По ту сторону грани

Дмитрия представляло собой чистый, податливый воск. Страх больше не был острым, он превратился в фоновый гул, в постоянный спутник. Когда свет и звук вернулись, он механически поднялся с колен по тихой команде Олега, его тело двигалось автоматически. — Мы не остановимся на одном лечении, — голос Олега вернул его к реальности. — Это последовательный, многоуровневый процесс. Олег жестом подозвал Артёма. Тот вышел и вернулся не с миской, а с небольшим медицинским чемоданчиком и инъекционным пистолетом. —Это коктейль, — пояснил Олег, пока Артём дезинфицировал участок кожи на шее Дмитрия, чуть ниже ошейника. — Витамины, ноотропы, легкие седативы. Он стабилизирует твой метаболизм и подготовит нервную систему к предстоящим процедурам. Не бойся. Это не наказание. Щелчок пистолета был быстрым и почти безболезненным. Через несколько секунд Дмитрий почувствовал, как по его телу разливается приятная тяжесть, смывая остатки паники. Мысли стали вязкими, окружающий мир — чуть более размытым, но при этом обострилось тактильное восприятие. Он чувствовал каждую нить своей одежды, каждый упругий волосок ковра под босыми ногами. — Хорошо, — удовлетворенно кивнул Олег, наблюдая, как взгляд Дмитрия теряет дикую живость и становится более управляемым. — Теперь можно начинать. Артём, проводи его в медицинский блок. Путь по коридорам был сном наяву. Дмитрия, ведомого под локоть Артёмом, окружали белые, лишенные деталей стены. Он слышал голоса — обрывки фраз на разных языках, но не мог понять, откуда они доносились. Возможно, это было действие препарата. Медицинский блок оказался не похож на обычную больницу. Это была стерильная, высокотехнологичная лаборатория. В центре стояла кушетка, больше напоминающая кресло стоматолога, окружённая манипуляторами с камерами и сканерами. В воздухе витал запах озона и антисептика. — Ложись, — приказал Олег. Дмитрий лег. Мягкие, но неумолимые ремни автоматически зафиксировали его запястья, щиколотки и грудную клетку. Паника, приглушенная седативами, снова попыталась подняться, но была слишком слаба. В комнату вошли двое в белых халатах — мужчина и женщина. Их лица были бесстрастны, движения — выверены и экономичны. —Полный сканер, — скомандовал Шмидт, не глядя на Дмитрия. Манипуляторы с гулком ожили. Лучи света и ультразвука прошлись по его телу. На нескольких мониторах замигали трехмерные модели его скелета, мышечных тканей, внутренних органов. —Констатированы многочисленные застарелые переломы, — монотонно комментировал Шмидт, увеличивая изображение рёбер. — Неправильное сращение пятого и шестого рёбер слева. Деформация носовой перегородки. Заметный сколиоз грудного отдела. Доктор Иванова тем временем водила руками-сканерами над его кожей. —Обширные рубцы на спине, предплечьях, грудной клетке. Гиперпигментация. Старые ожоги второй степени. Общее состояние тканей — истощенное. Недоедание, авитаминоз. Олег стоял в стороне, скрестив руки на груди, и кивал, словно выслушивая отчет о состоянии механизма. —Начните с коррекции костной структуры и санации полости рта. Пластику оставим на потом. Дмитрий не понимал многих слов, но смысл был ясен: его тело признано негодным и подлежащим переделке. — Анестезия, — сказал врач, и к его лицу поднесли маску. Последнее, что он почувствовал, — сладковатый запах, и мир провалился в черноту. --- Он приходил в сознание урывками, в промежутках между провалами. Смутные ощущения: яркий свет хирургической лампы, звук бормашины, далекие голоса, говорящие на непонятном ему медицинском жаргоне. Однажды он на несколько секунд открыл глаза и увидел свое отражение в полированной поверхности хирургического инструмента — бледное, опухшее лицо с синяками под глазами. Оно было чужим. Процедуры следовали одна за другой. Ему