнате. — Тогда…… мы будем первыми друг у друга.       Улыбка Тилла становится шире, в ней смешиваются тепло и озорство, несмотря на то, что в живот скручивает напряжение. Он слегка наклоняется вперёд, прижимаясь лбом ко лбу Ивана, и сердце заходится в бешеном ритме.       Несмотря ни на что — синяк, мрачные признания, гнетущую тень прошлого Ивана, — от вида Ивана, лежащего здесь, с разметавшимися по подушке волосами и изящно сидящими на раскрасневшемся лице очками, в нём что-то шевельнулось. — Да, — тихо говорит Тилл, игриво, но при этом тихо и проникновенно. — Нам повезло.       Рука Ивана нежно обхватывает его спину, пальцы легко бегут по изгибу позвоночника. Он делает прерывистый вздох, пытаясь успокоиться, пытаясь справиться со страхом, волнением, уязвимостью, которые бушуют внутри.       Тилл нежно целует его в уголок рта, очки слегка соскальзывают, заставляя Ивана краснеть ещё сильнее. — Ты выглядишь… очень мило, — бормочет Тилл низким и дразнящим голосом, проводя большим пальцем по дужке очков. — Я мог бы смотреть на тебя вечно.       Глаза Ивана встречаются с его блестящими и широко раскрытыми глазами, губы слегка приоткрываются. — Я… Перестань говорить такие вещи, — выдыхает он, но лёгкая дрожь в голосе выдаёт, какое впечатление Тилл на него производит.       Тилл тихо смеётся, наклоняясь, чтобы запечатлеть долгий и нежный поцелуй в уголке губ Ивана, стараясь не задеть рану, до сих пор не зажившую после вчерашнего. Он позволяет своим рукам задержаться на плечах Ивана, ощущая под пальцами упругие мышцы, постоянную дрожь предвкушения и тепло его кожи. — Ты уверен, что готов к этому? — шепчет Тилл хриплым, дразнящим и немного заботливым голосом.       Иван сглатывает, бросая взгляд на Тилла с той нервной, почти мальчишеской неуверенностью и медленно кивает. — Да… Да, думаю, что готов, — признаётся он, понизив голос почти до шёпота. — Я доверяю тебе.       Тилл улыбается ещё шире и убирает прядь влажных волос со лба Ивана. — Хорошо, — произносит он низким и томным голосом. — Потому что мы только начинаем.       Тилл слегка отстраняется, перемещаясь так, чтобы сидеть верхом на бёдрах Ивана, а не на его талии, давая себе больше пространства для движений и контроля. Его руки скользят вниз, обводя твёрдые линии бёдер Ивана, тугие мышцы живота, изящный изгиб ляжек, пока пальцы, наконец, не касаются пояса спортивных штанов и боксёров Ивана.       Он поднимает взгляд и видит раскрасневшееся лицо Ивана, слегка съехавшие набок очки, широко раскрытые глаза, мерцающие так, будто его застали врасплох. — Можно мне? — тихо спрашивает Тилл хриплым от предвкушения голосом.       Иван вздрагивает, приходя в себя, в замешательстве мотая головой из стороны в сторону. — Н-нет…       Тилл выгибает бровь, наклоняется ближе, поддразнивая, и говорит низким, игривым голосом. — Нет?       Иван моргает, приоткрыв рот, словно пытаясь собраться с мыслями. — Да! Всё замечательно и… — а потом, — Нет!.. То есть… да. Можно!       Тилл невольно заливается смехом, издавая мягкий, прерывистый звук, от которого уши Ивана краснеют ещё больше. — Не смейся, — предупреждает Иван тихим, но твёрдым голосом, в котором слышится беспокойство. — Если он… маленький…       Улыбка Тилла становится шире, он крепко сжимает пальцами пояс спортивных штанов и боксёров Ивана и одним плавным движением стягивает их вниз.       Иван тихо ахает, когда его член выскальзывает из одежды, всё ещё твёрдый и влажно блестящий после их предыдущих ласк.       У Тилла падает челюсть. Он в неверии распахивает глаза. Иван… огромный. Не только длина, но и обхват больше, чем он себе представлял. Он бросает взгляд на Ивана, который до сих пор лежит с широко раскрытыми глазами и покрасневшим лицом, явно смущённый, в ожидании реакции. — Ч-что? — тихо, почти обеспокоенно спрашивает он. — Плохо?       Тилл качает головой, его голос звучит хрипло и благоговейно. — Ты что, шутишь? Ты… ты, блять, огромный.       