Do You Believe in God, Prosecutor?

      Иван неуверенно завис, уперевшись руками в матрас по обе стороны от рёбер Тилла, его дыхание прерывалось от усилий держать себя в руках. Он смотрел на Тилла так, словно тот стоял на краю чего-то, желая упасть и боясь пошевелиться.       Тилл протянул руку и провёл костяшками пальцев по щеке Ивана, успокаивая его. — Всё в порядке, — мягко сказал он, уговаривая. — Делай, что хочешь. Просто… попробуй.       Иван тяжело сглотнул. Осторожно, словно боясь обжечься, его пальцы соскользнули с матраса на талию Тилла, остановившись чуть выше края его шорт. Его прикосновения были неуклюжими, неуверенными, подушечки пальцев слегка смяли хлопок футболки.       От этого тепла у Тилла сжался желудок. — Видишь? Не так уж и страшно, — мягко поддразнил он, пытаясь снять напряжение с плеч Ивана.       Ответ прозвучал почти шепотом: — Да, — его руки медленно и неуверенно двинулись дальше вверх. Ткань сминалась под ладонями, когда он ощупывал бока Тилла, обводя изгиб талии, едва заметные линии рёбер. Всякий раз, когда он чувствовал новый изгиб, он останавливался и нажимал чуть сильнее, как бы запоминая его форму.       К тому времени, как его руки коснулись груди Тилла, дыхание Ивана сбилось, а лоб сосредоточенно нахмурился. Он пока не стал забираться под футболку, только начал водить большими пальцами по тонкому хлопку, медленно, словно не мог поверить, что ему это позволено.       Тилл издал тихий звук, не то смешок, не то вздох, откинув голову назад. — Боже, Иван… Ты прикасаешься ко мне так, словно готовишься к экзамену по анатомии.       Иван застыл, широко раскрыв глаза, в них мелькнула паника. — Это плохо?       Улыбка Тилла смягчилась, став более ласковой, его рука скользнула вверх и накрыла ладонь Ивана, крепче прижимая её к своей груди. — Нет, — пробормотал он. — Это… блять… это приятно. Мне нравится.       Его заверение, казалось, немного ободрило Ивана. Он судорожно выдохнул и попытался снова, на этот раз осмелившись просунуть руку под край футболки. Кончики его пальцев впервые — горячо и робко — коснулись обнажённой кожи на животе Тилла. От этого контраста Тилл вздрогнул, и из горла вырвался резкий, прерывистый вздох.       Ободрённый этим, Иван расставил пальцы шире, медленно исследуя тело. Он провёл ладонью вдоль рельефа мышц, поднимаясь к рёбрам, время от времени останавливаясь, будто немым вопросом выпрашивая разрешение. Другая его рука оставалась поверх футболки, словно якорь, удерживающий его самого, пока он осмеливался изучать кожу под тканью. — Теплее, чем я думал, — пробормотал Иван себе под нос, и от такой невинности Тилл рассмеялся, затаив дыхание. — Да, щеночек, — сказал он хриплым от жара голосом, притягивая его чуть ближе. — Так всегда бывает, когда ты меня трогаешь.       Пальцы Ивана замерли у самого края шорт Тилла, чувствуя тёплое давление резинки. Его грудь неровно поднималась и опускалась, а глаза мельком поднялись вверх, словно в последний раз ожидая безмолвного согласия.       Тилл, не дрогнув, встретил его взгляд, скользнул рукой вниз и накрыл запястье Ивана, направляя его легко, но уверенно. — Не думай, — пробормотал он хриплым от желания голосом. — Просто чувствуй.       Этого было достаточно. Иван прижал ладонь к передней части шорт Тилла осторожно, но достаточно уверенно, заставляя того резко втянуть воздух. Иван удивился жару, исходившему оттуда, и затаил дыхание, но на этот раз не отпрянул. Вместо этого он расправил пальцы, ощупывая форму сквозь тонкую хлопковую ткань.       Тилл непроизвольно дёрнул бёдрами, и из его горла вырвался низкий стон. — Блять, Иван… — он на мгновение уткнулся лицом в подушку, а затем издал смешок, наполовину беспомощный, наполовину голодный. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь.       Губы Ивана взволнованно приоткрылись. — Я… я не пытаюсь… — он замолчал, когда Тилл слегка прижался к его руке, отчего ладонь скользнула по выпуклости под ней. Пульс Ивана участился. — Тебе… тебе было приятно?       Тилл сорвался на хриплый, прерывистый смех. — Ты серьёзно хочешь, чтобы я объяснил это по буквам? — он снова схватил Ивана за запястье, прижимая его к себе ещё крепче. Зелёные глаза потемнели от возбуждения. — Да, щеночек. Более чем приятно.       Иван с трудом сглотнул и повиновался, двигая рукой, сначала неуклюже и неуверенно скользя по его телу. Каждое движение бёдер Тилла, казалось, направляло его, каждый звук, срывавшийся с его губ, всё глубже втягивал Ивана в ритм. Другая его рука поползла обратно по груди Тилла, успокаивая его, словно ему были необходимы эти размеренные подъёмы и спады, чтобы помнить, что это все по-настоящему.       От вида Ивана с раскрасневшимися щеками, растрёпанными волосами, падающими на глаза, и сосредоточенностью на каждой реакции у Тилла что-то заболело в груди, и эта боль не имела ничего общего с вожделением. Он сжал подбородок, проведя большим пальцем по уголку рта. — Ты слишком хорош для своего первого раза, — пробормотал он, и на его губах появилась слабая усмешка.       Иван раскраснелся и опустил голову, но его рука слегка потянула Тилла за шорты, давая понять о его намерениях.       Пальцы Ивана пару секунд теребили пояс, затем отпустили, словно сомневаясь. Его румянец стал таким сильным, что добрался до шеи, но когда Тилл едва заметно ободряюще кивнул, Иван резко втянул воздух и опустил их на пару сантиметров.       Движения вышли резкими, неровными. Ему пришлось остановиться. Руки, лежавшие на бёдрах Тилла, дрожали. Затем, с видимой решимостью, Иван собрался с духом и спустил ткань ниже, обнажая всё больше с каждым осторожным рывком. Тилл приподнял бёдра, чтобы помочь, наблюдая за ним с нежной и в то же время голодной улыбкой.       К тому времени, как шорты и боксёры были стянуты до середины бедра, Иван снова застыл, не отрывая взгляда от открывшегося перед ним зрелища. У него перехватило дыхание. Он выглядел почти ошеломлённым, как будто наткнулся на нечто слишком грандиозное, но не мог отвести взгляд.       Улыбка Тилла смягчилась, он провёл рукой по волосам Ивана. — Ты в порядке?       Тот быстро — слишком быстро кивнул, — беззвучно приоткрыв губы, пытаясь подобрать слова. — Ты… Я не думал, что это… — он замолчал, покачав головой и прикусив губу так сильно, что остался след. — Прости. Я просто… — Не извиняйся, — мягко перебил его Тилл, поглаживая большим пальцем затылок Ивана. — Не торопись. Я никуда не уйду.       Иван прерывисто выдохнул, а затем удивил его, полностью соскользнув с кровати. От этого движения матрас прогнулся, и Тилл, приподнявшись на локтях, с удивлением наблюдал, как Иван устроился на краю, встав коленями на пол между его раздвинутых ног.       От одного этого зрелища у Тилла участился пульс. Дыхание перешло в смех, низкий и хриплый. — Ох, блять. Ты серьёзно собрался это сделать.       Иван не ответил, слишком сосредоточившись на задаче. Он положил руки на ляжки Тилла, сначала неуверенно, затем твёрже, притягивая его ближе, пока Тилл не присел на самый край кровати. Тилл откинулся назад, опираясь на руки и широко расставив ноги, пока Иван стоял между ними на коленях, как нечто наполовину невинное, наполовину преданное. — Щеночек… — голос Тилла оборвался на полуслове, глаза широко раскрылись, когда он посмотрел на него сверху вниз. — Ты… Ты даже не представляешь, как хорошо сейчас выглядишь.       Ресницы Ивана на мгновение приподнялись, но этого было достаточно, чтобы Тилл увидел, как вспыхнули его уши. Затем он снова опустил взгляд, возвращаясь к обнажённому Тиллу перед ним. Его ладони скользнули по бёдрам, бессознательно поглаживая большими пальцами внутреннюю сторону, словно ему нужно было успокоиться.       Иван громко сглотнул, приоткрыв губы, будто хотел что-то сказать, но не мог этого сделать. Вместо этого он наклонился, обдавая дыханием чувствительную кожу, но всё ещё не решаясь прикоснуться.       Тилл издал низкий, гортанный стон, слегка подавшись бёдрами вперёд. — Не дразни меня, если ты этого не хочешь, Иван. — Я не… — голос Ивана дрогнул, но он решительно покачал головой. — Я не дразню тебя. Я просто… хочу всё сделать правильно.       Слова поразили Тилла, как искра. Желудок сжался, рука снова скользнула в волосы Ивана, мягко направляя его. — У тебя получится, — подбодрил он охрипшим голосом. — Поверь мне. Просто попробуй.       Иван наклонился ближе, скользя губами по внутренней стороне бедра Тилла. При каждом тёплом, прерывистом выдохе Тилл вздрагивал под ним, мышцы дёргались от дразнящей близости. Руки Ивана широко обхватили его ляжки, рассеянно водя по коже большими пальцами, скорее больше для того, чтобы успокоиться, а не прикоснуться.       