Ромашки

Когда Беа снова появляется в моей жизни, всё происходит буднично. Без драматического «тук-тук» в дверь, без музыки, без дождя за окном. Просто — уведомление в телефоне. Веа: «Ты дома?» Я не отвечаю. Пять минут спустя — ещё одно: Веа: «Я купила кофе. Тот самый. Вылезай из своей норки». Кофе. Тот самый. Конечно, она помнит. Всё, что должно было умереть, она хранит живым — привычки, запахи, мои фразы, обрывки песен. От этого ещё больнее. Я молча смотрю на экран, пока он не мигает ещё одним сообщением. Даже не читаю — иду к двери. Потому что да, я слабая. И потому что знаю: если не открою, она будет звонить. Потом опять писать. Потом стоять внизу, под окнами, орать, петь песни, бросать снежки в окно, пока не дотянется до моего воздуха прямо в легких. Она входит, как всегда — слишком громко для моей тишины. В руках два стакана, волосы растрёпаны, на шее — чужой шарф. Под шарфом — застарелый засос. — Я скучала, — говорит она. — Ты всегда скучаешь, когда тебе одиноко. — Это разные вещи. Когда мне одиноко, я умираю со скуки. — И идешь ко мне. — Да. Потому что скучаю, — Беа сама последовательность. В какой-то её собственной альтернативной вселенной, конечно. Мы молчим. Кофе пахнет карамелью и чем-то металлическим — может, крышка, может, нервы. Я делаю глоток и чувствую привкус — горечь, будто в чашку попала соль. — Зачем ты пришла, Беа? — Хотела увидеть тебя. — Я же не музей. Она смеётся. Её смех — как сквозняк: раз — и уже внутри, не выгонишь. — Ты всё ещё злишься? — спрашивает она. — Нет. — Врёшь. — Конечно. Она садится на край стола. Всегда садится туда, где нельзя. — Ты, как этот кофе, — говорит. — Горькая и всё равно — не могу бросить. — А ты, как яд, — отвечаю. — Медленно убиваешь, но красиво. Она улыбается, будто это комплимент. А я хочу ударить. Или поцеловать. Или просто выключить свет, чтобы её не было. Она смотрит по сторонам. — У тебя тут стало чище. — Пыталась тебя стереть. — И как успехи? — Плохо. Следы въелись. Беа опускает взгляд в пол, потом снова смортит на меня. — Ну я правда хотела тогда остаться. — Нет. Ты хотела быть хорошей в моей истории. Она молчит. И впервые за всё время — не улыбается. Мы сидим молча. Чайник гудит, как дежурный свидетель катастрофы. Пытаюсь вспомнить зачем включала его — и не могу. Беа берёт мою кружку, делает глоток и морщится. — Дрянь какая. Слишком горько. — Тебе стоит научиться пить без сахара. — А тебе стоит научиться прощать. — Стоит. — Соглашаюсь. Знаю, что прощу. Уже простила. Да и не виновата она, чёрт! Она ставит кружку обратно. Тихо. Почти бережно. И говорит: — Я не знала, что всё так пойдёт. — Никто не знает. Мы все просто запускаем механизм, который потом рвёт нам руки, — столько пафоса, самой тошно, но слова рвутся наружу, подталкиваемые обидой. Молчание снова заполняет кухню. Только часы тикают. Беа встаёт, подходит ко мне ближе. — Можно? — Нет. — Я всё равно… Её ладонь касается моей щеки — знакомое, ненужное движение. Я не двигаюсь. Она смотрит в глаза, и я вижу в них то, чего больше всего боюсь: узнавание. — Тебе больно? — шепчет. — Только когда дышу. — Прости. Потом она уходит. Без крика, без театра. Просто открывает дверь, говорит «позвони, если…» — и замолкает, потому что знает, что я не позвоню, и исправляется — «позвони, когда…». Когда дверь захлопывается, я стою в пустой кухне. Воздух пахнет её духами и кофе. Я ставлю чашку в раковину, включаю воду. Кофе растворяется, оставляя на дне коричневую вуаль — как тень от чужих слов. Я не плачу. Уже не умею. Просто смотрю, как струя воды смывает всё, что можно смыть. И думаю: если бы любовь имела цвет, мой был бы цветом ромашек под снегом. Белый и мёртвый.