Иван краснеет ещё гуще и застенчиво опускает взгляд, тихо произнося: — О… правда? Мне… как-то… не с чем было сравнивать.       Тилл вздёргивает бровь, поддразнивая. — Серьёзно? Ты никогда не смотрел порно или что-то в этом роде?       Губы Ивана слегка приоткрываются в нерешительности, он слабо качает головой, выдавая своё волнение. Его щёки вспыхивают, и он отводит взгляд, явно не решаясь сказать больше.       Сердце Тилла бешено колотится в груди. Внутри всё сжимается, когда он пытается заставить себя не кончить прямо здесь и сейчас. Как может один человек — одно существо — быть таким горячим, таким совершенным, таким до боли милым и невинным и в то же время таким бесспорно сексуальным?       Его руки задерживаются на бёдрах Ивана, большие пальцы скользят по чувствительной коже, ощущая под ней напряженные мышцы. Иван вздрагивает от прикосновения, инстинктивно дёргаясь, и у Тилла перехватывает дыхание. Это сочетание уязвимости и необузданной сексуальности вызывает почти ошеломляющий трепет.       Тилл наклоняется ближе, прижимаясь лбом ко лбу Ивана и касаясь губами покрасневшей кожи на его подбородке. — Ты невероятный, — выдыхает он невольно низким, слегка дрожащим голосом. — Ты это знаешь?       Иван задыхается, слегка сжимая руками простыни в кулаки. В глазах светится смесь благоговения, смущения и желания. — Я… я… не знаю, что сказать, — шепчет он едва слышно. Сердце бешено колотится в груди.       Тилл улыбается, мягко и дразняще, но в то же время обдуманно. — Тогда ничего не говори. Просто… позволь себе чувствовать.       Он слегка двигается, давя своим весом ровно настолько, чтобы Иван мог ощутить каждый контур, каждое движение, каждую искорку напряжения между ними. Губы Ивана приоткрываются, выпуская наружу тихий вздох, когда его тело инстинктивно реагирует, подаваясь навстречу прикосновению, тая под руками и взглядом Тилла.       В комнате стоит тишина, нарушаемая только их общим дыханием, едва слышным скрипом матраса и слабым утренним шумом за окном. И в этот момент Тилл чувствует невозможность всего происходящего — как что-то настолько живое и прекрасное может быть таким болезненно уязвимым, и полностью принадлежать ему.       Тилл опускается ниже, скользя губами по шее Ивана, прежде чем оставить нежные, продолжительные поцелуи на его ключице. Иван дрожит под ним, его руки дёргаются, словно он не уверен, оттолкнуть его или притянуть ближе. Его дыхание становится неглубоким и быстрым, как будто он впервые учится дышать. — Ты дрожишь, — игриво и нежно шепчет Тилл, касаясь его кожи. Его рука медленно скользит от ляжки Ивана к напряжённому источнику тепла между ними и резко останавливается. — Расслабься. Я же сказал, я с тобой.       Иван резко открывает стеклянные и дикие глаза. Ожидание почти болезненное. Его губы приоткрываются, произнося беззвучные слова, и затем, наконец… — Я не… Я не знаю, что мне делать.       Его голос такой тихий, такой неуверенный, что у Тилла сердце чуть не разрывается. — Тебе не нужно ничего делать, — произносит Тилл, проводя большим пальцем по впадинке у тазовой кости. — Просто чувствуй. Просто позволь мне.       Иван с трудом сглатывает, его очки сползают ещё ниже на кончик носа, лицо становится пунцовым. Он едва заметно кивает, издав нечто среднее между всхлипом и вздохом, и Тилл, наконец, медленно и размеренно обхватывает его пальцами.       Реакция мгновенная — Иван задыхается, выгибаясь всем телом от прикосновения, его руки сильно сжимают простыни, сминая ткань. — Блять… — его неуверенный голос срывается в попытке дышать.       Губы Тилла изгибаются в усмешке, собственный пульс подскакивает от впервые открывшейся ему картины. Иван теряет над собой контроль. — Хорошо, — бормочет Тилл тихо и ласково, целуя его в подбородок. — Вот так. Приятно, да?       Иван яростно кивает, слишком погруженный в ощущения, чтобы подбирать слова. Его тело дрожит под медленным движением руки Тилла. Каждый судорожный выдох, каждый тихий отчаянный звук только усиливают жар, скручивающийся у Тилла внизу живота.       