Путь Исключения

Раннее утро. Библиотека постепенно просыпалась. Первые лучи солнца пробивались через стрельчатые окна.. В лучах этого света кружились тысячи пылинок, словно белые мотыльки.. Пахло старой пряной бумагой, кожаными переплетами и чем-то еще... Что нельзя было точно определить. Раньше Ведаст проводил в библиотеке почти каждый вечер. Здесь ему никто не мешал. Можно было разложить на огромном дубовом столе свитки с отчётами, раскрыть пару книг по экономике, придвинуть поближе масляную лампу и спокойно работать. Дворцовые счета, налоги с торговых гильдий, жалованье страже, расходы на закупку зерна — всё это требовало внимания и точного расчёта. А ещё были старые карты, планы будущих походов, списки провизии и оружия. Бывало, он засиживался здесь до глубокой ночи. Слуги уже давно гасили свечи в коридорах, а он всё сидел, склонившись над бумагами, и при свете одинокой лампы водил пером по пергаменту. Библиотека в такие часы казалась ему настоящим убежищем — местом, где нет ни придворных интриг, ни навязчивых просителей, ни чужого любопытства. Но за последние шесть лет всё изменилось. Теперь Ведаст заходил сюда редко. Дела звали его то в тронный зал, то на военные советы, то в дальние казармы. А главное — появился Джодах. Сын требовал времени и внимания куда больше, чем все отчёты вместе взятые. А вот , наоборот, стал захаживать в библиотеку всё чаще. Сначала это вышло случайно. Ему было года четыре, он гонялся за Люми-Ширру, забрёл в какой-то тёмный коридор и случайно толкнул тяжёлую дверь. Она со скрипом открылась, и мальчик замер на пороге. Перед ним во всей красе предстала во всей своей красе величественная библиотека, хранящая на своих полках огромные тома фолиантов, инкунабулы и палеотипы. Первое время он просто сидел на полу и рассматривал картинки в больших растрёпанных книгах, до которых мог дотянуться. Потом научился забираться на нижние полки, потом — на стул, потом — на подоконник. К шести годам он знал в библиотеке каждый уголок, каждую щель в полу, каждый скрип половицы. И главное — он знал, что сюда почти никто не приходит. Так библиотека стала тайным убежищем Джодаха. Он научился пробираться сюда незаметно. Знал, в каких коридорах не бывает стражи, в какие часы можно проскочить мимо кухни, где вечно толкутся поварята, и как бесшумно открыть тяжёлую дверь, чтобы она не скрипела. Особенно ему нравился подоконник в дальнем конце зала. Там всегда было солнце, мягкая подушка, которую он давно притащил, и вид на город. С высоты библиотеки открывался кусочек Скайзерна с её шпилями и, если присмотреться, даже край Дизмиста вдалеке.

***

В библиотеке было темно и пахло вековой пылью, смешанной с сухими травами, которые хозяйка развешивала для отпугивания моли. Лунный свет сочился сквозь витражное окно, рассыпая по полу цветные блики — красные, синие, зеленые. Джодах сидел за дальним столом, в самом конце зала, спрятанный за высокими стеллажами от случайного взгляда. Фиолетовые глаза, ставшие за шесть лет только глубже и ярче, бегали по строчкам раскрытого фолианта. Его губы чуть заметно шевелились — он читал про себя, но привычка проговаривать слова осталась с тех первых дней, когда мать учила его складывать буквы. Он был здесь в секрете ото всех. Няньки думали, что он спит. Мать думала, что он с отцом в кабинете разбирает гербы великих домов. Отец думал, что он на кухне упрашивает повариху дать еще одного засахаренного фрукта. Но Джодах был здесь. На столе перед ним лежали три книги. Одна — по истории Скайзерна, зачитанная до дыр, с загнутыми уголками