Гул пустоты

      Он ненавидел это место всем своим существом. Терпеть не мог холодную плитку, прислоняясь к которой, по спине бежали мурашки, а мышцы расслаблялись. Хотел разломить смычок, плавно скользящий по струнам, натянутых, казалось, не на колки, а врезанных ему в голову и растянутых так, что вот-вот лопнут. Как резинка на пальце хулигана: оттяни ещё хоть на дюйм — и порвётся, ударив либо по обладателю, либо по первому попавшемуся прохожему, коих тут было слишком много. Голоса… Слишком много голосов: высоких и низких, заговорщических и уверенных, трепещущих и безразличных, колких и мягких, обиженных и расслабленных. Лишь в одном они все были схожи — громкие. Ни одного внятного слова. Всё смешалось в одну большую какофонию переживаний, радости, тайн и усталости.       Он ненавидел это место. Каждой клеточкой, каждым натянутым нервом.       Ненавидел. Но никогда не променял бы его на другое.       В замке были сотни, тысячи, а то и миллионы мест. И каждое из них было для кого-то особенным. Он знал больше. Знал те, в которые другим доступ был закрыт. Знал о тех, в которые даже ему самому хода не было. Знал про те, куда никогда бы и не сунулся, даже под угрозой страшных пыток. Знал, разделял, изредка показывая другим. Но неизменно тянуло именно сюда. В место, где всё раздражало, пульсировало в голове от большого потока учеников и треклятой скрипки, резавшей наживую. В место, о котором знал каждый в школе. Не тайна — личная блаженная пытка.       Коридор защиты от тёмных искусств находился в астрономической башне. Тут ежедневно бродили от одного класса к другому ученики, а музыка не переставала играть даже по ночам: скрипка, звонкая днём и кроткая по ночам, пока весь замок спит. Почти весь.       В этот коридор его тянуло не по той же причине, что остальных. Хотя, конечно, он, как и все, проходил тут утром, поднимался на этаж выше, чтобы отсидеть урок по ЗОТИ, возвращался, утянутый толпой, в кабинет профессора Фигга или Абрахама Ронена. Но если у остальных это были вынужденные скитания, то его пребывание на этаже рядом со скрипкой или чуть ниже у окна, переливающегося даже в дождливую погоду, стало осознанным выбором, а не только каждодневной рутиной.       Рядом было ещё одно дорогое сердцу место — крипта, но его он теперь делил с другим, а это… Это, хоть и было проходным двором и о нём в школе знали все без исключения, стало личной крепостью, способом не сойти с ума, заглушить одной волной звуков другую.       Здесь никогда не было тихо, в этом и заключалась самая большая пытка. И благо. Скрипка терзала беспощадно, на виду у всех, а ещё эта мелодия стояла на защите, не давая пробиться чему-то более губительному в голову. Тут было много людей, и хотя он далёк от типажа социального и приветливого однокурсника, ему нравилось стоять и чувствовать, как древко палочки нагревалось и тихо вибрировало, зажатое расслабленными пальцами, когда мимо проносились люди. Он был в самом эпицентре гудящего улья, но из пустоты его вырывал всегда только один голос. Никто больше его не беспокоил и не замечал. Или замечали, и уже привыкли, что в коридоре защиты от тёмных искусств, прислонившись спиной к коричневому мрамору, стоит Оминис Мракс, крутя волшебную палочку с красным наконечником между пальцев и смотря вдаль пустым серым взглядом.       Он ненавидел это место, но боялся, что после выпуска не сможет найти такое же пристанище, которое будет на виду у всех, но где в голове не будет роя из собственных страхов, надежд, переживаний и планов. Где не будет жалости и надоедливых вопросов, а будет лишь блаженно-надоедливая классическая музыка и гул голосов, не долетающих до него. Где будет губительная пустота. Передышка перед новым, громким кругом ада.