Он прижимается лбом к виску Ивана, шепча: — Ты был так добр ко мне, поэтому я позволю тебе кончить один раз. Не сдерживайся.       Наконец Иван вскидывает свободную руку, вцепляясь в запястье Тилла, как в якорь, но не для того, чтобы остановить его, а чтобы удержаться, как будто, если он этого не сделает, то может утонуть в ошеломляющем потоке ощущений. Его губы неуклюже шевелятся, складываясь в подобие мольбы или, может быть, имени Тилла, но из горла не вырывается ничего вразумительного.       Тилл чуть замедляет темп, наслаждаясь видом дрожащего Ивана, с приоткрытыми губами и тяжело вздымающейся грудью, абсолютно теряющего контроль над собой. — Дыши со мной, — уговаривает он, подстраивая ритм движения своей руки под вздохи Ивана. — Не сопротивляйся. Отпусти. У тебя все хорошо получается.       Иван прижимается к нему, крепко жмуря глаза, и касается губами уголка рта Тилла в неуклюжем, отчаянном поцелуе. Поцелуй сумбурный, прерывистый, но настолько искренний, что Тилл вздрагивает всем телом от желания.       Он целует его в ответ, углубляя поцелуй, в то время как его рука продолжает двигаться в ровном ритме. Иван стонет ему в рот грубым и беспомощным звуком и выгибается всем телом, как будто до этого момента он никогда не знал, каково это, когда к тебе прикасаются.       Тилл улыбается ему в губы, прерываясь ровно настолько, чтобы прошептать: — Вот так. Вот так, Иван. Я держу тебя.       Рука Тилла двигается медленно и уверенно, не торопясь, добиваясь каждой возможной реакции. Теперь Иван дрожит всем телом, грудь поднимается и опускается в бешеном ритме, глаза за съехавшими стёклами очков блестят расфокусированным взглядом. Он хватается за что попало, и в итоге сжимает в кулаке простыни, а затем футболку Тилла, словно он не знает, что с собой делать. Его губы приоткрываются при каждом судорожном вдохе, каждый из которых превращается в полусформировавшиеся звуки, от которых пульс Тилла отдаётся громом в ушах. — Слишком… — выдыхает Иван, хотя бёдра предательски дёргаются навстречу Тиллу. — Это… это слишком…       Тилл целует его в уголок рта, глотая отчаянные звуки. — Так и должно было быть. Просто доверься мне. Ты в безопасности.       Иван крепче сжимает его запястье, слегка впиваясь ногтями в кожу, но не для того, чтобы остановить его, а просто остаться в сознании. Ноги трясутся, мышцы напрягаются, как будто его собственное тело не знает, как справиться со всем этим сразу. Тилл снова гладит его, на этот раз медленнее, проводя большим пальцем по гладкой головке, и Иван приглушенно вскрикивает, утыкаясь ему в плечо. — Тилл! — его грубый и умоляющий голос срывается на имени.       Сердце Тилла бешено колотится при этом звуке, дыхание сбивается с ритма. Он прижимает их лбы друг к другу, шепча сквозь собственную дрожь: — Всё в порядке. Пусть всё идёт своим чередом. Не сдерживайся.       Иван сильно выгибается всем телом, очки съезжают набок, а лицо искажается в беспомощном экстазе. У него перехватывает дыхание, становится прерывистым, а затем и вовсе обрывается — всё тело сжимается, когда его охватывает облегчение.       Он резко и горячо изливается в руку Тилла, и первая волна дрожи вырывает из его горла отчаянный, сдавленный стон. Его бёдра дёргаются, едва не сбрасывая Тилла. Спина выгибается дугой, словно сила оргазма невыносима. Он задыхается, хныкает, сильно трясётся, и с каждым ударом сердца становится всё слабее, пока не падает обратно на простыни, совершенно опустошённый.       Тилл не отпускает его до тех пор, пока Иван не отдаёт ему всё, что может, пока он не обмякает от его прикосновений. Только тогда он замедляется, осторожно опускает его на кровать, успокаивающе проводя большим пальцем по животу, скользкому от следов того, чем они только что занимались.       Грудь Ивана тяжело вздымается, очки уже запотели и съехали набок, губы приоткрылись в слабом стоне, как будто из него что-то вытянули. Лицо его ярко-красное, влажное от пота, но глаза — полуприкрытые и затуманенные — сияют так, как Тилл никогда раньше не видел.       