страниц, отмечающими самые важные битвы. Вторая — справочник по рангам академии, от новичков до магистров, с истертой обложкой. И третья, самая тонкая, переплетенная вручную из грубой бумаги, — его личный дневник. Он открыл его на последней странице, обмакнул перо в чернильницу и вывел неровным детским почерком пару слов. Задумался. Кончик пера замер в воздухе. Потом птенец мельком глянул на дверь — не идет ли кто. За окном ухнула сова. Джодах вздрогнул, захлопнул дневник и прижал его к груди. Сердце колотилось быстро-быстро, как у пойманной птицы. Он боялся. Не тем страхом, от которого хочется залезть под одеяло и закрыть глаза. Другим страхом — тем, что заставляет ладони потеть, а внутри разгорается холодный, чистый огонь предвкушения. Он посмотрел на свои руки, сжимающие дневник. Маленькие еще руки. Детские. Но в них уже чувствовалась та самая странная сила, которая шесть лет назад заставила остановиться часы во всем доме. — Скайзерн, — прошептал он одними губами, пробуя слово на вкус. В слове ему слышался звон мечей, шелест мантий и шепот тысяч голосов, читающих древние заклинания. Джодах спрятал дневник в тайник — под расшатанную половицу, которую давно приметил, — и бесшумно, как тень, скользнул между стеллажами к выходу. Дверь библиотеки закрылась за ним почти беззвучно — сказались месяцы тренировок красться мимо спальни няньки к запретному крылу. Джодах скользил по темному коридору босыми ногами, каменный пол холодил пятки, но он давно привык. Здесь, в родовом замке, холод был таким же вечным, как и стены. В детской горел ночник — маленький светящийся камень в оправе из старого серебра. Его мягкий золотистый свет очерчивал контуры кровати, стола с разбросанными игрушечными солдатиками и кресла, в котором обычно дремала нянька. Нянька дремала и именно сейчас... Старая Мерта, которая помнила еще его прапрапрадеда, сидела с вязанием в руках, и спицы замерли в ее узловатых пальцах. Голова свесилась набок, из приоткрытого рта доносилось тихое посапывание. Джодах замер на пороге, оценивая расстояние до кровати. Три шага до сундука, от сундука до кресла — два, но это опасно, можно задеть нянькин стул. Лучше огибать вдоль стены, там половицы старые и скрипучие, но если ступать точно и осторожно, то выйдет... Он сделал шаг. Второй. Еще шаг — и когти на лапках коснулись резной ножки кровати. — Читали допоздна, юный господин? Голос Мерты прозвучал так неожиданно, что Джодах вздрогнул и вцепился в балдахин. Старуха не открывала глаз, но пальцы ее снова двигались — спицы мерно постукивали друг о друга, вязание продолжалось. — Не знаю, о чем вы, тетушка, — шепнул Джодах, скользя под одеяло. — Я спал. — Спал он, — хмыкнула Мерта, не размыкая век. — А книги во сне листал? У тебя на щеке чернила, мальчик мой. И пахнет от тебя библиотекой, старой бумагой и теми травами, что госпожа Тисса для моли развешивает. Джодах машинально потер щеку. Пальцы стали синими. — Я завтра скажу маме, что вы опять уснули в кресле, а я звал, и никто не пришел. Мерта наконец открыла глаза — выцветшие, мутноватые от старости, но все еще зоркие. — Скажешь? — Она отложила вязание, с трудом поднялась и, шаркая, подошла к его кровати. — А я тогда скажу, куда ты прячешь свой дневник. Под третью половицу от окна, если память мне не изменяет. Джодах замер. Он даже дышать перестал. Мерта склонилась над ним, и в свете ночника ее морщинистое лицо показалось ему лицом древней колдуньи из тех страшных сказок, что рассказывали на кухне по зимам. — Не бойся, — сказала она тихо. — Я никому не скажу. Я за тобой давно наблюдаю, маленький