Путь Исключения

Скайзерн — удивительное Поднебесное Королевство. Мир среди облаков, обитательями которого были удивительные существа — люди-птицы, что называли себя тогда Скайзерновцами. И хоть Скайзерн был прославлен своей роскошью и развитостью в матемагических науках, его правитель был вовсе не подарком на рождество. Подход к управлению Авада можно было описать как «медовый пряник… если бы пряник был из сухарей, а мед — из уксуса». Сам по себе Авад был жестоким и строгим правителем. При нём инакомыслие было кратчайшим билетом на казнь. Правление Авада характеризовалось абсолютной нетерпимостью к несогласию с его политикой. Любое проявление неповиновения жестоко пресекалось, а несогласные с его политикой безжалостно устранялись. Бывало и такое, что повинных отправляли в так называемый Нижний Город на окраине Скайзерна — Дизмист. В его описаниее окунемся поглубже, так как дальше нам предстоит встретиться с ним и, поверьте, еще ни раз. Дизмист — город, где надежду теряли все. Она даже не умирала. Она здесь просто не рождалась. Жители здесь забыли, как выглядит настоящий день. Причиной этого забвения стала не только тьма физическая, но и тьма, что царила в самом сердце Дизмиста — в его законах, поступках и душах его обитателей. Воздух здесь был густым и обжигал лёгкие — коктейль угольной пыли и запаха мокрого камня. Им дышали. Им пропитывалось всё: потертые кирпичи домов, одежда прохожих, их самые мрачные мысли. Именно сюда, в этот город отправляли преступников скайзерновцев и скайзернианок. К сожалению среди них были и дети. Мальчики рода Ави, чье существование для других жителей Скайзерна было, как бельмо на глазу. Их ненавидели. Ненавидели за то, кто они есть, за то, кем были родители.. Род Ави был живым укором, немым доказательством того, что их блестящий прогресс построен на гнилом фундаменте. И они всей душой желали, чтобы это "бельмо" наконец перестало мозолить им глаза. Хотели ли Ави себе такой участи? Нет. Но судьба решила по другому и наградила их проклятьем. Оно заключалось в поглощении жизни для продления своей собственной. Ави питались жизненной силой других, будь то Скайзерновцы, птицы, растения и другие существа. Они не хотели этого себе, но были вынуждены. И что хуже, так это то, что юношей Ави отправляли в Дизмист с целью сделать из них убийц и палачей ровно в 13 лет, когда и пробуждались их силы. Но, как говорится, каждое правило существует лишь до того момента, пока не появится его исключение. С этого и начинается моя история. История мальчика, чьё детство закончилось в десять лет, когда он стал источником собственного проклятья. Его путь — от ходячей катастрофы до Демиурга. Имя, которого вы не забудете — Джодах Ави. ... Воздух в покоях был густым и душным, пахнущим сушеными травами, ладаном и сладковатым, терпким ароматом ночного цветка люмины, что вился над альковом кровати. Вместо ослепительного света — мягкое, приглушенное сияние магических сфер-светильников, отбрасывающих на стены трепетные узоры. Комната напоминала не стерильные покои Скайзерна, а скорее гнездо, тайное убежище, где царили свои древние законы. Потема Ави — придворный педагог и личный лекарь-алхимик при королеве, чью голову венчала не причёска из волос, а ниспадающие на подушку черные перья с боржовым оттенком к концам, полулежала, прижимая к груди запеленутого младенца. Ее лицо, бледное от усталости, освещала улыбка, полная нежности и безмерного облегчения. Ее пальцы, тонкие и бледные, с трепетной осторожностью касались крошечной ручки сына, словно боясь повредить хрупкое совершенство. — Смотри, Ведаст, — ее голос был тихим, но звучным, наполненным счастьем. — Такой кроха.. Рожденный в такую ночь в такой неблагополучной семье и всё-таки.. Его ждет большое будущее.. — одинокая слеза стекла у уставшей женщины по щеке. Ведаст Ави стоял поодаль, прислонившись к косяку двери. Его высокая, мощная фигура казалась высеченной из гранита, а лицо, испещренное шрамом через левую бровь, хранило привычную мрачную непроницаемость. Скрещенные на