вправляли старые переломы под общим наркозом. Стоматолог часами работал у него во рту, удаляя зубы и устанавливая идеальные, белоснежные коронки. Ему промывали желудок, чистили кишечник, вводили мощные витаминные коктейли и антибиотики внутривенно. Все это время он находился под неусыпным наблюдением. Датчики на его теле снимали показания ЭКГ, ЭЭГ, давление, уровень кислорода в крови. Камера над кушеткой записывала каждое его непроизвольное движение, каждый стон. Однажды, придя в себя чуть больше обычного, он попытался пошевелиться. Ремни держали его мертвой хваткой. От безысходности и беспомощности он тихо простонал. Мгновенно раздался резкий, жгучий щелчок. Разряд тока от ошейника, даже на минимальной мощности, заставил его вздрогнуть и задохнуться. Голос Олега, холодный и безразличный, прозвучал откуда-то сверху: —Тишина, правило пятое. Следующее нарушение — двенадцать часов изоляции. Страх вернулся, свежий и острый. Даже в беспамятстве, даже под наркозом его тело училось подчинению. Когда основные хирургические вмешательства были завершены, началась следующая фаза. Дмитрия перевели в другое помещение, больше похожее на кабинет. Здесь с ним стали работать новые специалисты. Невролог, сухой педантичный мужчина, тестировал его рефлексы, проверял проводимость нервов, работал с последствиями старых травм. Он использовал электростимуляцию, заставляя мышцы, долгое время находившиеся в состоянии гипертонуса, расслабляться и заново учиться двигаться правильно. Процедуры были болезненными, но Дмитрий научился переносить их молча, стиснув зубы. Плакать или кричать было бессмысленно и каралось разрядом. Затем появились психолог и психиатр. Их методы были тоньше и страшнее. Психолог, женщина с мягким голосом и пронзительными глазами, часами беседовала с ним. Она задавала вопросы о его прошлом, о детстве, о том, что он чувствовал, когда его били. Сначала Дмитрий молчал. Тогда она включала запись — его собственные стоны, его мольбы о пощаде, которые улавливали микрофоны в белой комнате. Слушать это было невыносимым унижением. — Ты должен пройти через эту боль, Дмитрий, — говорила она мягко. — Чтобы отпустить ее. Твое прошлое — это яд. Мы должны его нейтрализовать. Постепенно, под давлением, из него начали вытягивать обрывки воспоминаний. Каждый раз, когда он рассказывал об эпизоде жестокости, особенно о тех, где фигурировал его прошлый хозяин, Арсений Ветринский, психолог кивала с одобрением. — Хорошо. Ты признаешь боль. Это первый шаг. Психиатр работал с гипнозом и направленной визуализацией. Под воздействием препаратов и его монотонного голоса Дмитрия заставляли снова и снова переживать самые унизительные и болезненные моменты из его жизни с Арсением. Но теперь в этих «воспоминаниях» стали появляться новые детали. Во время сеанса гипноза психиатр внушал: —Ты чувствуешь запах? Запах дорогого одеколона. Это запах Арсения. Запомни его. Этот запах означает боль. Унижение. Грязь. Или: —Посмотри на его руки, Дмитрий. Большие, волосатые, в синих жилах. Эти руки ломали тебя. Эти руки забирали у тебя все. Ты чувствуешь отвращение? Это естественно. Это твое тело защищается. Они создавали у Дмитрия стойкий рефлекс. Образ, запах, даже мысль об Арсении стали ассоциироваться с физическим отвращением, страхом и болью. Иногда, во время таких сеансов, при упоминании имени Арсения, Дмитрий невольно морщился или его тошнило. Психиатр фиксировал эти реакции как успех. Олег присутствовал на многих из этих сеансов. Иногда он вмешивался. Если Дмитрий, под гипнозом, проявлял недостаточно яркую эмоциональную реакцию на «воспоминания» об Арсении, Олег мог резко скомандовать: —Достаточно. Он сопротивляется. Увеличить дозу. Или: — Он лжет. Даже сейчас он пытается защитить того ублюдка. Наказание. И тогда