лорд. И глаза твои видела. Еще тогда, в первый день. Она помолчала, и Джодах вдруг понял, что старуха не просто нянька. Что она знает что-то, чего не знают даже родители. Хотя конечно она знает.. Женщины рода Ави поистине просвещенные, их долгожительство и позволяет им знать многое и жить в нескольких веках. — В Академию едешь? — спросила Мерта. Через два дня. — Хорошо. — Она кивнула, и тень от ночника качнулась на стене, словно огромная птица взмахнула крылом. — В Академии тебе будет трудно, — продолжала Мерта, глядя куда-то мимо него, в прошлое. — Дети — они жестокие, Джодах. Они увидят твои глаза и почуют, что ты другой. Они будут дразнить тебя. Обзывать. Может быть, бить. — Я сильный, — прошептал мальчик. — Я справлюсь. — Знаю, что справишься. — Мерта вдруг улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, сколько он не видел в ней никогда. — Ты сильный. Но я не про это. Я про то, что будет внутри тебя. Она присела на край кровати, и старая кровать жалобно скрипнула. — Когда тебя будут оскорблять, когда будут смеяться над тем, что ты есть, в тебе будет закипать злость. Огонь. Желание ответить, ударить, сделать больно в ответ. Это нормально. Ты ребёнок. — Но? — Но ты не просто ребёнок. Ты — Ави. А это значит, что твоя злость — не просто злость. Она горит ярче. Глубже. Если ты поддашься ей, если позволишь ненависти завладеть тобой — она сожрет тебя изнутри. И тогда стражам даже искать не придется. Они просто придут за пеплом. Джодах молчал, впитывая каждое слово. — Учителя, — продолжала Мерта. — Они тоже будут не все добры к тебе. Некоторые увидят в тебе угрозу. Некоторые — возможность использовать. Некоторые просто испугаются. И они будут провоцировать тебя, проверять, что у тебя внутри. Не дай им увидеть. — Как? — Терпи. — Она взяла его маленькую ладонь в свои сухие, теплые руки. — Когда хочется кричать — молчи. Когда хочется ударить — сжимай кулаки в карманах. Когда хочется плакать от несправедливости — подними голову и смотри им в глаза. Твои глаза — твое оружие и твоя защита. Но только если ты сам владеешь собой, а не они тобой. — А если я не смогу? — голос мальчика дрогнул, впервые за этот разговор. — Если я сорвусь? — Тогда вспомни эту ночь. Вспомни, что где-то здесь, в старом замке, сидит старая дура Мерта и вяжет свои носки. Вспомни свою матушку и отца, как сильно они любят тебя. Обещай, что будешь помнить. Что не дашь им сломать себя. Что, когда будет совсем темно, ты зажжешь свой собственный свет. Обещай, что когда ты вернёшься из Дизмиста, куда тебя непременно отправят, и расскажешь мне, как проучил там всех. Джодах посмотрел на нее своими фиолетовыми глазами, в которых сейчас не было ни капли сна, только чистое, ясное понимание. — Обещаю, тетушка Мерта. — Ну и славно. — Она отвернулась, но он успел заметить, как блеснули ее глаза на свету. — Спи давай. Завтра большой день. Сборы. Нечего с кругами под глазами перед матерью являться. Она ушла за ширму, и вскоре оттуда донеслось ее мерное дыхание. Джодах долго раздумывал над словами тетушки Мерты. Он лежал в постели, глядя в потолок, но сон не шел. Слова старухи врезались в память, как буквы в восковую табличку — глубоко и навсегда. "Дизмист" — так она назвала то место, куда отправляли таких, как он. Она не сказала этого прямо, но он понял. Понял по тому, как дрогнули ее губы, когда она произносила это слово, как отвела глаза, словно боялась, что он прочтет в них правду. Дизмист. Он помнил тот день. Самый страшный день в своей жизни, хотя тогда он еще не понимал, почему стало так холодно внутри.