Тилл тихо рассмеялся, уже задыхаясь. — Ты убиваешь меня предвкушением, — пробормотал он, откидывая голову на подушку.       Сглотнув, Иван запечатлел на его бедре робкий поцелуй — лёгкий, почти благоговейный. Кожа под губами была тёплой, и от лёгкой дрожи, исходившей от Тилла, у него по спине пробежал жар. Он попробовал снова, на этот раз глубже, позволив губам подольше задержаться на коже, слегка оттянув её, когда отстранился. — М-м… Блять, — простонал Тилл, рефлекторно сжимая волосы Ивана пальцами. — Да, вот так…       Это небольшое поощрение разожгло в Иване что-то неизвестное. Он снова поцеловал его, затем приоткрыл губы, пробуя языком чувствительную кожу. Вкус был странный — соль и жар, пот и что-то острое, — но от того, как вздрогнуло тело Тилла, он захотел сделать это снова, чтобы увидеть ту же реакцию.       Иван наклонился настолько близко, что, когда Тилл пошевелился, его лицо коснулось члена. Иван мгновенно замер, затаив дыхание, он был поражен этим прикосновением. Медленно, осторожно он повернул голову ровно настолько, чтобы запечатлеть на нём легчайший поцелуй.       Тилл резко втянул воздух, непроизвольно двинув бёдрами. Его смех вырвался хриплым, недоверчивым. — Господи, Иван, не смотри на меня так, когда делаешь это.       Иван отстранился ровно настолько, чтобы его горячее дыхание коснулось головки члена Тилла, губы приоткрылись, глаза расфокусировались, и он быстро заморгал. — Чёрт, я не могу тебя видеть. Я хочу… — его голос искренний и дрожащий сорвался. — Я хочу рассмотреть тебя получше.       Слова сразили Тилла, в груди у него что-то сжалось, что-то острое и расплавленное. Секунду он просто смотрел на Ивана, стоящего на коленях на полу между его ног, всё ещё удерживавшего руками его ляжки, так отчаянно желая просто посмотреть.       Тилл откинулся назад, протягивая руку к прикроватной тумбочке, пока его пальцы не сомкнулись на чёрных очках, лежащих там. Он повертел их в руках, и его сердце замерло от того, насколько интимным казался этот жест. — Вот, — пробормотал он мягче, чем хотел.       Иван поднял на него широко раскрытые глаза, губы всё ещё блестели от поцелуев.       У Тилла пересохло в горле. Медленно, осторожно он опустил руку и надел очки обратно на лицо Ивана, аккуратно зацепив дужки за уши. Он коснулся костяшками пальцев линии роста волос, и ресницы Ивана затрепетали от этого прикосновения.       Эффект был ошеломляющим.       Когда Иван снова надел очки, взгляд его вновь обрёл остроту, собранность — яснее, чем за весь вечер. Его глаза, обрамленные чёрной оправой, были тёмными и сосредоточенными, что каким-то образом придавало ему вид учёного и в то же время безудержно потерявшего контроль человека. Губы были припухшими, чуть покрасневшими от поцелуев, и в полумраке на них ещё поблёскивала влага. А прямо между ними, в каких-то сантиметрах, изгибался возбуждённый член Тилла — налитый, тяжёлый, так близко, что лёгкое дыхание Ивана касалось его.       От этого контраста у Тилла в животе всё перевернулось. Иван, стоящий на коленях на полу в помятой одежде, очки съехали так, что он казался растрёпанным, влажные губы приоткрылись, словно его застали в середине признания, — и Тилл, распростёртый перед ним на кровати в одной футболке и спущенных шортах, с каменным стояком.       Тилл сглотнул, и его хриплый голос наконец прорвался наружу: — Вот. Теперь ты видишь меня.       Зрачки Ивана расширились, стёкла очков тускло блеснули в полумраке. — Такой красивый, — прошептал он почти благоговейно.       И, не отрывая взгляда, наклонился вперёд, прижавшись губами к головке члена Тилла, — робко, но жадно, а линзы очков уловили смутное отражение этого влажного движения. Дыхание Тилла сорвалось так резко, что стало больно. Он был не готов — ни к виду губ Ивана, так медленно обхватывавших его член, ни к тому, как стёкла очков ловили свет при каждом его движении.       Губы Ивана сомкнулись вокруг головки, и его язык скользнул по уздечке — горячо и размеренно. Тилл инстинктивно впился рукой в его волосы, погрузив пальцы в мягкие пряди, которые слегка путались в дужке очков, когда Иван наклонял голову, принимая его глубже.       Эта картина отпечаталась в сознании Тилла, каждая деталь была невыносимо яркой: влажный звук его рта, резкие тени на втянутых от усилия щеках, лёгкая дымка на стеклах очков от горячего дыхания. Когда они съехали на кончик носа, большой палец Тилла сам потянулся поправить их, словно мысль о том, что Иван не видит его чётко, не разглядывает полностью, была нестерпимой.       И Иван… Боже, Иван позволил ему. Его ресницы дрогнули, послушный и одновременно отчаянный взгляд поднялся к Тиллу, даже когда рот оставался занятым. От этого вида у Тилла перехватило дыхание. В блестящих линзах он видел своё собственное отражение — растрёпанное, раскрасневшееся — и в груди сжалось что-то, что не имело ничего общего с возбуждением, — только с мужчиной, стоявшим перед ним на коленях.       Иван тихо застонал, и вибрация растеклась по спине Тилла белым жаром. Его свободная рука твёрдо и уверенно легла на бедро Тилла, в то время как всё остальное в нём стало воплощением неуправляемой страсти. Каждое движение его губ было неопытным, но искренним, временами даже неуклюжим, но это не имело значения — скорее, заставляло Тилла чувствовать себя единственным в мире, на ком Иван хотел учиться, кого хотел видеть таким.       Хватка Тилла в тёмных волосах усилилась, когда Иван опустился ниже, принимая его глубже. Очки вновь съехали, пока он подстраивался, пряди прилипли ко лбу, влажному от усилия. Зрелище было непристойным и совершенным. Иван, одновременно распавшийся и благоговейный, в очках с чёрной оправой, словно каждая секунда этого момента должна была быть запечатлена в кристальной ясности. — Блять… Иван, — выдохнул Тилл, вцепившись другой рукой в простыню, пытаясь сдержать жар, разливающийся в животе. Его голос сорвался, стал хриплым. — Ты меня убьёшь.       Иван лишь на миг закрыл глаза, приняв его глубже, а затем снова открыл — стеклянные, но собранные, словно говоря: «В том-то и дело. Я хочу видеть, как ты разваливаешься на куски».       Всё тело Тилла содрогнулось, каждый нерв был натянут до предела, прикован к парню между его бёдер. Иван был неидеален, иногда задевал зубами, когда терял нужный угол, но каждая оплошность лишь усиливала его отчаянную старательность, эту первозданную жажду, что пронзала Тилла насквозь. Он хотел сделать всё правильно, хотел, чтобы Тилл почувствовал всё. — Боже… вот так, — выдохнул Тилл, направляя голову Ивана едва заметными движениями — не толкая, не принуждая, просто подсказывая. Пальцы сжимались в смольных волосах всякий раз, когда Иван делал что-то, от чего у Тилла подкашивались ноги даже сидя. Его большой палец коснулся виска Ивана, пластмассовой дужки очков, и Тилл поклялся, что чувствует, как под кожей бешено стучит пульс.       Иван снова застонал, на этот раз глубже, словно отвечая ему. От вибрации Тилл судорожно дёрнул бёдрами. Его ляжки горели от того, как сильно он себя сдерживал, пытаясь не двинуться навстречу влажному теплу его рта, но напряжение в животе сжималось всё туже, пока не стало совсем невыносимым.       Один лишь вид почти свёл его с ума. Очки Ивана снова слегка сползли, покосившись на лице, но его взгляд не отрывался от Тилла. Бездонные глаза широко раскрылись и были слегка влажные в уголках, пока он работал ртом, сопровождая движения влажными, непристойными звуками. Губы распухли, стали розовыми и блестящими, а острые скулы ловили свет каждый раз, когда щеки втягивались.       Тилл не мог дышать. Не мог отвести взгляд. Он протянул свободную руку, коснувшись ладонью щеки Ивана, проводя большим пальцем по влажной коже. Иван прижался к ней — немыслимо, учитывая, что его рот был растянут вокруг члена, — словно жаждал этого прикосновения, как и каждой частицы внимания Тилла.       Что-то внутри Тилла надломилось. В груди всё сжалось, дыхание прервалось, и у него едва хватило времени предупредить: — Иван, я… блять, я сейчас… — прежде чем всё его тело свело судорогой, и жар нахлынул так яростно, что в глазах помутнело.       