Он кончил прямо на свой пресс, где задрался свитер. Струи спермы дошли ему до подбородка, но он всё равно выглядит идеально. — Господи… Боже, — хрипло шепчет Иван срывающимся голосом.       Тилл наклоняется, целует его в висок с наполовину дразнящей, наполовину благоговейной улыбкой и слегка приподнимает свитер Ивана, чтобы убрать его с лица. — Осторожно, — бормочет он, убирая влажную прядь волос со лба Ивана. — Почти уверен, что Он не планировал такого, когда создавал тебя.       Иван издаёт слабый, прерывистый смешок, который переходит в ещё один судорожный выдох, его рука находит запястье Тилла и крепко сжимает его. Долгое мгновение он просто лежит разбитый, уязвимый и абсолютно прекрасный, в то время как Тилл оставаётся рядом, тихо и уверенно шепча что-то ему на ухо, убеждая, что он не один.       Иван лежит рядом, тяжело дыша. Раскрасневшаяся кожа вся влажная от пота. Тилл не отодвигается, просто соскальзывает с его колен и придвигается к нему на кровати, чтобы удобно обнять его и прижать к себе. Очки Ивана покосились и запотели, поэтому Тилл протягивает руку и осторожно снимает их, откладывая в сторону на тумбочку.       Иван ошеломленно моргает, приоткрыв всё ещё слегка дрожащие после оргазма губы. Тилл целует его во влажные волосы и тихо произносит: — Ты отлично справился. Я рядом.       Иван издаёт тихий гортанный звук, не то всхлип, не то вздох, и прижимается ближе, утыкаясь лицом в шею Тилла. Так они лежат несколько долгих секунд, пока дрожь Ивана медленно утихает, а Тилл успокаивающе выводит круги на его спине.       Но тут Иван шевелится, слегка наклоняя голову, чтобы посмотреть Тиллу в лицо. Щёки у него до сих пор пылали. Чёрные глаза неуверенно блестят, а затем останавливаются на Тилле. — Подожди, — шепчет он нерешительно, но настойчиво. — Разве мы… разве мы не будем?..       Он неопределенно водит рукой между ними, не находя слов, но смысл и так ясен.       Тилл тихо усмехается, проводя большим пальцем по подбородку Ивана. — Не сейчас, нет.       Иван хмурится, на его лице отражается замешательство. — Почему нет? Я… сделал что-то не так? — Нет, — Тилл твердо качает головой, улыбаясь совершенно потерянному виду Ивана. — Ты был идеален. Просто… обычно после того, как кто-то кончает, наступает… рефрактерный период. Это время, когда твоё тело нуждается в восстановлении. Если ты повторить, не отдохнув, может быть неприятно и даже больно.       Иван моргает, переваривая услышанное, и медленно открывает рот. — Оу.       Он слегка ёрзает под рукой Тилла, словно проверяя своё тело, и прикусывает губу. — Но я чувствую, что мог бы. Я-я хочу. Мне всё равно, если будет больно. Я могу продолжать.       Смех Тилла тихий, томный, в груди у него всё сжимается от неподдельного рвения в голосе Ивана. Он целует уголок его покрасневших губ, шепча ему в губы: — Боже, ты слишком настойчивый, но в хорошем смысле.       Иван слегка сжимает спину Тилла, и есть в этом что-то отчаянное. Чёрные глаза блестят даже без очков. — Я серьёзно. Я не хочу останавливаться. Только не с тобой.       Сердце Тилла замирает, и его снова бросает в жар. Он улыбается и игриво тычет Ивана носом. — Ты такой милый, ты знаешь об этом? Как ребёнок, который не хочет, чтобы подарки на Рождество заканчивались.       Иван краснеет ещё сильнее, опуская голову, но его пальцы упрямо сжимаются ещё крепче. — Тогда сделай так, чтобы они не заканчивались.       Тилл снова усмехается, нежно перебирая пальцами влажные волосы Ивана. — Мы продолжим, не волнуйся. Просто… сначала дай своему телу немного передохнуть. Поверь мне, тебе будет ещё лучше, когда ты немного придёшь в себя.       Иван снова приподнимает голову, широко раскрывая полные надежды, но всё ещё пылающие желанием глаза. — Обещаешь?       Тилл прижимается к его губам ещё одним поцелуем — медленным, тёплым, томительным. — Обещаю. Я никуда не уйду.       