***

Джодах играл в саду, запускал кораблики в пруду с золотыми рыбками, когда увидел, что к замку подъезжает карета. Не простая — белая, с золотым гербом, которого он не знал, с пегасами, белыми, как снег. Он спрятался тогда. Сам не знал почему — просто что-то кольнуло внутри, велело бежать и не показываться. Он залез в кусты сирени, откуда было видно все, и замер. Из кареты вышел человек. Высокий, в длинном черном плаще, с лицом, похожим на маску — красивым, но мертвым. Герцог Морвен. Джодах узнал его потом, когда мать показывала портреты знатных особ королевства и сказала: «Этот — самый опасный. Держись от него подальше, сынок». Отец встретил гостя на крыльце. Они говорили недолго, потом прошли в кабинет, но Джодах умел быть невидимым. Он прокрался по галерее, через потайной ход, о котором знал только он и старая Мерта, и замер у двери, ведущей в малую гардеробную, смежную с кабинетом. Там была щель — маленькая, незаметная, но достаточная, чтобы видеть кусочек комнаты и слышать все. — Зачем ты здесь, Морвен.— спросил Ведаст. Голос его звучал странно — слишком спокойно, слишком ровно. — Не делайте вид, будто не понимаете. — Герцог прошелся по кабинету, остановился у камина. — Я пришёл, чтобы убедиться, что вы ничего не замышляете.. Не подумайте... Вы – один из приближённых царя. И главное – вы знаете, что ждёт вашего сына в 13 лет. Знаете лучше, чем кто-либо еще. — Знаю. — Голос отца дрогнул. Впервые. — Я знаю, Морвен. Я был там. Я помню каждый день, каждую минуту, каждую секунду этого ада. Джодах замер. — Вы были там, — кивнул герцог. — И вы вернулись. Единственный за последние двадцать лет, кто вернулся оттуда живым и не сошел с ума. Царь Авад не забыл вашей услуги. — Услуги? — Голос отца стал горьким. — Вы называете услугой то, что я делал там? Вы называете услугой... Он не договорил. Джодах видел через щель, как отец отвернулся к окну, как напряглись его плечи. — Вы делали то, что должны были, — ровно сказал герцог. — Вы выполняли приказы. Как и все, кто попадает в Дизмист. Разница лишь в том, что вы оказались достаточно сильны, чтобы не сломаться. Достаточно полезны, чтобы царь решил: вы нужны ему здесь, а не там. — Полезен, — повторил отец. — Я был полезен как палач. Как тот, кто делает грязную работу. Кто пытает, казнит, выбивает признания из таких же, как я сам. Это вы называете полезностью? Джодах зажал рот рукой, чтобы не закричать. Он не верил своим ушам. Отец — палач? Отец, который учил его запускать воздушного змея, который качал на коленях и рассказывал сказки на ночь? Тот самый отец, который никогда не повышал голоса на мать, который лечил больных щенков в замковой конуре? — Я называю это выживанием, — жестко ответил герцог. — Вы выжили, лорд Ави. Вы вернулись к жене, к дому, к нормальной жизни. И цена за это — клятва верности царю. Клятва, которую вы дали и которую храните до сих пор. — Я храню ее не потому, что хочу. — Отец резко повернулся. — Я храню ее потому, что она вшита в мою кровь, в мои кости, в каждую клетку моего тела. Вы знаете это, Морвен. Вы знаете, что делают с теми, кто возвращается из Дизмиста. — Знаю. — Герцог ничуть не смутился. — Магическая присяга. Нерушимая. Вечная. Вы не можете предать царя, даже если бы захотели. Ваше тело просто не позволит вам. И это — гарантия того, что вы никогда не станете врагом. Это цена, Ведаст. —Голос герцога стал насмешливее. — Цена за вашу жалкую жизнь. За жизнь вашей жены. За возможность иметь детей. Вы заплатили, и теперь вы здесь. Живой. Свободный. Ну, настолько, насколько может быть свободен человек с проклятием в крови. — Свободный, — отец рассмеялся, но смех вышел страшным, надорванным. — Я не свободен ни секунды. Каждое мое движение, каждая мысль — всё под контролем. Если царь прикажет, я убью собственную жену. Собственного сына. И не смогу остановиться. — Это преувеличение. — Морвен