Тилл чувствовал, как всё приближается к развязке, та самая пружина в животе натянулась до предела. Ноги задрожали, живот свело, и каждый неуклюжий, влажный звук его рта заставлял белые вспышки плясать перед глазами. — Иван… — выдохнул он, мягко оттягивая его за волосы, заставляя слегка отстраниться, чтобы перевести дыхание. Иван взглянул на него снизу вверх затуманенным взглядом. Влажные губы распухли. Очки вновь сползли на кончик носа, перекосились, слегка запотевшие от жара, витающего между ними. — Я… чёрт, я сейчас кончу, — предупредил Тилл разбитым голосом, судорожно дёргая бёдрами. — Если ты так останешься… я тебя испачкаю…       Но Иван лишь кивнул — отчаянно, жадно, приоткрыв губы, словно в немом приглашении. Его хриплый голос обжёг кожу Тилла дыханием. — На меня… Всё в порядке. Пожалуйста.       В животе у Тилла всё оборвалось. Вида Ивана, стоящего на коленях между его ног, с прилипшими к вискам волосами, сползшими на кончик носа очками, умоляющего об этом — хватило, чтобы внутри лопнула последняя нить сдержанности. — Ты уверен? — выдавил он, обхватив ладонью лицо Ивана, будто ему требовалось подтверждение, последняя проверка.       Иван прижался к его ладони с сияющими глаза и приоткрытым ртом. — Да. Я хочу этого.       Тилл сорвался со стоном, запрокинув голову, позволив себе отпустить всё. Его рука сжалась у основания, завершая последние рывки, каждая мышца в теле напряглась до предела, пока оргазм не вырвался горячими, яростными струями.       Первая, густая и неопрятная капля брызнула Ивану на щеку, попав на край очков. Он слегка вздрогнул от неожиданности, но не отстранился — лишь шире открыл рот, высынув язык и жадно принимая то, что ему доставалось. Следующая струя попала на губы, стекая к подбородку; ещё одна прилипла к ресницам, оставив на стёклах очков разводы жемчужных пятен.       От этого зрелища у Тилла помутнело в глазах. Губы Ивана были влажными и розовыми, испачканными его спермой, и он сглотнул всё, что попало внутрь, с отчаянным тихим стоном, будто жаждал большего. Капли стекали к вискам, поблёскивая в прядях, пока он смотрел снизу вверх — такой прекрасный, испорченный и тяжело дышащий, словно пробежал километры.       Тилл не мог дышать. Его рука всё ещё выжимала последние слабые толчки, большой палец неловко размазывал остатки по губам Ивана, и он с неверием наблюдал, как Иван тянулся к прикосновению, высовывая язык, чтобы ощутить вкус. Испачканные очки перекосились и запотели так, что сквозь них почти ничего не было видно, но тёмные глаза за стеклом были прикованы к Тиллу, будто только он и имел значение.       Это было непристойно. Это было великолепно. Это было слишком. — Боже, Иван, — прохрипел Тилл, несмотря на сухость в горле и глядя на беспорядок, стекающий по лицу священника и скапливающийся в уголке его рта. Тилл снова провёл большим пальцем по челюсти, на этот раз мягче, нежно, несмотря на всю эту грязь. — Только посмотри на себя…       Тилл зажмурился, всё ещё тяжело дыша, и потянулся вперёд, не успев подумать. Очки Ивана были в ужасном состоянии — запотели, испачкались, покрылись белыми разводами, игравшими в свете. Осторожно, почти благоговейно, он снял их с его лица, сложил пополам и положил на прикроватную тумбочку. — Так лучше, — пробормотал он, хотя вид перед ним уже снова скрутил все внутренности. Глаза Ивана, теперь ничем не заслонённые, были широкими и тёмными, обрамлёнными влажными прядями волос, прилипшими ко лбу. Щёки были испачканы, губы распухли и блестели, подбородок был влажный в тех местах, где капли стекали вниз.       Иван поднял руку, чтобы стереть с уголка глаза то, что попало опасно близко. Он собрал капли двумя скользкими и блестящими пальцами и замер. Некоторое время он смотрел на них с любопытством, раздвинув пальцы так, чтобы между ними натянулась медленная, переливающаяся нить.       Тилл сглотнул, не отрывая взгляда. В горле пересохло.       Твёрдый, пристальный взгляд Ивана вернулся к нему, и он поднёс пальцы ко рту Тилла. — Открой, — тихо сказал он, не приказывая, но словно проговаривая что-то более весомое, сокровенное.       Губы Тилла разомкнулись прежде, чем он сам успел это понять, послушно по инстинкту, дыхание прервалось, когда Иван ввёл внутрь влажные пальцы. Вкус накрыл мгновенно — солёный, горьковатый, неоспоримо его собственный — и Тилл содрогнулся, закрыв глаза.       Скользкие пальцы Ивана тяжело лежали на языке, пока Тилл обхватывал их ртом. Он сосал сначала осторожно, затем с большей решимостью, втягивая их глубже, пока не почувствовал костяшки у своих губ. Его язык скользил, очищая каждый изгиб, каждый след, тихо постанывая вокруг пальцев.       Иван резко вдохнул, всё ещё стоя на коленях, и Тилл снова открыл глаза, встретив этот немигающий взгляд, прежде чем отпустить пальцы с влажным звуком. Тонкая нить слюны и семени повисла между его губами и рукой Ивана и оборвалась.       Грудь Ивана быстро вздымалась и опускалась, влажные от пота волосы прилипли ко лбу, губы блестели и слегка распухли, а в уголках все ещё поблескивали следы Тилла. Он казался маленьким, дрожащим, но в нём горела та самая искра — голодная, нетерпеливая, целиком прикованная к Тиллу.       При виде этого в груди Тилла снова что-то сжалось. Он потянулся вниз, обхватив ладонью затылок Ивана, и подтянул его ближе к краю кровати. Иван поднялся с колен, Тилл в ответ отодвинулся дальше на кровати. Их тела тянулись друг к другу. Пальцы Тилла вновь вплелись в его влажные волосы, мягко потянули, откинули прядь со лба, ощущая подушечками тепло и лёгкую дрожь.       Их губы встретились в неопрятном, жаждущем поцелуе, скользком от остатков и возбуждения, и Тилл почувствовал на губах Ивана свой собственный вкус. Он низко застонал, прижимаясь грудью к его груди, исследуя языком каждый изгиб, каждый уголок тех губ, что только что приняли его без остатка. Иван ответил немедленно, обвив руками бёдра Тилла, крепко прижимая его к себе. Он разомкнул губы, позволяя тому пробовать вкус и тихо постанывая в поцелуй.       Пальцы Тилла скользнули по челюсти Ивана, по шее, снова погрузились во влажные волосы на затылке, чувствуя, как тот вздрагивает от каждого прикосновения, притягивая его ещё ближе, словно пытаясь заставить забыть обо всём.       Тилл слегка отстранился, коснувшись лбом его лба. Дыхание было прерывистым. Его грудь до сих пор тяжело вздымалась. Он провёл большим пальцем вдоль линии челюсти Ивана, откинув влажную прядь с виска. — Ты был… потрясающим, — прошептал он низким и хриплым голосом. — Ты… заслужил награду.       Иван тут же покачал головой, так и не отпуская бёдра Тилла. Его губы дрогнули в нервной, слегка смущённой улыбке. — Нет… не нужно. Я… я уже…       Тилл замер на полуслове, глядя на него. — Ты… уже?       Острое осознание настигло его с секундным запозданием, заставив распахнуть глаза. — Погоди… ты что… уже кончил? Пока делал мне?.. — голос оборвался, пронизанный неверием и благоговением.       Иван сглотнул, покраснев, бросив взгляд на себя и снова на Тилла. — Я… ты выглядел так хорошо и был таким приятным на вкус, — признался он, задыхаясь и почти смущаясь, — как я мог удержаться?       У Тилла снова защемило в груди, тёплая смесь нежности и грубого желания закрутилась в животе. Он обхватил ладонью затылок Ивана, гладя большим пальцем влажные пряди на шее. Наклонившись, он мягко поцеловал Ивана в висок, задержав губы и ощущая слабые следы их общего беспорядка и собственное тепло, всё ещё сохранившееся на его коже.       Тилл слегка отклонился, ещё раз проведя большим пальцем по скуле Ивана. Мягкий взгляд зелёных глаз ловил слабый блеск света на влажных волосах. — Ладно, — низко, но игриво пробормотал он, — для первого раза, пожалуй, достаточно, да?       Губы Ивана дрогнули в маленькой, почти виноватой улыбке, но его грудь всё ещё часто вздымалась. Тилл тихо усмехнулся, покачал головой и потянулся к прикроватной тумбочке. Он взял перекошенные и испачканные очки Ивана и аккуратно протёр их о ткань своей футболки, пока линзы снова не стали прозрачными. — Вот, — сказал Тилл, надевая их обратно на лицо Ивана. Очки сначала сели криво, затем выровнялись, когда Иван их поправил. Острый и понимающий взгляд чёрных глаз встретился со взглядом Тилла. — Тебе правда нравятся эти очки, да? — пробормотал Иван, голос его звучал насмешливо, несмотря на жар на щеках.       Слегка запыхавшийся Тилл усмехнулся, откинувшись на локти. — Попался, — мягко признался он. — Ничего не могу с собой поделать. Ты выглядишь… нелепо и сногсшибательно одновременно.       Иван тихо рассмеялся, потянувшись к салфеткам на краю тумбочки. Сначала он вытер живот Тилла, затем протянул салфетку ему, и Тилл принял её с тихим благодарным мычанием. Они медленно привели друг друга в порядок — маленькие, интимные движения не давали им отстраниться, а руки и лбы иногда соприкасались. — Жаль, что мы так и не воспользовались тем, что ты так старательно приготовил, — поддразнил Тилл, неопределённо махнув рукой в сторону стола, где ждали нетронутые лубрикант и презервативы. Игривые слова вырвались быстрее, чем он успел подумать.       