Ромашки

Она появилась на пороге сияющая, словно Нью-Йорк вдруг включил свет именно для неё. — Представь, — говорит, сбрасывая пальто, — я познакомилась с ним на открытии в галерее. Он архитектор. Ненавижу архитекторов. Заносчивые придурки. — Спорю, ты всё равно осталась поговорить? — Ну… — Это уже звучит как диагноз, — сказала я. — Возможно. Но он… другой. Она улыбнулась — та самая улыбка, от которой во мне что-то дрожало, как натянутая струна. «Другой» — это значит опасный. Для неё. Для меня. Для всей этой тщательно выстроенной стабильности, где я научилась жить на её орбите. «Другой» — это перемены. Ненавижу перемены, они почему-то никогда не к лучшему. Для меня. Через пару дней она пришла ко мне — как всегда, с крошками снега в волосах и в слишком лёгком пальто. — У меня свидание, — заявила с порога. — Я догадалась. — Одолжишь платье? Я молча кивнула. Она достала из шкафа — моего, чёрт побери, шкафа — три варианта — красное, чёрное и то самое синее, в котором когда-то впервые уснула у меня на кровати. — Это, — сказала я, указывая на синее. — Почему? — Потому что в нём ты не стараешься быть красивой. А просто… красивая. Она смотрела на меня чуть дольше, чем следовало. Потом отвернулась, расчесывая волосы. — Иногда я думаю, что ты видишь меня лучше, чем я сама. — Иногда я думаю, что ты себя вообще не видишь. Я помогала ей застёгивать молнию. Под пальцами холодный металл, кожа под ним — живая, тёплая, дышащая. — Потяни чуть вверх, — попросила она. Я сделала, как сказала. Её волосы скользнули мне по щеке, пахли жасмином и чем-то сладким, как память, от которой не избавишься. — Спасибо, — прошептала. — Всегда пожалуйста, — ответила я. И в этот момент ненавидела свой голос за то, что он звучит так спокойно. Словно мне и правда «всегда пожалуйста» Она ушла, а я осталась в тишине. На стуле — её свитер, на подоконнике — след кружки. Я села, провела пальцем по ткани, словно хранящей ещё остатки тепла. И вдруг поняла: я ревную не к нему. Не к мужчине, не к очередной её попытке полюбить кого-то «правильного». Я ревную к его возможности быть достаточным. Он может любить её без страха. Я — нет. Он может держать её за руку, не думая, кто увидит. Я — нет. Он может сказать «ты красивая» — и это не грех, не признание, не приговор. Я же — тень, на которую не положено света. Когда она вернулась поздно ночью, я уже почти спала. Дверь щёлкнула тихо. — Ева? — прошептала она. — Мм? — Он классный. Он реально… реально… Господи, Ева, я думаю, это оно. — Я рада. Она села рядом на кровать, сняла туфли, медленно, задумчиво. — Но ты всё равно — мой дом. — Ты просто пьяна, — сказала я. — Нет. Просто знаю правду. Я закрыла глаза. Лучше не видеть. Пусть хотя бы в темноте я не отличаю боль от тепла.