поморщился. — Его Величество не приказывает убивать без причины. Он вообще редко приказывает. Он просто... наблюдает. — Наблюдает за моим сыном. — Именно. — Морвен повернулся к Ведасту, и в его глазах блеснул холодный интерес. — Мальчику четыре года. Через 2 с небольшим он поступит в академию, а еще через 7... прямиком в Дизмист. Вы можете ограждать его от этого, тянуть время, скольтко можете, но ты и твоя жена прекрасно знаете, что эта участь неизбежна. Его ждёт то же, что и остальных. — Оставьте его в покое. — Голос отца дрогнул. — Он ребенок. Он ничего не сделал. — Пока не сделал. — Морвен покачал головой. — Но сделает. Рано или поздно в нем проснется кровь Ави. И тогда он отправиться в Нижний Город, где либо умрёт, как большинство, либо отправится пройдёт до конца по твоим стопам. Третьего не дано. — Замолчите! — выкрикнул отец. — Замолчите, или я клянусь... — Что? — Герцог усмехнулся. — Убьете меня прямо здесь? Это решит все проблемы вашего сына? Нет, лорд Ави. Не решит. Только приблизит его конец. Тишина. Потом звук шагов — герцог направился к двери. — Передайте своей жене, — сказал он уже от порога, — что я соболезную. Потема — достойная женщина. Жаль, что ей выпало родиться в проклятом роду. И жаль, что она передала проклятие сыну. — Убирайтесь, — тихо сказал отец. Дверь открылась и закрылась. Джодах услышал, как отец упал в кресло — судя по звуку, тяжело, без сил. А потом — тихий, сдавленный звук, похожий на рыдание. Джодах никогда не слышал, чтобы отец плакал.

***

В тот день он просидел в гардеробной еще долго. Пока шаги затихли, пока карета уехала, пока солнце не начало клониться к закату. В голове стучало: проклятый род, проклятый род, Дизмист, тринадцать лет... Вот и сейчас он раздумывал над этим после того, как тётушка ушла. И всё-таки сон вскоре взял свое.. Веки незотя стали опускаться, шум природы за окном был еле слышен за туманной дымкой. А вскоре все погрузилось во тьму. Приятный сладкий сон без сновидений. Джодах проснулся от яркого солнца, бьющего прямо в глаза. Он зажмурился, перевернулся на другой бок и натянул одеяло до самого носа. В комнате пахло утром — свежестью, немного пылью от старых штор и чем-то вкусным, доносящимся с кухни. Кажется, яблочные пирожки. Те самые, которые пекут только по праздникам. — Вставай, соня! Голос матери ворвался в комнату вместе с ней самой. Потема уже была одета в домашний сарафан-платье — светло-фиолетовое, с кружевами, волосы убраны под аккуратную сетку. Она сияла. — Просыпайся, Джодах, моя маленькая искорка! Джодах сел на кровати, протирая глаза. Голова была ясной, лёгкой — он выспался так хорошо, как не высыпался уже давно. — Мам, который час? — Уже почти полдень! — Потема всплеснула руками. — Ты проспал завтрак, завтрак, представляешь? Она говорила быстро, возбуждённо, и птенец понял, что мать волнуется. Сильнее, чем он сам. Наверное, это был один из самых больших разговоров, включающий в себя все наставления, которые только мог. Потема хоть и была стойкая и сдержанная женщина, но мать есть мать, и с этим ничего не поделаешь. Она выпорхнула из комнаты так же стремительно, как влетела, оставив после себя лёгкий шлейф духов и улыбки. Джодах потянулся, зевнул и спрыгнул с кровати. Ноги сами понесли его к окну — посмотреть, какой сегодня день. А день был замечательный. Как, собственно, и вечер. Стол накрыли в малой гостиной — только для своих. Горели свечи, на белоснежной скатерти стояли любимые блюда Джодаха: запечённый карликовый вепрь с яблоками, картофельные оладьи со сметаной и, конечно, яблочный пирог на десерт. Отец сидел во главе стола, мать — напротив Джодаха, и все трое улыбались друг другу так, будто ничего страшного не было и не будет. Будто они просто обычная семья, провожающая сына в самую обычную школу. Джодах смотрел на родителей и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он