Иван замер на полпути, распахнув глаза, а потом залился глубоким, смущённым румянцем. — Я же говорил… им уже много лет! — слабо запротестовал он, но в голосе его звучала тёплая, почти застенчивая нотка.       Тилл тихо рассмеялся, покачав головой. — Как скажешь… К тому же… — он слегка наклонился, понизив голос так, что он звучал сокровенно, почти заговорщически, — мы можем просто… использовать их в следующий раз.       Губы Ивана дрогнули, румянец стал ярче, когда он кивнул, всё ещё сжимая салфетки. — Да… в следующий раз, — прошептал он, так пристально впиваясь в Тилла взглядом, что у того снова сжало грудь.       Закончив уборку, они сели рядом, периодически касаясь руками, когда откладывали салфетки. Воздух сгустился от жары и тихого смеха. Тилл протянул руку, в последний раз пропустив палец сквозь влажные волосы Ивана, мягко потянув, и Иван прильнул к прикосновению с тихим вздохом.       При виде этого Тилл криво ухмыльнулся, прежде чем наконец нарушил тишину. — Ну что, — пробормотал он, наполовину шутливо, наполовину серьёзно, — как тебе? Твоя… первая близость.       Иван моргнул, приоткрыв губы, словно не ожидал вопроса, затем быстро сомкнул их снова. Он покраснел до самых ушей и внезапно беспокойно заёрзал у Тилла под боком. — Ты имеешь в виду… — Я имею в виду именно то, о чём ты подумал, — Тилл слегка наклонился, обдавая дыханием висок Ивана. — То, чего ты ожидал?       Иван издал низкий, смущённый звук, нечто среднее между смешком и стоном. Его рука инстинктивно вцепилась в футболку Тилла, касаясь костяшками его рёбер. — Ты правда заставишь меня ответить на этот вопрос?       Тилл усмехнулся, делая вид, что невинен. — Конечно. Мне же нужна обратная связь, верно?       Иван коротко, недоверчиво засмеялся. Он слегка толкнул Тилла в грудь, не отрывая от него взгляд. Расширенные зрачки были видны даже за перекошенными очками. — Это было… лучше, — наконец признался Иван тихим, но уверенным голосом, несмотря на румянец. — Лучше, чем я думал. Не только… физически, но и… — он запнулся, взглянув на их сплетённые руки, затем снова поднял глаза. — С тобой всё ощущалось… безопасно.       Эти слова тяжело осели в груди Тилла, заставив на секунду задержать дыхание. Он спрятал реакцию за очередной ухмылкой, на этот раз мягкой, снова проведя большим пальцем по челюсти Ивана. — Безопасно и лучше, чем ожидалось. Приму это как победу.       Иван фыркнул, наполовину весело, наполовину застенчиво. — И правильно. Хотя ты задал очень высокую планку. — Хорошо, — пробормотал Тилл, приблизившись так, что их губы замерли в сантиметре друг от друга. — Так у тебя не останется выбора, кроме как возвращаться ко мне снова и снова.       Иван в ответ улыбнулся слабо, но уверенно и снова поцеловал Тилла, медленно и уже не так отчаянно, словно он наконец поверил, что имеет право хотеть этого.       Губы Ивана задержались чуть дольше, прежде чем он отстранился, переводя дыхание. Очки снова сползли, перекосились, и он поправил их с виноватой улыбкой. Затем, словно эта мысль уже давно крутилась у него в голове, он спросил совершенно невозмутимо: — Это нормально — быть таким голодным после, эм… такого выброса энергии?       Тилл подавился смехом и распахнул глаза, заливаясь краской. — Ох. А ты не стесняешься выражений?       Иван совершенно невозмутимо пожал плечами, уголок его губ слегка дёрнулся. — Это серьёзный вопрос.       Проведя ладонью по лицу, чтобы скрыть улыбку, Тилл издал недоверчивый выдох. — Да, это нормально. Ты потратил много энергии. А от того, что мы пропустили завтрак… — он ткнул Ивана в живот, — только хуже.       Иван моргнул, задумавшись, затем кивнул. — А. Да. Завтрак.       Тилл фыркнул, качая головой. — Я рад, что ты вообще чувствуешь голод. С учётом всех твоих пропущенных завтраков, я уже начал думать, что ты, может, и правда вампир.       Глаза Ивана озорно блеснули от этих слов. Он наклонил голову, ухмыляясь. — А ты бы хотел, чтобы я был вампиром?       Прежде чем Тилл успел ответить, Иван наклонился и игриво оскалился, драматично вонзившись зубами ему в шею. — Эй-эй! — вскрикнул Тилл, заливаясь смехом и отпихивая Ивана за плечи. — Прекрати, Дракула!       Иван для эффекта низко зарычал, делая ещё раз в шутку кусая его. Тилл извивался, смеясь ещё громче и пытаясь вывернуться, но Иван лишь тянулся за ним, для виду скользя зубами по ключице. — Ты ненормальный, — выдохнул Тилл сквозь смех, отталкивая его, но Иван поймал его запястья и легко прижал к матрасу, пока они возились. — Не ненормальный, — сказал Иван с фальшиво-серьёзным голосом, касаясь губами его уха. — Просто хочу пить.       Тилл разразился безудержным смехом, качая головой, пока на глазах не выступили слёзы. — Ты невозможен… Слезь с меня!       Но в его словах не было ни капли настойчивости, только запыхавшееся веселье. Звук их смеха сплетался в тёплом воздухе, пока Иван наконец не сдался, плюхнувшись на кровать рядом с ним.       Тилл слегка толкнул его в грудь, всё ещё смеясь. — Ты смешной. — И тебе это нравится, — самодовольно парировал Иван, но всё-таки покраснел.       Тилл закатил глаза, но улыбка, игравшая на его губах, выдавала его с головой.

***

      Голод одолел их довольно быстро, и вскоре они оказались на кухне.       Иван настаивал, что приготовит «что-нибудь быстрое и простое», — в итоге это оказалась рагу с острым кимчи со взбитым яйцом, аккуратно разлитым поверх. Тилл предложил помочь, но в основном только прислонялся к столешнице, украдкой поглядывая на Ивана каждый раз, когда тот напрягал предплечья, помешивая содержимое кастрюли, или отбрасывал влажные волосы назад тыльной стороной запястья. — Что-нибудь порезать? — спросил Тилл, прекрасно зная, что с ножом он совершенно не умеет обращаться.       Иван бросил на него косой взгляд, едва заметно усмехнувшись. — Ты же хочешь посмотреть, как я что-то режу, да?       Попался. Тилл без стыда улыбнулся. — Может быть.       Иван покачал головой, что-то буркнув себе под нос, но уголки губ упрямо тянулись вверх.       Когда еда была готова, Тилл настоял на том, чтобы сам отнести тарелки к столу, хотя в итоге Ивану пришлось нести напитки, столовые приборы и гарниры.       К тому моменту, как они закончили есть, посуда уже стояла в раковине, а в воздухе ещё витал лёгкий аромат перца. Тилл вызвался вымыть всё, но Иван махнул рукой, и вместо этого они оказались на веранде — бок о бок на широкой деревянной скамье.       Доски под ними ещё хранили тепло солнца, а лёгкий ветерок ласково касался их всё ещё влажной кожи. Иван сидел, подтянув одно колено к себе и небрежно закинув на него руку. Между пальцами снова была зажата сигарета. Каждый вдох выпускал дым в открытое пространство, а ветер тут же уносил его, не давая скопиться.       Тилл сидел достаточно близко — плечо к плечу. Он упёрся руками в край скамьи за спиной и запрокинул голову, просто наблюдая. Очки Ивана отражали низкие лучи заката, придавая его лицу резкий, почти драматичный образ, но небрежно зажатая сигарета расслабляла всю картину.       Тилл следил, как дым срывается с губ Ивана, извиваясь в угасающем свете. На миг ему показалось несправедливым, насколько прекрасен Иван в этот момент: волосы растрёпаны и ещё влажные после душа, который они приняли вместе; очки медленно сползают по переносице; сигарета тлеет в сумерках тусклым огоньком. Всё это было естественно, неподдельно — Иван просто существовал здесь и сейчас, — и от этого у Тилла сжималось сердце. — Ты так пристально смотришь, — вдруг произнёс Иван, дёрнув уголками губ и стряхнув пепел. Он чуть повернул голову, чтобы поймать взгляд Тилла, и заговорил тише, игривее: — Хочешь закурить?       Он протянул сигарету двумя пальцами, тлеющий кончик слабо мерцал в полумраке.       Тилл поморщился и сразу же отрицательно покачал головой, издав лёгкое, пренебрежительное «фу». — Нет. Не люблю вкус сигарет, — он растянул губы в хитрой улыбке и поднял взгляд, встречаясь с глазами Ивана. — Что, решил окончательно испортить меня? Привить дурную привычку?       Иван протяжно, задумчиво хмыкнул, а потом сделал ещё одну затяжку. На этот раз дым он выпустил не в сторону Тилла, а в открытое пространство и чуть наклонился к нему. Выражение его лица изменилось: озорство превратилось во что-то более тягучее, тёплое. Закат отражался в стёклах очков, но взгляд за ними были пронзительным, пристальным. — А тебе нужна ещё одна дурная привычка? — тихо спросил он бархатистым, глубоким голосом. Но в тоне слышалось что-то тяжёлое. Улыбка расплылась по его лицу нарочито медленно, а сигарета элегантно лежала между пальцами, когда он слегка наклонил голову. — Разве одной не достаточно?       