По ту сторону грани

Визиты Олега были не просто эпизодами пыток. Они были ритуалами осквернения. Каждый его приход — это когда дверь не просто открывалась, а будто вырывалась с мясом из петель, впуская в мою клетку не человека, а воплощённую кару. Он не просто входил — он вкатывался, как грозовой фронт, наполняя комнату запахом дорогого одеколона, который не мог перебить запах его ненависти. — А, жив еще, — это было его стандартное приветствие, произносимое с легкой, почти интеллигентной усталостью, как будто он констатировал досадную оплошность. Он подходил ко мне. Я лежал на полу, стараясь дышать тише, становиться меньше. Но это не помогало. Его тень накрывала меня целиком. Он брал мой подбородок не просто пальцами, а зажимая его между большим и указательным, как щипцами, приподнимая мою голову так, что шейные позвонки хрустели. — Сегодня знаменательный день, — его голос был мягким, почти ласковым, и от этого становилось в тысячу раз страшнее. — Ровно год назад мой брат позвонил мне в последний раз. Его голос был… разбитым. Ты ведь знаешь, как это — когда в голосе нет ничего, кроме тишины? Он просил помочь. А я был далеко. Занят. Думал, это очередная его драма. — Глаза Олега блестели в полумраке, но это не были слезы. Это был блеск отполированной до зеркального блеска ненависти. — А наутро его нашли. Точнее то, что от него осталось. Его пальцы впились мне в щеки так, что я почувствовал вкус крови на языке — я прикусил его. —И знаешь, что я подумал, глядя на его бледное, пустое лицо в гробу? Что Ветринский должен это видеть. Должен смотреть, во что он превратил живого, блестящего человека. Но Арсений не пришел. Не удостоил. Он отпустил моё лицо с таким толчком, что я ударился затылком о стену. В глазах помутнело. — Встань. Мое тело, измученное, с несросшимися как следует переломами, отказалось повиноваться. Олег не повторил приказа. Он просто взял со стола металлический прут, который всегда лежал наготове. Первый удар обрушился на мои голени. Острая, жгучая боль, заставившая взвыть внутри, хотя из горла вырвался лишь хрип. — Я сказал, встань. Или ты хочешь, чтобы я помог твоим костям вспомнить, что такое послушание? Я поднялся, пошатываясь, опираясь на стену. Каждый мускул горел. — Прекрасно. А теперь разденься. Это был не просто приказ. Это была церемония. Он заставлял меня медленно, дрожащими руками, снимать с себя грязные лохмотья. И стоять. Голым, покрытым грязью, кровью и синяками, перед ним, одетым в идеально сидящий костюм. — Николай тоже любил хорошо одеваться, — размышлял вслух Олег, обходя меня, как скульптуру на выставке. — У него был безупречный вкус. Ты же даже в этом похож на жалкую пародию. Грязное животное, которое приучили носить ошейник. Он останавливался позади меня. Я чувствовал его дыхание на своей шее. —На колени. Я опустился на бетон, чувствуя, как острые камешки впиваются в кожу. — Теперь… ползи. До той стены и обратно. И на каждом шагу я хочу слышать, как ты благодаришь Арсения Ветринского за то, что он сделал с моим братом. Я пополз. Шепотом, срывающимся на хрип: —Спасибо… Арсению… за Николая… —Громче! — его прут со свистом рассек воздух и обжёг мне спину. — Он должен услышать! Оттуда, из своего комфортного мира! — СПАСИБО АРСЕНИЮ ЗА НИКОЛАЯ! — я закричал, и это был не крик покорности, а крик отчаяния, крик, в котором тонула моя собственная личность. Он заставлял меня ползать, пока ноги не онемели, а в горле не осталось ничего, кроме кровавой слизи. Потом был новый приказ. — Встань. Руки за голову. — Когда я повиновался, он подошёл вплотную. — А теперь представь, что я — он. Твой господин. И ты хочешь, чтобы я тебя поимел. Умоляй. Я молчал. Последние капли достоинства, затвердевшие в том самом алмазе, отказывались принять это. Удар прутом в живот вышиб из меня воздух. Я сложился пополам, падая на колени. —Умоляй, тварь! — его голос сорвался на крик, наконец-то обнажив ту дикую, неконтролируемую ярость, что кипела под маской холодной жестокости. — Пожалуйста… — просипел я, давясь рвотными позывами. — Пожалуйста… хозяин… — Недостаточно искренне! — Он наклонился, его губы почти касались моего уха. — Ты же любишь его, да? Так умоляй, как любил бы его. Умоляй, как молился бы ему. И я умолял. Я лизал грязь с его ботинок, бормоча бессвязные слова о прощении, о милости, в то время как он стоял над ним, дыша тяжело и ровно, и снова говорил о Николае. О том, как его брат, униженный и опозоренный умолял о помощи. И не получил ее. Когда он наконец уходил, он мог бросить на пол пачку денег охраннику со словами: «На похороны. Скоро должны понадобиться». Или мог оставить меня в неестественной, болезненной позе, приказав не двигаться до утра. Дверь захлопывалась. Я оставался один в тишине, разбитый, оскверненный, с душой, перемазанной его ядом. Но в самом центре этого ада, в самой гуще боли и стыда, тот алмаз все еще существовал. Он был меньше. Он был в трещинах. Но он был. И он помнил одно: Олег лжет. Он должен лгать. Потому что если он говорит правду, то тогда весь этот ад, вся эта боль — не просто чья-то жестокая прихоть. Тогда это справедливость. А я не мог позволить себе в это поверить. Иначе я бы сломался окончательно. И эта мысль — что Олег лжет — была моим последним, самым страшным и самым спасительным оружием.