груди руки и тяжелый взгляд из-под насупленных бровей делали его похожим на стражника, а не на счастливого отца. Он молчал, и эта тишина была тяжелее любых слов. Но когда взгляд его глубоких, медового оттенка, глаз, как пропасть Дизмиста, упал на ребенка, в нем что-то дрогнуло. Непроницаемая броня треснула. Медленно, почти нерешительно, он сделал шаг вперед, затем еще один. Его тень накрыла Потему и младенца, но не была угрожающей — скорее, защищающей. Он молча склонился над ними, и его грубая, покрытая старыми мозолями ладонь, привыкшая сжимать рукоять меча, с невероятной, почти пугающей осторожностью коснулась головки сына. На одно мгновение его пальцы замерли, ощущая тепло и хрупкость новой жизни. — Джодах, — произнес Ведаст, и его голос, обычно громовой и повелительный, прозвучал непривычно тихо и хрипло. В этом одном слове, названном им, слышалось не просто решение — в нем прорвалась наружу та самая, тщательно скрываемая капелька нежности, обета и отцовской гордости. Он не улыбнулся. Его суровое лицо не смягчилось. Но тот миг, когда его грубая рука коснулась новорожденного, был красноречивее любых слов. Это было признание. Признание сына, наследника и той безмерной, дикой любви, которую этот мрачный человек уже носил в своем сердце. Потема улыбнулась сквозь слезы, видя этот красноречивый жест. А маленький Джодах, словно почувствовав прикосновение отца, пошевелил крошечной ручкой. --- Первое, что ощутил Ведаст, взяв на руки своего сына, — это невероятная, пугающая хрупкость. Крошечное тельце казалось легче пера, а биение сердца — едва уловимым стуком. Он замер, боясь пошевелиться, скованный грузом новой, всепоглощающей ответственности. Малыш сморщился, и тогда Ведаст увидел, как на его личике медленно, словно два таинственных цветка, раскрылись веки.. Взгляд младенца был ясным и не по-детски сосредоточенным. Но не это заставило сердце Ведаста на мгновение остановиться. Глаза его сына были цвета спелой сливы, густого, глубокого фиолета, отливающего в свете ламп таинственным бархатным блеском. Того самого оттенка, что он так часто видел в глазах Потемы. Ни слова не было произнесено. Ведаст молча смотрел в эти бездонные фиалковые озера, и в его душе бушевала буря. В них была не просто внешняя схожесть. В них был отсвет той же силы, той же тайны, того же проклятия, что нес в себе их род. Это был немой приговор и величайшее чудо одновременно. Он почувствовал, как железная хватка, сковывавшая его сердце все эти месяцы тревоги, вдруг ослабла, уступив место чему-то новому — жгучей, животной нежности и готовности сокрушить любого, кто посмеет причинить вред этому хрупкому созданию. Малыш во сне сморщил носик и бессознательно потянулся к теплому прикосновению, его крошечные пальцы сомкнулись вокруг отцовского мизинца с силой, показавшейся Ведасту невероятной. Но затем его взгляд упал на спящую Потему. Ее усталое лицо теперь хранило следы покоя, но он читал в ее чертах ту же тревогу, что пожирала и его. Их сын. Их продолжение. Их проклятие. Но все тревожные думы о грядущих битвах, тяжком бремени проклятия и политических интригах мгновенно отступили, потеряв свою власть над ним. В этот миг не существовало ни мрачного прошлого их рода, ни неопределенного будущего — лишь тихие покои, наполненные ровным дыханием спящей супруги и едва слышным шелестом занавесей. В его жизни, выкованной из суровости и обязанностей, появилось нечто абсолютно новое — хрупкое и беззащитное существо, чье существование перечеркнуло все прежние приоритеты. На его руках, с невероятной осторожностью прижатое к груди, покоилось настоящее чудо — его сын. Каждое движение младенца, каждый вздох казались ему величайшим таинством, требующим благоговейного внимания. Рядом, утопая в подушках, спала Потема. Ее изможденное родами лицо наконец обрело покой, черты смягчились, исчезла привычная маска стоицизма. Вид ее глубокого, целительного сна успокаивал и его, напоминая, что самые тяжелые испытания остались позади. Сейчас, в этой наполненной тишиной комнате, не было