Они лежат так минуту, может быть, две. Тилл чувствует, как дыхание Ивана медленно выравнивается, как стихает его дрожь по мере того, как проходит эффект после оргазма. Его кожа под кончиками пальцев Тилла до сих пор горячая и влажная, но дыхание выровнялось и стало спокойнее.       По крайней мере, на мгновение.       Потому что довольно скоро Иван начинает ёрзать. Сначала он легонько постукивает пальцами по спине Тилла, затем шевелит ногами под простынёй, а потом беспокойно фыркает, утыкаясь Тиллу в ключицу.       Тилл улыбается сам себе, уже всё понимая. — У тебя не очень-то хорошо получается притворяться терпеливым, ты в курсе?       Иван запрокидывает голову, смотря на него остекленевшими глазами. Он краснеет, но полон решимости. — Я же сказал, я могу продолжать. Я не… Я не хочу останавливаться.       Тилл усмехается и, поддразнивая, проводит рукой по спине Ивана. — Тебе уже не терпится, да? Господи, ты и правда ненасытный. — Я серьёзно, — настаивает Иван уверенным голосом, несмотря на алеющие щеки. Его рука осторожно скользит по боку Тилла, обхватывая пальцами его талию. — Я могу сделать это снова. Я хочу.       Тёплый и низкий смех Тилла вырывается со смесью нежности и недоверия. Он наклоняет голову, чтобы поцеловать Ивана в уголок рта, шепча ему в губы: — Хорошо-хорошо. Я тебя услышал.       Глаза Ивана слабо загораются, и от неподдельного рвения, горящего в них, у Тилла щемит в груди так, что он не может устоять. — Ладно, — мягко дразнит Тилл, проводя большим пальцем по распухшей нижней губе Ивана, — если ты действительно так отчаянно этого хочешь… давай посмотрим, что в тебе ещё осталось.       Иван вздрагивает от этих слов, приоткрывая рот, и крепче сжимает талию Тилла.       Тилл отодвигается ровно настолько, чтобы полностью встретиться с ним взглядом, одаряя его нежной и одновременно голодной улыбкой. — Но на этот раз… ты будешь мне помогать. Договорились?       У Ивана перехватывает дыхание от этих слов, но он почти сразу же кивает, не в силах терпеть и позволить страху остановить его. — Договорились.       Тилл улыбается ещё шире, а внизу живота разливается тепло от того, как сильно Иван хочет его.       Тилл усмехается, проводя губами по раскрасневшейся щеке Ивана. — Ладно, щеночек, — бормочет он тихо и нежно. — Что хочешь сделать, а?       Иван слегка напрягается, слыша это прозвище, и краснеет до самых ушей. Он подбирает слова, опустив глаза, и произносит дрожащим голосом: — Я… Я хочу прикоснуться к тебе. Если ты не против. Ничего страшного, если нельзя, я просто… — он сглатывает, сжимая руку на боку Тилла. — Я просто… хочу.       У Тилла теплеет в груди от звучащей в его тоне искренности. Он наклоняется ближе и нежно целует его в уголок рта. — Можно, — мягко говорит он, подбадривая. — Можно, это более чем нормально. Если ты этого хочешь.       Какое-то мгновение они просто лежат бок о бок в пронизанной предвкушением тишине. Иван явно набирается смелости, чтобы довести дело до конца. Затем, без предупреждения, Иван резко переворачивается и с удивительной уверенностью опрокидывает Тилла на спину и оказывается между его колен. Тилл ахает, когда его спина касается матраса, и инстинктивно разводит ноги, прежде чем Иван устраивается между ними, притягивая бёдра Тилла к себе на колени. — Иван… — начинает Тилл, задыхаясь от удивления.       Иван замирает на полсекунды, словно осознав, что натворил, но затем смотрит на Тилла широко раскрытыми серьёзными глазами. Его волосы рассыпались по лицу, щёки горят, но голос мягкий, осторожный, почти невинный: — Эта… поза подходит?       Эти слова чуть не сразили Тилла наповал. Дыхание срывается в дрожащий смешок, а голова откидывается на подушку. — Боже, Иван… — бормочет он, пытаясь взять себя в руки. — Ты сведёшь меня в могилу.       Иван растерянно моргает, приоткрыв рот. — Значит, подходит?       Тилл обхватывает его ногами, машинально сжимая ляжки. Он протягивает руку, хватает пальцами рубашку Ивана, чтобы притянуть его чуть ближе, и улыбается ему, чувствуя, как внутри разгорается жар. — Да, щеночек. Всё идеально.