Ромашки

В последнее время мне всё чаще снится один и тот же сон. Я стою посреди бесконечного поля ромашек. Холодно. Безумно холодно, я чувствую, как немеют пальцы. Подношу руки ко рту, пытаюсь согреть дыханием, но вместо тёплого пара вырывается вихрь колких снежинок. А ромашкам хоть бы что. Мелкие белые цветы сливаются у горизонта в сплошное молочное полотно. Запах одуряет, кружит голову. Я чихаю и слышу: — Будь здорова! Оборачиваюсь. Ты почему-то в шлеме танкистов времён Второй мировой. Улыбаешься, как всегда. И протягиваешь мне букет ромашек — не тех, что покрывают всю землю под ногами, а огромных, садовых, с жёлтыми сердцами размером с мою ладонь. И я бросаюсь бежать. Что есть мочи. Мчусь, не разбирая дороги. Прочь. Господи, да я в жизни так не бегала. А за спиной твой смех: — Раз, два, три, четыре, пять… Я иду тебя искать! Кто не спрятался, я не виновата! Сплошной ковёр цветов внезапно превращается в снег. Я падаю лицом прямо в сугроб и… просыпаюсь. За окном — промозглый нью-йоркский март. Солнце вяло пробивается сквозь мутное окно, лениво скользит по подоконнику, где уже неделю торчит чашка с остатками кофе. Я просыпаюсь от собственного дыхания — слишком громкого в тишине. На часах девять тридцать. В голове — бардак. На телефоне три пропущенных вызова и семь сообщений от Беа. Все — в стиле «подъём, черепаха, я купила билет на твою жизнь». Я не отвечаю. Просто смотрю на экран, пока буквы не расплываются. От кофе тянет горечью. От мыслей — усталостью. Если бы пару лет назад кто-то сказал, что я влюблюсь в женщину вроде неё, я бы рассмеялась. Не потому, что я выше этого. Просто не дура. Или, как минимум, не была ею раньше. Иногда я думаю: может, всё началось в тот вечер? Бар на углу Бедфорда, запах дешёвого виски, смех, табачный дым. Я тогда почти не пила. Почти. Кажется. — Помнишь, как мы познакомились? — я спрашиваю тебя мысленно. — Я была пьяна. Ты была с… не помню. Высокий такой, чернявый. Он орал, а ты пялилась на меня и улыбалась. Я ещё подумала: «Чёрт, на лбу у меня, что ли, написано?» Оказалось, ты просто всегда улыбаешься, когда нервничаешь. Ты подошла и сказала: — Извини за него. Он мудак, — подумала пару секунд и добавила: — Зато весёлый. Я ответила что-то вроде: — О!.. Знаю этот типаж. Весёлые мудаки — моя карма. Ты засмеялась, а я тогда впервые поняла, что голос может звучать, как прикосновение. Через час мы уже обсуждали фильмы, которые обе не смотрели, и людей, которых обе не любили. Через два — ты позвала меня на крышу, смотреть на огни города. Через три — я точно знала, что пиздецки влипла. Я часто думаю: если бы я тогда ушла — ну вот когда тот парень заорал, — может, всё сложилось бы иначе? Я бы не ждала твоих сообщений, не анализировала каждое твоё «доброе утро» на предмет скрытого смысла, не просыпалась бы среди ночи от ощущения, что ты рядом, хотя тебя нет. Но я осталась. Не дура ли? Потому что кто-то всегда остаётся. Ты — ветер, громкий, непостоянный, полный света. А я — то, что остаётся после шторма. Я иду на кухню, включаю чайник. Он жужжит, как пчела, на последнем издыхании. За окном дети лепят что-то, похожее на снежного монстра. Весна по календарю, но зима ещё цепко держит город за горло. На холодильнике твоя записка: «Купи овсяное молоко, нормальные люди его пьют. Х) Беа» Я не выбрасываю её уже месяц. Не потому, что забываю купить молоко — нет, его я не покупаю принципиально. Потому что забыть тебя — труднее. Сон ещё не отпустил. Я всё чувствую — запах ромашек, холод, и твой смех, который словно застрял в голове. Иногда мне кажется, что ты и живёшь там, внутри. Ты, Беа, и весь этот бесконечный сад, где всегда зима. Господи, как же мы до этого докатились? Как попали на это ромашковое поле чертовой френд-зоны? И всё равно — каждое утро я надеюсь: может, сегодня станет легче. А потом открываю телефон и вижу твоё имя. И понимаю — нет, не сегодня.