места мрачным предзнаменованиям — только хрупкое, драгоценное настоящее, которое он поклялся себе защищать до последнего вздоха. Уложив младенца рядом с матерью, Ведаст с затаённым дыханием наблюдал, как их тела инстинктивно находят друг друга. Хрупкое тельце с прижатыми к спинке крошечными белыми крыльями и мягким перьевым хвостом уткнулось в бок Потемы. Его мокрые черно-бордовые перья, тёмные, как запёкшаяся кровь, но с проблесками глубокого пурпура, ещё не обрели свойственной им пушистости и казались особенно беззащитными. Потема, не просыпаясь, окружила сына крылом, создав над ним живой тёплый полог. Её собственные, более крупные и яркие перья, смешались с ещё влажным оперением новорождённого, словно пытаясь согреть и высушить его. Малыш вздохнул глубже. В этом молчаливом единстве двух тел, переплетённых даже в покое, была древняя, животная нежность, перед которой меркли все мысли о проклятиях и судьбах. Ведаст, всё ещё стоя на коленях у кровати супруги, не сводил глаз с этого зрелища. Он видел, как первый лучик утреннего солнца упал на спинку младенца, и мокрые черно-бордовые перья на мгновение вспыхнули, как полированный гранат. Он медленно выдохнул, позволив себе впервые за этот долгий день просто созерцать. В следующий миг Ведаст вышел из покоев своей супруги, тихо притворив за собой тяжелую дверь. Золотистый утренний свет, такой яркий после сумрака комнаты, заставил его на мгновение сощуриться. Там, позади, остался тёплый, наполненный тишиной и ровным дыханием мир, где его сын, покрытый мокрыми черно-бордовыми перьями, спал под теплым оперением материнского крыла. Мир, пахнущий кровью, целебными травами и безграничным покоем. А здесь, в коридоре, его снова ждал холодный, продуваемый сквозняками политических интриг мир Скайзерна. Воздух здесь пахнет воском для паркета, сталью доспехов его личной стражи и сладковатой ложью придворных. Здесь снова нужно было быть расчетливым стратегом, а не просто мужем и отцом. Ещё не прошло и десяти шагов, как из-за поворота чётким строем вышла группа стражников в латах с гербом королевской гвардии. Впереди шёл капитан Вольфрам, его жёсткое лицо выдавало крайнюю степень напряжения. — Господин стратег, — капитан склонил голову ровно настолько, чтобы соблюсти формальность. — Приказ короля. Вы должны немедленно проследовать с нами. Ведаст медленно повёл взглядом по солдатам. Шесть человек. Достаточно, чтобы попытаться взять силой, если он откажется. Значит, ситуация серьёзнее, чем он предполагал. — Приказ? — спокойно переспросил Ведаст. — Или просьба герцога Морвена? Вольфрам не дрогнул. —Приказ короля, — повторил он. — Герцог Морвен уже в тронном зале. Внутри у Ведаста всё похолодело. Они действуют быстро. Слишком быстро. Значит, кто-то из слуг уже успел донести о рождении ребёнка. — Ведите, — коротко бросил Ведаст, делая шаг вперёд. Стража окружила его плотным кольцом. Их шаги отдавались гулким эхом в пустующих переходах. Ведаст шёл, глядя перед собой, его лицо было каменной маской. Но внутри бушевал шторм. Тяжёлые дубовые двери тронного зала распахнулись, пропуская Ведаста. Воздух здесь был густым и спёртым, словно его отравили годами страха и лести. На возвышении, в резном тронном кресле из чёрного дерева, восседал Авад. Его фигура, облачённая в роскошные, но тёмные одежды, казалась неестественно неподвижной. Холодный, пронизывающий взгляд короля был устремлён на входящего, и в нём не читалось ничего, кроме ледяного любопытства жестокого человека. У подножия трона, словно тень своего повелителя, стоял герцог Морвен. На его лице застыла едва заметная улыбка, полная ядовитого торжества. Стража, что привела Ведаста, осталась у входа, образовав живую стену, отрезающую путь к отступлению. Ведаст прошёл несколько шагов вперёд и остановился, склонив голову в формальном, лишённом всякого почтения поклоне. — Ваше Величество, — его голос прозвучал ровно и громко, нарушая гнетущую тишину зала. — Вы требовали моего присутствия. Авад медленно, почти лениво склонил голову. Его пальцы с