Ромашки

Квартира будто выдохлась вместе с нами. Воздух — тяжёлый, винный, перегар с примесью мокрой шерсти её пальто. Беа отказалась уйти из прихожей, так и сидела на полу, поджав ноги, держала в руках пустой бокал и качалась вперёд-назад, словно от этого зависело равновесие планеты. — Он… он просто ушёл, — выдохнула она. — Представляешь? Даже не крикнул. Просто сказал: «Так больше нельзя». Нельзя! — она фыркнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Как будто я проклятие какое-то. Ой, да ну катись! Катись, слышишь?! Она вскинула глаза. Красные, блестящие, злые. — Вот ты бы так не сделала, да? Ты бы не ушла. Я ничего не сказала. Потому что нет, не ушла бы. Беа нервно засмеялась, всё же встала, прошлась по комнате, чуть не опрокинула стул. — Он говорит, что я драма-квин, что я всё превращаю в спектакль. А что, если мне просто страшно? Что, если я просто хочу, чтобы меня не бросали, а? — она резко повернулась ко мне. — Вот ты бы не бросила. — Я и не бросала, — тихо сказала я. Она опустилась обратно на пол. — А может, и правда ненормальная? Он молчит, а я говорю, говорю, как будто если перестану — исчезну. А потом он заявляет, что я его утомляю. Как будто я болезнь. — Она хрипло засмеялась. — Хотя, может, я и есть болезнь. — Не говори так. — А как, Ева? Я старалась быть нормальной. Слушать, молчать, ждать, не взрываться. А он всё равно уходит. Все они всегда уходят. Я хотела подойти, обнять, но не смогла. Потому что слишком хотела. Потому что в этот миг мне показалось — вот оно, шанс. Как будто судьба сделала петлю, чтобы вернуть нас в ту точку, где всё могло быть иначе. Она вдруг посмотрела на меня, глаза — огромные, блестящие. — Ты бы не ушла. Ты не такая. Ты бы… ты бы просто любила. Без условий. Да? Я кивнула. И сердце на секунду поверило. Что, может быть, она наконец поняла. — Может, я и правда должна была выбрать тебя, — пробормотала она. — Ты бы никогда не сказала, что я «слишком». Слишком. Это слово упало между нами, как камень в воду. Я чувствовала, как всё во мне замирает, выстраивается к ней — каждое дыхание, каждая клетка. Вот же оно. Вот оно, наконец. Она подняла руку, коснулась моей щеки — мягко, неуверенно. — Никто не полюбит меня так, как ты, — прошептала она. — Но, Ева… Но. Это «но» я услышала, прежде чем она успела выдохнуть его. Прочувствовала кожей. Предугадала. — Я всё равно его люблю, — закончила она. — Я так люблю этого козла. Даже когда ненавижу. Даже когда хочу, чтобы он провалился к чёрту. Почему я не могу любить тебя?! И всё рухнуло. Мгновенно. Без звука. Как карточный домик, у которого не было фундамента. Я села рядом, обняла её за плечи. — Я знаю. — Голос звучал чужим, ровным. — Поэтому ты должна с ним поговорить. — Он не придёт. — Придёт. Она заснула, уткнувшись в мою рубашку. Я чувствовала её дыхание на коже, горячее, неровное. И пока она спала, я сидела и думала: вот она — моя любовь. Бескорыстная, глупая, верная до саморазрушения. Я люблю её не потому, что она рядом. А потому, что не могу иначе. Люблю настолько, что готова вернуть её туда, где ей хорошо. Даже если это не со мной. Телефон в руке был холодный. Я набрала номер Лукаса. — Лукас, — сказала я, едва он ответил, — она разбита. Но она всё ещё тебя любит. Просто приди. Пожалуйста. Не ради себя — ради неё. — Я думал, она не хочет меня видеть. — Хочет, — выдохнула я. — Ты ей нужен. Очень. Даже если она говорит иначе. Он молчал, потом тихо сказал: — Спасибо. Я сейчас приеду. Когда я положила трубку, было тихо. Снег за окном шёл почти беззвучно, как будто город стеснялся. Я посмотрела на Беа — спящую, растрёпанную, уязвимую — и поняла: да, я никому не нужна так, как ей. Но и она не принадлежит мне. И в этой правде было всё: боль, покой и то самое смирение, которое приходит не с примирением, а с любовью, от которой не ждёшь ничего взамен.