Ромашки

Он оказался именно таким, как я опасалась: вежливый, собранный, с глазами цвета холодного кофе и голосом, который словно создан, чтобы на нём держались мосты. Лукас. Само имя звучало уверенно, как подпись под чертежом. Он не был чудовищем. Это было бы проще. Он был — хорошим человеком. И действительно любил Беа. От этого становилось вдвойне больно. Я впервые увидела их вместе в баре у набережной. На нашем месте. Она махала мне рукой, звала к ним, и я подошла — хотя внутри всё кричало «не надо». Беа сияла. Тот свет, который раньше отражался только во мне, теперь падал на него. Они переглядывались, перебрасывались фразами, и я чувствовала себя абсолютно лишней в этой реальности. — Ева, ты как? — спросил он. — Всё хорошо? Я почти ответила «восхитительно», но вместо этого вышло: — Замечательно. У вашей пары интересная динамика. Он засмеялся, а Беа толкнула его в бок: — Ева у нас аналитик человеческих катастроф. Она сказала это с улыбкой, не осознавая, что в этом — правда. Я действительно анализировала катастрофу. Их катастрофу. Свою катастрофу. Я часто приходила к ней в те дни. Она рассказывала о нём — не из злости, не чтобы уколоть. Просто делилась, как и раньше делилась всем. Но теперь она сияла. А я слушала. И училась быть счастливой за неё. Это оказалось новым искусством. Улыбаться, когда тебе хочется выть. Говорить «он тебе подходит», когда внутри звучит: «я бы дышала тобой лучше, чем он». — Знаешь, — как-то сказала Беа, — я так боюсь, что всё испорчу. — Почему? — Потому что я слишком много чувствую. И слишком быстро. — Глупости. Ты просто иногда путаешь жажду внимания с любовью. Она задумалась. Потом кинула в меня подушкой. — Ненавижу, когда ты права. — «А я — когда ты счастлива не со мной», — подумала я, но сказала: — Не переживай, с Лукасом всё совсем по-другому. Иногда она звонила мне поздно ночью — не плакать, не жаловаться, просто дышать в трубку. — Ева, ты не спишь? — Уже нет. — Я скучаю. — Но ведь он рядом. — Глупая. Я скучаю, а не умираю со скуки. Это другое. Я улыбалась в темноту. Она даже не понимала, насколько это «другое» — всё, что у нас осталось. Постепенно я научилась жить без постоянного взрыва внутри. Я смеялась с ней, пила вино, слушала её рассказы. Моё сердце всё ещё болело, но боль стала фоном, привычным шумом мегаполиса. И когда однажды она сказала: — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, просто не так? я кивнула и ответила: — Я знаю. И этого достаточно. Но внутри — где-то глубоко, между вдохом и паузой — родилось другое слово: временно. Снег в тот вечер шёл медленно, будто нарочно не хотел ложиться. Я всё стояла у окна, глядя, как город пульсирует огнями, и вдруг поняла: всё действительно изменилось. Мы прошли точку невозврата, даже не заметив, где она. И, может быть, именно поэтому теперь стало немного легче дышать. Когда не осталось, что терять — можно наконец жить.