Эта фраза выбила воздух из лёгких и пустила волну жара по шее. Он выдохнул, стараясь сдержать улыбку. — Какой самовлюблённый, — пробормотал он, но пылающие щёки скрыть никак не мог.       Улыбка Ивана стала только шире. Он едва коснулся плечом плеча Тилла, между ними медленно извивалась последняя струйка дыма. Он посидел в затянувшемся молчании, сделал последнюю затяжку и затем аккуратно потушил сигарету о пепельницу на скамье. — Прокурор… — начал он, но тут же осёкся: слово неловко застряло на языке. Он опустил взгляд и тихо рассмеялся. — Тилл, — голос его стал мягче, тише, будто он взвешивал каждое слово. — Думаю, я готов поговорить.       У Тилла скрутило живот, жар, вспыхнувший мгновение назад, растаял так же быстро, как и появился. Игровая лёгкость улетучилась, сменившись острой, почти болезненной осознанностью. Он чуть сдвинулся, пытаясь поймать взгляд Ивана, но тот смотрел вдаль, туда, где закат окрашивал горизонт в золото, мягко озаряя края его лица. — Поговорить? — осторожно повторил Тилл. Сердце бешено колотилось за рёбрами. — О чём?       Иван, наконец, повернулся к нему. В чёрных глазах не было ни капли улыбки — взгляд был открытый, почти уязвимый, но всё ещё наполненный тревожной тяжестью. — Обо мне. О том, что я сделал. О том, кем… я являюсь.       Тилл замер, дыхание застряло в горле. Внутри всё кричало: «Спрашивай! Требуй! Схвати эту нить, пока Иван не исчез!» — но искренняя боль в голосе Ивана остановила его. — Ты не обязан, — хрипло и торопливо выдавил он. — Только если ты сам… — Я хочу, — уверенно перебил Иван тихим голосом. — Думаю, смогу… Это же ты.       Воздух между ними сгустился, переполнился всеми недосказанностями. Последняя струйка дыма поднялась и исчезла в ветру, оставив лишь стрекот цикад вдалеке и громкий стук пульса в ушах Тилла.       Иван снова перевёл взгляд на горизонт и на миг напряг челюсть, будто проговаривал про себя слова, что годами лежали в тишине. Наконец, он медленно, неровно выдохнул. — Думаю, стоит начать с детства, да? — тон его был почти ироничным, словно он рассказывал историю чужого человека. Но плечи напряглись, а пальцы нервно теребили шов на спортивных штанах.       Тилл не шевелился, не торопил. Он лишь едва заметно кивнул, не отводя взгляда. Ждал.       Иван сглотнул и продолжил: — У меня была… нормальная семья, наверное. Насколько это вообще возможно. Мои родители любили друг друга. И меня. По крайней мере, тогда так казалось. Отец работал, мать сидела дома, и единственное, на чём они действительно настаивали, — это учёба. Хорошие оценки, престижный университет… — он коротко, безрадостно рассмеялся. — Обычный сценарий, да? Азиатские семейные приоритеты. Всё на остальное… они закрывали глаза.       Он опустил взгляд, большим пальцем нажимая на край скамьи. — Мы часто ходили в церковь. Каждую неделю. Иногда — чаще. У отца были связи в высших кругах: священники, старейшины. Он был по-настоящему близок с ними, хотя я тогда не понимал, как именно. А мать… — голос сошёл в горький шёпот. — Она обожала его. Слепо. Куда бы он ни пошёл, она шла за ним. Что бы ни сделал — она оправдывала.       Тилл молчал. Ветерок трепал его волосы, дым между ними уже давно рассеялся. — Всё изменилось, когда его повысили, — наконец сказал Иван. — Назначили главным священником. Это должно было быть честью, понимаешь? Все поздравляли его. Сначала он вёл себя… гордо. Но дома… — Иван замялся, голос чуть дрогнул. — Дома он стал другим. Вспыльчивым. Иногда вёл себя отстранённо, а потом вдруг… наоборот. Душил вниманием. Будучи ребёнком, я не мог этого понять.       Речь замедлялась, путалась. Его свободная рука судорожно дёрнулась на колене, будто не зная, где ей быть.       Не раздумывая, Тилл протянул руку и накрыл его ладонь своей — тёплой, уверенной. Большой палец мягко коснулся костяшек Ивана в тихой, немой поддержке.       Иван на мгновение замер, а потом плечи его чуть расслабились. Мимолётная, слабая улыбка тронула губы, он взглянул на Тилла, потом снова опустил глаза. — Спасибо.       Он сделал неглубокий вдох, собираясь с мыслями. — Он начал… делать кое-что. Такое, что я не мог описать словами. Понимаешь? Я лишь знал, что это неправильно, потому что мне было страшно… и потому что он велел никому не рассказывать. Мама не видела. Или, может, просто не хотела видеть.       Слова повисли в воздухе давящим грузом. Иван не отрывал взгляда от досок пола, но его рука оставалась под ладонью Тилла, больше не пытаясь вырваться. — Я хотел верить, что это временно. Что прекратится, когда я подрасту. Что я просто… переживу это, как дурную погоду. Но оно не прекратилось. И чем чаще это случалось, тем яснее я понимал, что это значит. Что это ненормально. Что… — он тихо, безрадостно рассмеялся, качая головой. — Что мой отец, перед кем люди склоняли головы в молитве, был…       Его голос сорвался, слова застряли в горле.       Тилл мягко сжал его ладонь — твёрдо, уверенно, не отводя взгляда, хотя у самого сжималось сердце.       Иван ответил едва заметной, дрожащей улыбкой, цепляясь за руку Тилла, будто она удерживала его на плаву.       Его пальцы сжались под ладонью Тилла, костяшки побелели. Голос стал тихим, хриплым — каждое слово, казалось, царапало что-то живое на выходе. — Он начал трогать меня. Сначала… не так явно. Его рука задерживалась слишком долго. Объятия ощущались неправильно. А потом… — он замолчал, челюсть напряглась, глаза сузились, будто он отталкивал воспоминание. — Дальше, думаю, можешь себе представить.       Его губы исказились в хрупкой пародии улыбки. — Чаще всего это случалось в церкви. За алтарём, в кабинете. Иногда, когда в здании были другие люди, иногда — когда никого не было. Бывало, рядом были дети. Или взрослые. Но, похоже, никто не замечал… или не хотел замечать. Я… я избавлю тебя от подробностей.       Слабый смешок был таким пустым, что у Тилла свело живот. — Помню, как-то раз я вернулся домой избитым — в порванной одежде, с синяками на теле. Мама просто вымыла меня. Ничего не сказала. Не спросила. Не… не посмотрела мне в глаза, — Иван сжал челюсти и уставился в пол, мышца на скуле напряжённо пульсировала. — Тогда я хотел верить, что она была слепа. Что не замечала. Но теперь, оглядываясь назад… я понимаю, что она всё знала. Просто… выбрала его.       Большой палец Тилла вновь медленно провёл по костяшкам Ивана — ровный, успокаивающий ритм контрастировал с дрожью в руке.       Голос Ивана дрогнул, стал резче, пропитался горечью: — Помню, однажды я пришёл к ней. Рассказал про Минджэ — помнишь это имя? Мальчик, с которым я учился, когда был младше. Я не сказал ничего прямо. У меня тогда не было слов для этого. Но она поняла. Поняла, что я имел в виду. Что я любил его. Что это было не просто дружбой.       Он с трудом сглотнул. Глаза блеснули в сумерках, но не от слёз, а от чего-то более жгучего. Злого. — Она дала мне пощёчину. Впервые в жизни. У меня до сих пор есть шрам, — Иван приподнял чёлку, и Тилл увидел едва заметную ямку, которую замечал ещё раньше. — Она никогда… ни разу… не повышала голос на отца. Ни когда он пил, ни когда вёл себя грубо, ни когда делал со мной то, что делал. На него — никогда. Но на меня? На ребёнка, который признался, что любит кого-то? — голос сорвался на слове «ребёнок». — В тот день она разозлилась. В тот день она посмотрела мне в лицо и сказала, что я чудовище.       В груди у Тилла вспыхнула боль от чувства, которое он даже не мог назвать. Он хотел что-то сказать — что угодно — но слова застряли в горле. — Я не мог понять. Как… как я, мальчик, который хотел лишь чего-то чистого, невинного… как это стало преступлением? А мой отец… — он резко замолчал и снова рассмеялся, но смех был похож на удушье. — Его хвалили каждое чёртово воскресенье. Называли человеком Божьим. Люди склоняли перед ним головы. А я? Я был уродом. Грешником.       Он судорожно вдохнул, уставившись вдаль, но не вглядываясь, а теряясь в воспоминаниях. — Я вырос в гневе, Тилл. Вырос с ощущением, что я единственный вменяемый человек в мире, полном… чудовищ. Или хуже того — овец. Людей, которые видели, знали и просто… отводили глаза. Моя мать, родственники, другие священники, прихожане. Весь этот проклятый город. Все выбрали молчать. А молчание… — его рука дёрнулась под ладонью Тилла, будто он сдерживал желание вырваться. — Молчание — это соучастие. Молчание делает тебя хуже самого чудовища.       