Ромашки

Утро начиналось неправдоподобно спокойно. Тот самый утренний покой, что бывает только после шторма — когда всё уже сломано, разрушено и окончено, но воздух ещё пахнет грозой. Я проснулась от тихого стука в дверь. Беа всё ещё спала, свернувшись калачиком на диване, с одеялом, сбившимся к ногам. Волосы спутаны, лицо бледное, губы чуть подрагивают — будто даже во сне она спорит с кем-то. Я открыла дверь — и, конечно, это был он. Лукас стоял в проёме, уставший, небритый, в пальто, на котором осел ночной снег. На секунду я подумала, что могла бы его ненавидеть — но не смогла. Он выглядел так, будто последние сутки жил на изломе. — Она здесь? — спросил он. — Конечно здесь, — ответила я. Он кивнул, прошёл мимо меня. Я не сказала ему ни слова больше. Просто отошла в сторону, давая дорогу. Когда я вернулась из кухни с чашкой кофе, они уже сидели рядом. Она не плакала — просто смотрела на него, и в этом взгляде было всё: злость, страх, любовь, боль, надежда. Он говорил тихо, будто боялся спугнуть тишину. Я не слышала слов, только ритм их голосов. Они снова находили друг друга — так же, как теряли. А я стояла у окна, наблюдала за снегом. Он медленно ложился на крыши, таял, не доживая до земли. И я вдруг вспомнила тот сон — бесконечное поле ромашек, холод, её смех. Тогда я убегала. Сейчас — нет. — Ева, — голос Беа вернул меня обратно. Она стояла посреди комнаты, уже собранная, в моём свитере и с чужим теплом в глазах. — Спасибо, — сказала она просто. Я кивнула. — За что? — За всё. За то, что не бросаешь, даже когда должна. Она подошла ближе, дотронулась до моей щеки — лёгкое, благодарное прикосновение, почти невесомое. — Ты — мой дом, — сказала она. — Но, может быть, не тот, в котором нужно жить. Я усмехнулась. — Ну что ж. Главное, что ты его нашла. Она вышла. Дверь тихо закрылась, и я осталась одна. Тишина не давила — она просто была. Я села на подоконник, допила остывший кофе и смотрела, как город просыпается. Люди торопились куда-то, машины гудели, снег превращался в серую кашу — жизнь возвращалась к привычной, шумной рутине. И где-то внутри я почувствовала: всё. История закончилась. Не трагично, не победно — просто закончилась. Так, как должна была. Я больше не ждала, что она позвонит. Не придумывала, что сказала бы, если бы… Никаких «если». Всё стало ровным. Тихим. Честным. Я улыбнулась — не ей, не себе, а миру, который, наконец, перестал болеть. И, странным образом, впервые за долгое время, стало тепло. Без неё. Без надежды. Просто — тепло. Но когда я заснула днём, мне снова приснилось то поле. Ромашки, холод, снежинки вместо дыхания. И снова — её голос: «Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать…» Только на этот раз я не побежала. Я осталась стоять, позволив снегу лечь на ресницы. Она смеялась где-то вдали, а я улыбнулась в ответ. Потому что знала: теперь она меня не найдёт. И в этом — моё спасение.