По ту сторону грани

Боль была не просто спутницей. Она была воздухом, которым я дышал. Едким, обжигающим легкие. Каждый вдох приносил новую волну страдания. Ребра, сломанные пару недель назад, все еще напоминали о себе острой вспышкой при малейшем движении. Пальцы на левой руке, криво сросшиеся после того, как их методично, один за другим, переламывали, не гнулись. Шрамы на спине и ногах, оставленные не кнутом, а раскаленным прутом, зудели и ныли, сливаясь в один сплошной симфонический гимн агонии. Год....или больше? Кажется, вечность. Я потерял счёт времени. Я больше не помнил, каково это — быть Дмитрием Орловым. Меня звали «Тварь». «Ничто». «Вещь». Иногда Он, мой Хозяин в этом аду, называл меня «Проект». Самое страшное было то, что я начинал забывать, почему это должно меня оскорблять. Мой мир был камерой. Бетонные стены, испещрённые царапинами от чужих ногтей. Холодный пол, на котором я спал, свернувшись клубком, чтобы сохранить тепло. Вечно включенная лампа под потолком, чей свет размывал границы между днем и ночью. И Он. Его шаги за дверью, от которых все внутри меня сжималось в ледяной комок. Его голос, ровный, безразличный, отдающий приказы, которые вели к новой боли. Он редко кричал. Он объяснял. Холодно, методично, как инженер, разбирающий механизм. «Боль — это язык, который понимает твое тело, Ничто. Мы просто находим общий словарь». Они не просто пытали меня. Они перестраивали. Стирали одну реальность и вписывали другую. Говорили, что Арсений бросил меня. Что я был слаб, несовершенен, что мой старый Хозяин был слишком мягок и потому я оказался здесь, на переплавку. Они заставляли повторять это снова и снова, пока слова не начали казаться своими. Но глубоко внутри, под слоями грязи, крови и чужой воли, жил осколок. Маленький, твердый алмаз. Он был сделан из воспоминаний. Неясных, расплывчатых, как образы из потустороннего мира. Воспоминания о тепле. Не то жгучее, от раскаленного металла, а то, что исходило от камина в библиотеке Арсения. Я сидел на ковре у его ног, склонив голову ему на колено. Его пальцы медленно перебирали мои волосы. Ничего не происходило. Просто тишина, потрескивание поленьев и его рука на моей голове. Чувство абсолютной защищенности. Того, что я на своем месте. Что я — его. Его голос. «Дмитрий». Он произносил мое имя не как клеймо, а как владение. В его устах оно звучало как самая высокая награда. «Посмотри на меня». И я поднимал глаза, и видел в его взгляде не презрение, а вызов, доверие, силу. Силу, которой я мог доверять. Силу, которая меня не сломает, а возведёт. Воспоминание о боли, которая не калечила. Первый раз, когда я оступился, нарушил данное слово. Ожидал гнева. Но его реакция была иной. Твердой, неумолимой, но… справедливой. «Доверие — это стекло, сабмиссив. Оно бьется один раз». Наказание было суровым, но по его окончании он не оттолкнул меня. Он позволил остаться. И в этой боли не было уничтожения. В ней было очищение. Именно эти воспоминания, эти призраки тепла, не давали алмазу внутри меня рассыпаться в прах. И сегодня этот алмаз зашевелился, заставил мое изуродованное тело действовать. Охранник, новый. Он оставил меня прикованным к тяжёлому стулу, а свой телефон — на столе, в двух шагах. Всего на пару минут. Но для алмаза, ждавшего своего часа целый год, это была вечность. Боль пронзила все существо, когда я потянулся. Плечо, не раз вывихивавшееся, горело огнем. Кривые пальцы скользили по стеклу. Но я помнил. Не умом, а костями, нервами, остатками души. Последовательность цифр. Код доступа к прошлой жизни. Гудок. Еще один. Тишина. И тогда — дыхание. То самое. Глубокое, ровное. Дыхание моего Хозяина. Моего настоящего Хозяина. Голосовые связки, повреждённые долгими часами, когда меня заставляли молчать, пока меня били, сжались в комок. —Арсений… — это был не голос, а хрип, предсмертный стон. Прости. Прости за все. За то, что я здесь. За то, что я, возможно, уже не тот. За то, что во мне теперь живет этот ужас, и я не знаю, смогу ли от него избавиться. Прошу, прости... Шаги. Быстрые, гневные. Дверь распахнулась. Охранник, его лицо искажено яростью. Он не просто пнул меня. Он наступил ногой на мою поврежденную руку, всем своим весом. Хруст, белая, ослепляющая вспышка боли. Я не закричал. Я разучился. Я только сжался в комок, принимая удар, как научили. — Думал, позвать своего бывшего хозяюшку, мразь? — он рылся в моих волосах, дёргая голову назад. — Он тебя давно забыл. Ты здесь, пока не умрешь. Или не станешь тем, кого из тебя хотят сделать. Они ушли, запереть дверь. Я лежал в луже собственной мочи и крови, свежее предательство тела добавлялось к старой боли. Рука неестественно выгнулась. Но внутри, сквозь адскую боль, алмаз горел ярче. Он слышал. Он знает. Я прижал окровавленную, изуродованную кисть к груди, сжимая ее другой, не менее поврежденной рукой. Слезы текли по лицу, но это были не слезы отчаяния. Это были слезы ярости. Чистой, животной ярости, которую они в меня же и вложили, пытаясь вытравить любовь. Они ошиблись. Они думали, что, отняв все, они убьют во мне личность. Но они создали нечто иное. Не сломленного раба. Не покорное животное. Они выковали монстра, единственной целью которого стало выжить. Выжить и дождаться. Я зажмурился, вызывая в памяти не тепло камина, а холодную сталь в глазах Арсения, когда он был недоволен. Не его ласку, а его гнев. Его безжалостность. Потому что сейчас только это могло дать мне силы. Они хотели, чтобы я боялся. Я боялся. Они хотели, чтобы я страдал. Я страдал. Но они хотели, чтобы я забыл. А вот этого — этого они не добились. Я — Дмитрий. Я принадлежу Арсению. И когда он придет, я буду здесь. Живой. Искалеченный. Возможно, неузнаваемый. Но живой. И в этом была моя самая страшная и самая сладкая месть.