Его голос упал до низкого, ровного шёпота, глаза потемнели, взгляд забрёл куда-то далеко. — Так что да. Я вырос в гневе. В таком гневе, что, когда смотрел в зеркало, уже не понимал, кого там вижу. Жертву? Чудовище? Или, может, обоих сразу.       Горло Тилла сдавило, но он молчал, не двигаясь и не выпуская руку Ивана.       Иван, наконец, посмотрел на него по-настоящему. Его глаза блестели — жарко, лихорадочно — болью, которую он больше не пытался скрывать. — И знаешь, что самое страшное? — прошептал он. — Я поверил ей. Поверил матери, когда она сказала, что я чудовище. Я носил это в себе каждый день. Даже сейчас… до сих пор ношу.       Его глаза блестели, хотя слёз не было. Тихий голос резал ночную тишину, как осколок стекла. — В тот день… в детстве, когда я убил отца… — он замолчал, будто пробуя слова на вкус, напоминая себе, что это не грёзы, а реальность, грех не воображаемый, а совершённый. — Мне показалось, что сам Бог заговорил со мной. Что это мой долг — покончить с дьяволом в человеческом обличье.       Он прерывисто вдохнул и прижал язык к внутренней стороне щеки. — В отчётах, наверное, этого не было, но… моя мать. Когда она поняла, что я сделал, сошла с ума. Кричала, молилась, проклинала меня… А потом… потом покончила с собой.       Слова осели между ними — мрачные, тяжкие, — но лицо Ивана не выражало горя. Только усталость. — Тогда я должен был почувствовать что-то. Вину. Или хотя бы скорбь. Ведь… даже если она делала вид, что ничего не видит, даже если причиняла мне боль, у нас были… и хорошие дни. Или, по крайней мере, так мне казалось, — его губы исказились в горькой усмешке. — Как она расчёсывала мне волосы, готовила любимое блюдо, держала за руку, когда я болел. Мелочи. То, за что я цеплялся.       Дыхание его сбивалось, взгляд стал твёрдым, тёмным, неотвратимым. — Но когда она умерла, я помню только одно чувство… гнев. Гнев на то, что не я убил её. Что она выбрала лёгкий путь, оставив меня собирать осколки.       На мгновение тишина сжала их, как грозовая туча перед разрядом. Цикады слабо и равнодушно стрекотали вдалеке, мир оставался жестоко неизменным.       У Тилла сдавило горло, но он не отвёл взгляд и не разжал пальцы. Признание опустилось на него, как свинец, но вместо того чтобы отшатнуться, он лишь крепче сжал руку Ивана, снова и снова проводя большим пальцем по костяшкам — медленно, ровно, успокаивающе.       Иван выдохнул, наполовину смеясь. — Я, наверное, говорю как сумасшедший? Произношу такие вещи. Выкладываю тебе всё. Но это правда. Правда, которую я нёс годами… и больше не хочу нести в одиночку. После того как я внезапно остался сиротой, — продолжил Иван ровным голосом, но глаза до сих пор горели, — меня передавали из одной приёмной семьи в другую. Я нигде надолго не задерживался. Устраивал скандалы, ломал правила, дрался — делал всё, чтобы меня отправили обратно в систему. Мне не нужна была семья. Не нужны были люди, которые притворялись.       Тихо фыркнув, он сделал затяжку из новой сигареты, и выпустил дым в ночное небо. — К восемнадцати годам я уже решил, что мне никто не нужен. И тогда пришло известие, — он коротко рассмеялся — сухо, без тени радости. — Отец включил меня в завещание. Написал, что хочет, чтобы я занял его место главного священника. Что доверяет мне церковь.       Он впился пальцами в край скамьи до побелевших костяшек. — И я… почувствовал отвращение. Я был потрясён, что после всего, что он сделал со мной, носив титул главного священника, он думал, будто я захочу продолжать его дело. Стоять у того же алтаря, улыбаться, как он. Притворяться, как он.       Долгое мгновение Иван смотрел на фонари внизу, их свет отражался в его глазах. — Так что я проигнорировал это. Менял одну работу за другой, кое-как сводил концы с концами. Мыл посуду, работал на стройке, развозил заказы — что угодно. Думал, что свободен. Думал, что навсегда сбежал от него, — он стиснул зубы. — Но… что-то из этого осталось во мне. Церковь. То место. То наследство.       Голос его стал мягче — не совсем уязвимым, но с оттенком чего-то более хрупкого. — Спустя много времени я начал задумываться: а вдруг… вдруг я смогу всё изменить. Не повторять его судьбу, а стереть. Занять ту же кафедру и сделать из неё что-то лучшее. Превратить его ад во что-то иное.       Его взгляд скользнул в сторону Тилла, выискивая его лицо, прежде чем снова опуститься. — И тогда… — прошептал Иван, — я надел рясу. И стал отцом Иваном. Удивительно, правда? Люди всё равно приходили. Даже зная, что я убил отца. Но, думаю… городок маленький, церквей мало. Им срочно нужен был кто-то, кто встал бы между ними и Богом. Не имело значения, что сотворили мои руки. Главное, чтобы я носил рясу.       Горечь в его голосе осталась, но в ней чувствовалась и пустота, будто он до сих пор не мог решить, триумф это или трагедия, что ему удалось наполнить скамьи прихожанами. — Ко мне в церковь приходили люди с самыми разными судьбами, — уже тише, почти задумчиво продолжал Иван. — В основном, конечно, пожилые. В таком городке молодёжь редко задерживается. Уезжают, как только могут. Но всегда находились… несколько. Те, кто проходил через двери. Молодые. Другие.       Он медленно затянулся сигаретой, выдохнул, уставившись на дым, словно пытаясь прочесть в его изгибах судьбу. — Я разглядел это в них ещё до того, как они успевали произнести хоть слово. Ту же тяжесть. Ту же тревогу. Будто они несли в себе нечто, о чём не могли сказать. Такие же мучимые, как и я.       На его губах мелькнула горькая полуулыбка. — Я тогда сам был ещё юн, возможно, поэтому распознавал легче. Как будто смотрел в зеркало — искажённое, но всё же своё. Уже знал, что скрывается за их глазами… потому что сам через это прошёл.       Иван рассеянно провёл тыльной стороной ладони по колену, в каждом движении сквозило беспокойство. — Они приходили со своими жалобами, исповедями. Иногда мелкими, иногда — нет. Ссоры с родителями. Мысли, которые нельзя было вслух произнести ни в одном другом месте. Секреты, которые они считали грехом.       Его взгляд скользнул к Тиллу, задержался на миг, затем снова ушёл в тёмный горизонт. — И я слушал. Больше ничего не мог сделать, по сути. Просто… слушал. Давал им не осуждение, а иное.       Его челюсть напряглась, он тихо выдохнул, почти засмеявшись. — И снова и снова меня поражало, как легко это получалось. Давать им то, чего мне самому никогда не дарили. Голос. Место, где можно высказаться и не быть изгнанным.       Иван чуть откинулся назад, опустив плечи, будто сами воспоминания истощали его. — Сначала я думал, что этого достаточно. Что, возможно, именно в этом и заключается искупление: я на кафедре, стираю то, что натворил отец. Что если я дам им то, чего не имел сам, — весы в Божьих руках уравновесятся.       Его голос почти растворился в стрекоте цикад. — Но потом… некоторые приходили с чем-то большим. С тем, что я знал слишком хорошо. С синяками, которые не объясняли. Со страхом, который они пытались выдать за смех. С той же тишиной, в которой я вырос.       Его рука снова беспокойно дёрнулась под ладонью Тилла. — И вдруг просто слушать… стало недостаточно. Не тогда, когда я знал, что означает молчание.       Он опустил глаза, большим пальцем медленно водя по грубому шву на штанах — будто тело помнило то, что голос ещё не решался сказать. — Я часто шёл домой ночью и думал о них. О тех детях. Об их голосах, лицах. О том, как весь мир будет и дальше закрывать на это глаза, и никто ничего не остановит, — челюсть напряглась, глаза потемнели от воспоминания. — А потом я вспоминал отца. Мать. И снова чувствовал тот гнев. Такой жгучий, что не мог дышать.       Долгое мгновение их окружала лишь тишина летней ночи. Потом Иван ровно и сдержанно выдохнул, но в голосе слышалась изорванная нить. — Тогда я начал говорить себе: может, можно сделать больше, чем просто слушать. Может, Бог оставил меня в живых неспроста. Может, недостаточно лишь говорить добрые слова в пустоту, которая лишь поглощает их. Может, некоторые вещи нужно вырезать с корнем.       Тилл сжал его ладонь не в знак предупреждения, и не в знак утешения, это было нечто среднее. Иван заметил это, бросив на него мимолётный взгляд с едва заметным проблеском узнавания, но не остановился. — Ты, наверное, думаешь, что именно тогда я сошёл с ума, — тихо произнёс он, почти с горькой иронией. — Когда позволил себе поверить, что тот же голос, что велел убить отца, всё ещё говорит со мной. Может, ты прав. Может, я и вправду тогда потерял рассудок.       Его губы дрогнули в едва уловимой острой усмешке. — Но когда я смотрел на тех детей… на синяки, на молчание… я перестал видеть грань. Между справедливостью и местью. Между волей Божьей и собственной.       