длинными, острыми когтями постукивали по ручке трона. — Ведаст, — голос короля был тихим, но он резал слух, как скребущийся по камню металл. — До меня дошли... слухи. Будто в доме Ави не так давно родилось дитя. Я, конечно, ожидал, что это случится, но... Так скоро.. Морвен, не выдержав, вставил с притворной заботой: —Мы все глубоко уважаем вашу службу, господин стратег. Но рождение наследника в роду Ави... Признайте, это вызывает определённые опасения. Ваше проклятие — как пороховая бочка. Мы не можем рисковать. Ведаст стоял не шелохнувшись, его спина была прямой, а взгляд, скрытый под опущенными веками, был устремлён в каменные плиты пола. Он видел их игру. Авад наслаждался моментом власти, а Морвен точил кинжал, готовый нанести удар. — Прошу прощения, Ваше Величество, — поднял взгляд Ведаст, и его золотистые глаза встретились с ледяными очами короля. — Но я не понимаю, о каком риске идёт речь. Род Ави хоть и проклят, но при этом верно служит вашей короне. Каждый сын рода Ави проходил обучение в Дизмисте и его рука становилась мечом в руках королевского трона. — Мечом, что может обратиться против своего владельца, — парировал Авад. — Твой ребёнок... Такой же гадкий, как и весь ваш род. Знаки вашего... наследия. Сила, которую вы не в силах полностью контролировать. — Контроль, Ваше Величество, — Ведаст сделал шаг вперёд, и стража у дверей напряглась, — это вопрос воли. А ее у моего сына будет в достатке. — Достаточно, — король медленно поднялся с трона. Его высокая худая фигура отбрасывала длинную тень, достигавшую ног Ведаста. — Твоя преданность не подлежит сомнению, Ведаст. Но и моя осторожность — тоже. Твой сын... он будет находиться под нашим пристальным вниманием. Очень пристальным. И ты знаешь правила. Как только мальчику исполнится тринадцать лет, его незамедлительно отправят в Дизмист. Это была не просьба, а приказ. Угроза, обёрнутая в шёлк официальности. Ведаст склонил голову, скрывая вспыхнувший в глазах огонь. — Как прикажете, Ваше Величество. — Можешь идти, — Авад снова опустился на трон, словно устав от краткого проявления активности. — Но помни наш разговор. Отвесив поклон, Ведаст развернулся и направился к выходу. Спина его горела от тяжёлых взглядов. Он понимал. Уговоры и интриги закончились. Началась открытая конфронтация. Авад видел в его сыне угрозу, как и во всем роде Ави, а Морвен — инструмент для его смещения. Переступив порог зала, Ведаст позволил себе глубоко вдохнуть. Воздух коридора снова показался ему холодным и чистым. Ведаст медленно пошёл прочь от тронного зала, но не к своим покоям. Он направлялся в библиотеку — старую, заброшенную, где хранились летописи и манускрипты, которые предпочитали не вспоминать. Летописи их рода. Там должны быть ответы. Слабые места в позиции Авада. Старые грехи, которые можно использовать. Информация о природе их проклятия, которая могла бы стать не уязвимостью, а оружием. Он вошёл в пыльный полумрак книгохранилища, и дверь с скрипом закрылась за ним. ... Сумрак сгущался в библиотеке, поглощая последние лучи заката. Верховный Архистратег закрыл древний фолиант, и пыль медленно закружилась в воздухе. На пергаменте остался лишь один символ — Герб Ави. Он подошёл к окну. Внизу, в подступающей тьме, уже зажигались огни Дизмиста. Город-тюрьма. Город-клетка. Туда хотели упрятать его сына. Но Ведаст лишь усмехнулся в темноту. Они боялись не самого ребенка. Они видели в мальчике угрозу. А он видел начало. Первый шаг в игре, правила которой писали не они... В глубине дворца в комнатах для придворных слуг, в колыбели, подвешенной под потолком, невинно спал юный Скайзерновец. Глаза изящного разреза, напоминавшие птичьи, были сомкнуты, мягкие перья на голове уже обсохли и лежали шелковистыми волнами. Младенец свернулся в пушистый клубок, поджав под себя крохотные лапки, и казался воплощением безмятежности. Ему еще только предстояло познать всю тяжесть пути, уготованного судьбой, но где-то в глубине его существа уже теплилась готовность принять вызовы, дарованные его проклятым родом.