следовал удар током, возвращающий Дмитрия в реальность, полную боли и страха перед ним, Олегом. Прошло несколько недель. Физическое состояние Дмитрия радикально улучшилось. Кости срослись правильно, шрамы начали рассасываться под воздействием лазерной терапии и специальных гелей, мышцы обрели здоровый тонус. Его тело больше не было хламом. Оно стало чистым холстом. Именно тогда Олег объявил о начале финального этапа. — Твое тело исцелено, — сказал он, входя в палату, где Дмитрий выполнял легкие физические упражнения. — Но оно все еще носит черты Дмитрия. Отметины прошлого. Это неприемлемо. Пришло время для последней трансформации. Дмитрий смотрел на него, не понимая. Что еще можно изменить? Его снова доставили в хирургический блок. На этот раз доктор показал ему на мониторе 3D-модель черепа. —Мы проведем серию остеотомий и имплантаций, — бесстрастно объяснил он. — Коррекция формы скуловых костей, линии подбородка, переносицы. Процедуры минимально инвазивны, но результат будет значительным. Дмитрий не знал, что такое «остеотомия». Он лишь понимал, что ему будут менять лицо. Паника, заученная до автоматизма, заставила его замереть, но он не посмел издать ни звука. — Не бойся, — сказал Олег, наблюдая за ним. — Мы не сделаем тебя безликим. Мы вернем тебе твоё истинное лицо. То, что всегда было скрыто под грязью и повреждениями. Ему снова надели маску с анестетиком. Перед тем как сознание покинуло его, он увидел, как Олег подошёл к монитору, где рядом с его 3D-моделью возникло другое лицо — молодое, красивое, с ясными чертами и легкой, почти аристократической усталостью в глазах. Знакомое лицо. Восстановление после пластических операций было самым тяжелым. Его лицо было замотано в бинты, он дышал через трубку, питался через капельницу. Боль была постоянной, тупой и ноющей. Каждый день доктор снимала бинты, обрабатывала швы и позволяла ему на секунду взглянуть в зеркало. Он видел уродливую, опухшую маску, покрытую синяками и швами. Он не узнавал себя. В эти дни Олег был особенно суров. Любая жалоба, любой стон карались. Он заставлял Дмитрия вставать с кровати и делать упражнения, несмотря на боль. —Боль — это слабость, покидающая тело, — твердил он. — Терпи. Ты создаёшь себя заново. Постепенно опухоль спадала. Синяки желтели и рассасывались. Швы сняли. И в один день, когда Дмитрий посмотрел в зеркало после перевязки, он увидел того самого незнакомца с монитора. Тот же разрез глаз, те же скулы, тот же подбородок. Это было не его лицо. Но оно было… безупречным. В этот момент в палату вошёл Олег. Он подошёл к Дмитрию и долго смотрел на его отражение в зеркале, затем на него самого. На его лице впервые за все время появилось нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение, даже гордость. — Хорошо, — произнес он. — Очень хорошо. Дмитрий мертв. Его больше не существует. Отныне твоё имя… Алексей. Он произнёс это имя с особой интонацией, как будто вкладывая в него новый смысл. Имя «Алексей» прозвучало не как клеймо, а как награда. Как знак принадлежности к чему-то высшему. Алексей. Он смотрел на свое новое лицо и слушал свое новое имя. Внутри не было радости. Не было печали. Была лишь глубокая, всепоглощающая пустота. Дмитрий, со своими страхами, своей болью, своими смутными воспоминаниями, исчез. Вместо него в зеркале смотрел Алексей Александрович Игнатьев— чистая, отполированная оболочка, готовая к тому, чтобы ее наполнили новым содержанием. И он знал, что тем, кто будет ее наполнять, будет Олег. Олег положил руку на его плечо. Властный, твердый жест. —Завтра ты узнаешь, кто ты на самом деле. И для чего я тебя создал. Алексей молча кивнул. Он был готов. У него не было другого выбора. Да он уже и не хотел другого. Он принадлежал Олегу. Тело, разум, и теперь — лицо и имя.