Голос стих и охрип. — Я знал лишь одно: не могу стоять в стороне и смотреть, как они проходят через тот же ад, что и я. Не могу, потому что знаю, чем он заканчивается. Потому что знаю, что молчание порождает только новых чудовищ.       Взгляд Ивана снова ушёл вдаль, сигарета между пальцами давно догорела почти до фильтра. — Поэтому, когда они приходили ко мне со своими историями — об одноклассниках, о друзьях, о которых не могли перестать думать, — я понимал. Им даже не нужно было говорить прямо. Я слышал это в паузах, видел в том, как их лица заливались стыдом. Это была любовь. И всё. Чистая, простая, человеческая любовь.       Он скривил рот от горечи. — Их родители тоже замечали. Окружающие — тоже. И поэтому их отвергали, отталкивали, клеймили «другими», прежде чем они сами успевали понять, кто они есть. Они приходили ко мне не с яростью, не чтобы, как я когда-то, кричать на родителей, не проклинать мир за жестокость. Нет. Они приходили…       Он запнулся, кадык дёрнулся, будто слова споткнулись о него.       Когда он заговорил снова, голос был тихим, почти болезненно искренним: — Тилл… Они приходили, потому что хотели очиститься. Верили, что больны. Что любовь в их сердцах — нечто грязное, нечестивое. Умоляли помочь избавиться от этого.       Его костяшки побелели от напряжения, пепел с сигареты осыпался в лёгкий ветерок. — Они не злились на свои семьи. Даже не на тех «друзей», кто отвернулся. Они злились на себя. За то, что чувствуют. За то, что любят тех, кого «нельзя». И Боже… — он стиснул челюсти, слово вылетело как проклятие. — Я видел в каждом из них самого себя. Та же самая гниль. Тот же голос, шепчущий: «Ты чудовище».       Он протяжно, судорожно вдохнул и медленно выдохнул. Ночь сгустилась вокруг его слов. — Некоторые… немногие… осознали правду. Что проблема не в них, а в мире. Таким я мог помочь иначе. Я мог заставить их исчезнуть. Не в смерти, не в крови. Просто стереть их из памяти. Дать чистый лист.       Иван прищурился, мельком скользнул взглядом к Тиллу, затем снова уставился в пол. — Я помогал им раствориться. Менял имена, связывал с людьми, которых знал ещё с тех времён — друзьями в крупных городах: Сеул, Пусан, Тэгу. Использовал старые связи, оставшиеся с тех пор, как я скитался от работы к работе. Они уходили в новые жизни, как призраки. Вечером они были здесь сломленные и измученные. А к утру исчезали. Свободные.       На миг его голос почти смягчился, будто он заново переживал хрупкое воспоминание. — Сейчас в этом городе их лица помнят, наверное, только в полиции. Как будто их никогда и не было. Но я помню. Каждое имя. Каждый взгляд в глаза перед тем, как они ушли. Это было… спасение. Моё собственное спасение.       Он замолчал, сигарета слегка дрожала между пальцами. Взгляд поднялся к Тиллу и тут же ускользнул в сторону. — Но не все из них были того же мнения.       Голос Ивана стих до шёпота, и Тиллу пришлось чуть наклониться, чтобы расслышать его. Вокруг них застыл ночной воздух. — Некоторые… они не могли это принять. Не верили, что за пределами этого города, за грузом стыда, их ждёт другая жизнь. Говорили, что молились день и ночь о спасении, умоляли Бога забрать это у них, избавить от того, что называли «греховными чувствами», — его губы скривились в искажённой гримасе — полупрезрение, полупечаль. — Но Бог так и не ответил.       Рука под ладонью Тилла снова задёргалась, пальцы напряглись. — И, Тилл… Я не знал, как им помочь. Они тонули в этом. Сидели в моём кабинете, рыдая, говоря, что больше не могут дышать, что они грязные, недостойные. Что предпочли бы гореть в аду, чем жить ещё один день в собственной шкуре.       Он сделал дрожащий вдох. Сигарета в пальцах уже была лишь тлеющим огнём на конце. Иван почти стыдливо отвёл взгляд. — Они хотели умереть. Но, конечно… не могли сделать это сами. Это тоже был грех. Самоубийство — значит, вечный огонь, проклятие. Даже тут их вера держала их в заложниках. Поэтому они умоляли меня.       Его тихий, страстный, будто вырванный прямо из памяти, голос задрожал: — Они умоляли меня, Тилл. Освободить их.       После этих слов повисла удушающая тишина — тяжёлая, как камень. Цикады отдалились, воздух стал слишком неподвижен.       Иван напряг челюсти, глаза потемнели от чего-то резкого и мучительного. — Я говорил себе, что даю им то, о чём они просят. Что снимаю груз, который им больше не под силу нести. Что молчание Бога — не предательство, а разрешение, — его губы дрогнули в болезненной, самоуничижительной усмешке. — И я верил в это. Даже сейчас… всё ещё хочу верить. — Иван… — начал Тилл наконец, тихо, но уверенно, чувствуя необходимость разорвать эту тяжесть.       Но Иван резко перебил, качнув головой: — Я знаю. Я знаю, что это неправильно. Сейчас. И если говорить честно… думаю, я и тогда это понимал. Я проецировал своих собственных демонов на этих несчастных детей.       Его открытый, неотвратимый взгляд впился в Тилла. — Но на моих руках уже была кровь. Кровь отца. Да, он был чудовищем, без сомнений. Но я подумал, что, возможно, это лишь начало. Что моя роль в этом мире — освобождать тех, кто согрешил, заботиться о тех, кто не может сделать этого сам.       Он горько, сухо рассмеялся, звук пусто прозвучал в тишине. — Если хочешь, можешь назвать это религиозным психозом. Наверное, так оно и было. Я чувствовал, будто делаю то, что никто больше не осмелится. Как будто Бог избрал меня для работы, о которую никто другой не захочет пачкать руки.       Иван опустил взгляд на свои ладони, медленно сжимая и разжимая их, словно кровь всё ещё оставалась там, въевшись в кожу. Голос его запнулся. — Но я не мог спать. В то время, каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел их. Тех, кого убил. Видел, как они идут ко мне из темноты и говорят, что жалеют обо всём. Что никогда меня не простят. Что я собственными руками втащил их в проклятие.       Он плотно сжал губы, по лицу прошла тень. — Иногда я просыпался с криком. Не мог есть. Не мог дышать, не чувствуя пепел в горле. Тогда я и начал курить. Просто чтобы… заполнить тишину. Заполнить воздух. Чтобы во рту было хоть что-то, кроме их имён.       Сигарета в его пальцах догорела до конца. Он резко потушил её об край скамьи.       Долгое мгновение он лишь смотрел на раскрытые ладони, будто ждал, что на коже снова проявятся пятна. — Я даже не знаю, когда вышел из того оцепенения, — наконец тихо сказал он, почти покорно. — Но однажды… я остановился. Прекратил убивать. Когда люди приходили ко мне, прося спасения, свободы, я больше не поднимал руку. Не отвечал так, как раньше. Я лишь помогал им исчезнуть.       Его глаза поднялись, блестя в тусклом свете. — После тех семерых… больше не было. Остальные просто в других местах. Разбросаны. Надеюсь, живы. Надеюсь… у них всё хорошо. Может, даже влюблены.       Иван откинулся назад, делая дрожащий вдох. Такое впечатление, что каждое слово отнимало у него часть души. — Я рассказываю тебе это не ради жалости, — сказал он в конце концов таким тихим, ровным, но честным голосом, лишённым той горячечной одержимости, что сопровождала его исповедь. — И я не прошу прощения. Я знаю, что не заслужил его.       Он медленно выдохнул, устремив взгляд куда-то за плечо Тилла, словно боялся смотреть ему в глаза. — Я рассказал, потому что… ты заслуживаешь знать всю правду. Каждую её уродливую часть. Никто никогда не слышал её такой — ни до, ни после. Я бежал всё это время: от закона, от Бога, от самого себя. Но теперь… — его губы дрогнули в едва уловимой, мрачной улыбке. — Теперь, кажется, я наконец готов услышать приговор. Если это наказание, тогда накажи меня. Как сочтёшь нужным, прокурор.       Между ними растянулась плотная, напряжённая тишина. Наконец глаза Ивана мельком скользнули к Тиллу, ищаи готовясь к тому, что последует.       Но Тилл не говорил. Не осуждал. Не прощал. Долгое мгновение он лишь смотрел на него, чувствуя, как сжимается горло, и болит сердце от всего, что он мог бы сказать… и не мог.       Затем он медленно поднял руки. Его тёплые ладони уверенно легли по обе стороны лица Ивана. Большие пальцы провели вдоль скул, сглаживая напряжение. Впервые с тех пор, как Иван начал говорить, Тилл заставил его поднять взгляд — не на горизонт, не в пол, а прямо на него.       