знал правду. Знал про Дизмист, про клятву отца, про братьев, про царя, который наблюдает. Но здесь и сейчас это не имело значения. Здесь и сейчас была только любовь — чистая, светлая, настоящая. Потом мать ушла проверять, всё ли уложено в дорожный сундук. Отец задержался в гостиной, глядя на догорающие свечи. — Джодах, — позвал он тихо. — Подойди. Джодах подошёл. Отец обнял его — крепко, по-взрослому, как равного. — Ты знаешь? — спросил он шёпотом. — Всё знаешь? Джодах замер. Потом кивнул. — Давно? — Год назад. Я подслушал разговор с герцогом, который приезжал. Отец вздохнул, но не удивился. Наверное, даже ждал этого. — Прости меня, сын. Я хотел защитить тебя от правды. Хотел, чтобы ты рос счастливым. — Я знаю, пап. — Джодах поднял голову и посмотрел отцу в глаза. — Правда. Ведаст долго смотрел на него — в эти фиолетовые глаза, такие же, как у Потемы, но чище, ярче, полные жизни. После ужина все разошлись. Отец задержался в гостиной — сказал, что хочет посидеть с книгой у камина, но Джодах видел, как он смотрит на огонь пустыми глазами, не читая. Мать ушла на кухню — отдавать последние распоряжения поварам, проверять, всё ли готово для завтрашней дороги. Джодах поднялся к себе. Комната встретила его знакомым полумраком. Ночник уже горел — Мерта позаботилась. Окно было приоткрыто, и осенний ветер чуть колыхал шторы, принося с собой запах влажной земли и увядающих листьев. Рядом стоял дорожный сундук — мать уже всё уложила. Книги, тетради, несколько смен белья, тёплый плащ на случай дождей И дневник — конечно, дневник, спрятанный на самом дне, под стопкой рубашек, который Джодах тихонько подсунул, когда мать отвернулась. Джодах подошёл к окну, выглянул во двор. Две луны висели низко над горизонтом — почти полные, желтоватая, с размытыми краями. В их свете сад казался серебряным, чужим, сказочным. В пруду плеснула рыба — наверное, та самая золотая, которую он кормил каждое утро. — Грустно? — раздалось сзади. Джодах обернулся. В дверях стояла Мерта — в своей неизменной шали, с вязанием в руках. — Немного, — признался он. — Это нормально. — Она подошла, встала рядом, тоже выглянула в окно. — Перед дорогой всегда грустно. Даже если очень хочется уехать. — А вы уезжали когда-нибудь? — Я? — Мерта усмехнулась. — Я всю жизнь здесь прожила. Сначала с твоей бабушкой, потом с твоей матерью, теперь с тобой. Так и состарюсь в этом замке. — Вы не старая. — Мм? — Она хитро глянула на него. — Я помню, как твоя мать в твоём возрасте по крышам лазила. И как твоего отца первый раз увидела — он тогда только из... только приехал. Молодой, красивый, а глаза — как у тебя, так и блестят. Вот только его уже давно утратили этот блеск.. Джодах молчал, слушая. — Она влюбилась в него сразу. А он... он тогда ещё не умел любить. Слишком много всего было внутри. Но она его растопила. Потихоньку, год за годом. — Мерта вздохнула. — Любовь — великая сила, маленький лорд. Запомни это. — Запомню. Они постояли ещё немного, глядя на луны. Потом вздохнула, поправила шаль. — Ну, я пойду. Тебе завтра рано вставать. — Тётушка Мерта... — Что? — Спасибо вам за всё. Я буду скучать. Мальчик ухватился за одежду своей тетки и уткнулся в бок, крепко-крепко обнимая, как в последний раз. — Спи давай, — сказала она голосом, в котором вдруг появилась хрипотца. — Завтра важный день. Она обняла птенца в ответ, вложила в постель и укрыла одеялом, чмокнув в лоб на прощание. Ночник мерцал ровно, уютно. За стеной тихо шуршало — может быть, мыши, может быть, просто старый дом вздыхал во сне. Джодах подумал о завтрашнем дне. О дороге, которая займёт почти целый день. Об Академии, которую он увидит впервые. О новых людях, новых правилах, новой жизни. Страшно было совсем чуть-чуть. Самую малость. В основном — любопытно. Он зевнул, повернулся на бок и закрыл глаза. Последняя ночь в родном доме. Впереди была Академия.