Он слегка надавил пальцами на скулы Ивана, удерживая его в этом моменте. Его голос прозвучал тихо, низко, но непоколебимо: — Ты всё время говоришь о чудовищах, — сказал он. — Будто родился им. Будто каждый твой вдох с тех пор, как отец коснулся тебя, доказывает, что ты никогда не сможешь быть никем другим, — взгляд зелёных глаз не дрогнул, хотя в груди всё ныло от боли, которую Тилл видел перед собой. — Но посмотри на меня, Иван. Похож ли я на человека, который видит в тебе чудовище?       У Ивана перехватило дыхание. Челюсть дёрнулась под пальцами Тилла, но он промолчал.       Тилл продолжил ещё увереннее: — Я вижу человека, которого предали. Предали те, кто должен был его защитить. Предал мир, закрывший глаза. Предала та самая тишина, с которой ты пытался бороться, даже если в этой борьбе потерял самого себя, — его хватка не жестоко, но решительно окрепла будто приковывая Ивана к настоящему. — Ты думаешь, что нести этот груз в одиночку — значит навеки быть проклятым. Но это не так. Это значит лишь, что ты человек. А быть человеком — значит не иметь права в одиночку решать, можно ли тебя спасти.       Его взгляд жёг, но не гневным пламенем, а устойчивым огнём. — Ты рассказал мне правду, потому что решил, что я её заслуживаю. Хорошо. Но и ты тоже чего-то заслуживаешь. Чтобы тебя увидели именно таким, какой ты есть. Сломленного, запятнанного кровью, виновного, да. Но не чудовищем. Ни в коем случае.       Резкие слова непоколебимо повисли между ними крепче любого приговора, что Тилл когда-либо произносил в зале суда.       На миг Ивану показалось, что он рассмеётся — горько, рефлекторно, чтобы разрядить напряжение, — но смеха так и не последовало. Он с трудом сдерживал уродливый звук, глаза на миг метнулись в сторону, но пальцы Тилла мягко, но настойчиво вернули его взгляд обратно.       Голос Тилла звучал теперь ещё твёрже, неся в себе вес каждой присяги, которую он давал, каждого вердикта, который выносил. — Ты годами был и судьёй, и палачом самому себе. Записывал каждый грех, переживал заново каждый миг, раз за разом делал себе всё больнее. Но, Иван… — он наклонился ближе, резко и напористо продолжая: — Это не справедливость. Это жестокость. А жестокость — даже по отношению к себе — не есть искупление.       Грудь Ивана вздрагивала от прерывистых вздохов, плечи напряглись под натиском слов. Он хотел возразить — Тилл видел это по дрожащим губам, по вспышке в глазах, — но протест затих, не успев осесть на языке. — Ты думаешь, что наказание освободит тебя, — продолжил Тилл. — Но наказание без понимания — это лишь очередная тюрьма. А ты… — его ладони крепче обхватили лицо Ивана, будто бросая вызов: «Только посмей отвести взгляд!» — Ты и так достаточно долго был в заточении.       Тишина сгустилась, вибрируя от тревоги. Грудь Тилла вздымалась от собственного дыхания, пока он медленно, взвешенно произносил последние слова, как будто опускал молоток судьи: — Если хочешь, чтобы я осудил тебя, я этого не сделаю. Если ждёшь, что я прощу, я не смогу. Но вот что я могу и сделаю, — это увижу тебя. И это, Иван, приговор, который нельзя обжаловать.       Его большие пальцы в последний раз провели по влажным щекам Ивана — мягко, почти бережно, но огонь в его глазах не угас.       Иван приоткрыл губы, выпуская беззвучный выдох, но слов не было. Его блестящие, переполненные глаза всё так же были прикованы к взгляду Тилла, словно невидимая нить не позволяла отвернуться.       Тилл заговорил снова — уже мягче, но по-прежнему резко отсекая каждое слово: — Ты хочешь, чтобы я вытащил тебя на свет, чтобы вывалил твои грехи на чашу весов и позволил закону растоптать тебя, пока от тебя ничего не останется. Ты думаешь, что именно этого заслуживаешь. И, возможно, закон согласится. Возможно, он раздавит тебя, даже не спросив, почему.       Он медленно выдохнул, всё ещё поглаживая большими пальцами скулы под глазами Ивана. — Но сейчас я не закон. Я не твой прокурор, не палач. Я — человек, который видит тебя таким, какой ты есть… и отказывается принимать это за чудовище.       Грудь Ивана словно сжало в тиски. Его руки дёрнулись, будто он хотел схватить Тилла, оттолкнуть, сделать что угодно, но он оставался неподвижен в клетке из слов. — Ты думаешь, что исповедь — это конец. Но исповедь имеет цену лишь тогда, когда есть тот, кто готов её принять. И я принял. Каждое слово. Каждую рану, — Тилл наклонился ближе, опаляя тёплым дыханием пространство между ними. — И за это — за то, что доверил мне правду — ты должен знать одно: я не сдам тебя.       Слова упали тяжело, бесповоротно, рассекая воздух, как приговор. — Не смогу, — впервые его голос дрогнул, — потому что теперь знаю, что правда — это не только то, что ты сделал, но и то, что сделали с тобой. Потому что теперь вижу, как ты сражаешься, чтобы быть чем-то больше, чем кровью на собственных руках. Теперь… — он сжал губы, но он не отвёл глаз. — Теперь я слишком дорожу тобой, чтобы бросать в пасть волкам, которые никогда не поймут.       Тишина окутала их, прерываемая лишь хриплым дыханием. Ладони Тилла оставались на лице Ивана, удерживая, приковывая, заставляя почувствовать каждое сказанное слово.       Голос вновь окреп, стал низким, ровным, будто железо, ковавшееся в огне. — То, что я делаю, может быть неправильно, — каждое слово было обдумано, выверено. — Люди, которых ты убил… они не вернутся. Их семьи, те, кого оставили… возможно, никогда не простят тебя. И я не могу. Не стану притворяться, будто имею право прощать от их лица.       Его пальцы коснулись висков Ивана, не давая тому потеряться. — Но всё, что ты несёшь — каждый камень, что привязал к спине… я не дам тебе нести это в одиночку. Ты хотел вручить это закону, чтобы тот раздавил тебя под его тяжестью. Но я говорю тебе сейчас, Иван… — его дыхание сбилось, но голос остался твёрдым. — Я разделю этот груз. Каждый грамм. Если он утянет и меня — пусть. Лучше утонуть рядом с тобой, чем смотреть, как ты тонешь один.       Губы Ивана задрожали. Слёзы потекли горячими ручьями по ладоням Тилла, размывая черты лица. Голос сорвался, превратившись в хриплый стон: — Почему… — грудь сжала судорога, каждое слово вырывалось из глубины, ободранное болью. — Почему ты делаешь это для меня?       Ответ Тилла прозвучал, как мягкий удар — резкий, бесповоротный. Его губы изогнулись в улыбке, не горькой, не надломленной, а такой нежной, что она разбивала всю тяжесть сказанного до этого. — Потому что я люблю тебя.       Последовавшая тишина вовсе не была тишиной — она была сокрушительным облегчением, глотком воздуха после многих лет под водой. Дыхание Ивана сбилось, из груди вырвался глубокий, первобытный всхлип, но он не отвёл глаз. Не мог. А Тилл, всё ещё придерживая его лицо и не давая забыть о настоящем, лишь улыбнулся сквозь собственную боль, как будто это была самая очевидная истина на свете.       Плечи Ивана задрожали, губы приоткрылись, и с них сорвался звук, едва ли сложившийся в слова: — Я не… не заслуживаю твоей доброты, — прохрипел он, ломаясь на каждом слоге. — Я не… — Иван задыхался, сквозь слёзы вырвался стон, — не достоин её. Не достоин тебя. И всё же… — он зажмурился, лишь чтобы тут же вновь открыть глаза, впиваясь взглядом в Тилла, словно боялся, что тот исчезнет. — Я люблю тебя, Тилл…       Признание прозвучало резко, неровно, как трещина в стекле: слишком хрупкое и слишком острое. Как будто к нему нельзя прикасаться.       Тилл тихо рассмеялся — не насмешливо, не жестоко, а с тёплой, дрожащей недоверчивостью. Его пальцы нежно скользнули по мокрым следам на щеках Ивана. — Тогда стань тем, кто достоин.       Слова прозвучали тихо и категорично — не осуждением, а обещанием, вызовом и прощением, слитыми воедино. Взгляд Тилла, всё ещё пылающий, смягчился только для него. — Ты не можешь сам решать, чего заслуживаешь, Иван. Но ты можешь решить, кем станешь. Если ты любишь меня… — слабая улыбка стала чуть шире, — пусть эта любовь станет причиной, по которой ты изменишься. Не ради Бога. Не ради закона. Ради нас.       Иван сломался. Низкий, хриплый звук вырвался из горла, и он почти рухнул вперёд, зарывшись лицом в грудь Тилла и впившись пальцами в ткань его футболки, как утопающий, цеплявшийся за берег. Тилл без колебаний обнял его — одной рукой крепко прижал к себе, другой всё ещё поддерживал голову, будто боясь, что Иван рассыплется на части.       Долгое мгновение оба молчали. Лишь раздавались хриплые рыдания Ивана, ровное дыхание Тилла и шёпот дождя за окном, будто сама буря затаила дыхание.       А потом Иван, наконец, заговорил, приглушённым, абсолютно разбитым голосом: — Я постараюсь… — прошептал он, рассыпая слова на коже Тилла. — Ради тебя… я постараюсь.       Тилл закрыл глаза. Призрачная, непоколебимая улыбка тронула его губы, когда он на миг прижался губами к виску Ивана. — О большем я и не прошу.