По ту сторону грани

Белая комната. Алексей (бывший Дмитрий) стоял в идеальной стойке «внимание». Его новое лицо, еще не до конца зажившее, но уже узнаваемое как лицо Алексея Игнатьева, было бесстрастно. Внутри же бушевали противоречивые чувства: привычный страх перед Олегом, остаточная боль от бесчисленных процедур и смутное, непонятное волнение от того, что с ним происходило. Он был чистым листом, и он чувствовал, что сейчас на нем начнут писать. Дверь открылась. Вошёл Олег. В его руках была папка с бумагами и планшет с видео. Он сел на принесённый Артёмом стул и, не говоря ни слова, начал смотреть на Алексея. Минуты тянулись мучительно долго. Алексей чувствовал, как под этим взглядом его воля, и без того ослабленная, начинает таять. — С сегодняшнего дня, Алексей, — наконец заговорил Олег, и его голос прозвучал как приговор, — мы начнем самую сложную часть твоего преображения. Мы будем вспоминать. Вернее, мы будем учить тебя твоим воспоминаниям. Олег включил планшет. На экране появился домашний видеоролик. Мальчик лет семи-восьми, удивительно похожий на то, кем стал Алексей, смеялся, пытаясь поймать на лужайке большого золотистого пса. —Это твой десятый день рождения, — голос Олега был ровным, без эмоций. — Собаку звали Граф. Ты боялся его первые два дня, а потом не расставался. Он умер от старости, когда тебе было пятнадцать. Ты плакал три дня. Отец считал это слабостью. Алексей смотрел на экран. Он ничего не помнил. Не чувствовал ни тепла, ни радости, ни грусти. Только пустоту. — Ты не смотришь, как зритель, — резко сказал Олег, и его голос стал ледяным. — Ты вспоминаешь. Ты должен почувствовать запах травы. Жар солнца. Шершавый язык собаки на своей руке. Сейчас же! Вспомни! — Я… я не могу… — тихо прошептал Алексей. Разряд. Резкий, жгучий, сковывающий. Алексей вздрогнул, едва удержавшись на ногах. —«Не могу» — это слово для Дмитрия. Для Алексея Игнатьева нет слов «не могу». Есть слово «надо». Повтори: «Я вспоминаю свой десятый день рождения». — Я вспоминаю свой десятый день рождения, — автоматически повторил Алексей, все еще чувствуя жгучую боль от разряда. — Недостаточно. Скажи это с чувством. С ностальгией. С теплом. Алексей замер. Как он может имитировать чувство, которого нет? Он снова посмотрел на видео, пытаясь вжиться в образ этого счастливого мальчика. — Я… помню, — начал он, себя. — Было тепло… Солнце… Собака… Граф… — Лучше, — бросил Олег. — Но фальшиво. Как актер в плохом театре. Мы будем работать над этим. Каждый день. Пока твои воспоминания не станут для тебя реальнее, чем эта комната. --- Дни превратились в однообразный, изматывающий маршрут. Утром — физиотерапия и логопед, чтобы исправить мелкие дефекты речи и сделать голос максимально похожим на голос погибшего Алексея (Олег использовал сохранившиеся аудиозаписи). После обеда — сеансы «воспоминаний». Олег был безжалостен. Он использовал классический метод кнута и пряника, но в его исполнении это было высшим искусством манипуляции. Олег показывал фотографию: Алексей Игнатьев в возрасте 16 лет, с друзьями на яхте. Он стоит, заложив большие пальцы за пояс джинсов, левая нога чуть впереди, голова слегка наклонена, ухмылка. —Воспроизведи позу. Алексей пытался. Он встал, заложил пальцы за пояс. Но его спина была слишком прямой, взгляд — слишком пустым, а ухмылка получилась как оскал. —Неправильно. Ты выглядишь как солдат, а не как избалованный мажор. Снова. Алексей снова попытался, стараясь расслабить плечи, придать взгляду нагловатый блеск. — Снова! — голос Олега зазвенел, как сталь. — Ты не чувствуешь этого! Ты не чувствуешь своего превосходства! Своего права на все это! Артём! Артём, стоявший у стены, шагнул вперед. В его руке была короткая, гибкая трость из стекловолокна. —Десять ударов по икрам. Стой смирно. Удары были точными и болезненными. Алексей стиснул зубы, чувствуя, как по ногам расползается огонь. Слезы выступили на глазах, но он не издал ни звука. Кричать было бесполезно. После десятого удара Олег подошёл к нему вплотную. —Теперь ты чувствуешь боль. Хорошо. Боль — это тоже чувство. Она лучше, чем пустота. Теперь представь, что та боль, которую ты сейчас чувствуешь, — это боль от того, что твой отец снова запретил тебе гонять на мотоцикле. Что ты злишься. Что ты презираешь его за его осторожность. Воспроизведи позу с этим чувством. И странное дело — сквозь боль и унижение, Алексей смог найти в себе какую-то искру гнева. Не на отца, а на Олега, на Артёма, на всю эту ситуацию. Он встал в позу, и на его лице появилась именно та, надменная и злая ухмылка. Олег наблюдал несколько секунд, затем кивнул. —Лучше. На сегодня достаточно. Ужин будет горячим. Ты получил свою порцию белка. Это было поощрение. Обычно еда была безвкусной питательной массой. Горячая, вкусная еда была редкой наградой. Они отрабатывали привычку покойного Алексея теребить цепочку на шее, когда он нервничал. У Алексея-Дмитрия не было цепочки, но был ошейник. Олег заметил, что во время сложных сеансов гипноза, когда психиатр заставлял его переживать «воспоминания» о конфликтах с отцом, его пальцы непроизвольно тянулись к ошейнику. — Хорошо, — сказал Олег как-то раз, остановив сеанс. — Это бессознательно. Это идеально. Артём, принеси ему десерт. Шоколадный мусс. Алексей, все еще находясь под воздействием стресса от сеанса, с удивлением смотрел, как перед ним ставят маленькую порцию изысканного десерта. Он не ел ничего сладкого с того момента, как попал в руки Олега. Первый кусок был взрывом вкуса в его стерильном мире. Это было невероятно. — Ты сделал хорошо, — сказал Олег, и в его голосе прозвучала та самая, редкая теплота, которую Алексей начал жаждать больше, чем еды. — Ты становишься им. Я горжусь тобой. Эти слова, подкрепленные шоколадом, вызвали в Алексее странную смесь стыда и гордости. Он опустил голову, чтобы скрыть свои чувства, но внутри что-то ёкнуло. Он хотел снова услышать эти слова. Он хотел снова заслужить этот взгляд. --- Параллельно с внедрением привычек Алексея Игнатьева, Олег методично выстраивал и его эмоциональный ландшафт. Ключевым элементом была фигура его отца, Александра Игнатьева. Психиатр, под руководством Олега, работал с этим. —Твой отец, Александр Николаевич Игнатьев, — говорил он во время сеанса гипноза, — он любит тебя. Но его любовь… удушающая. Он хочет контролировать каждый твой шаг. Он видит в тебе не сына, а свое продолжение. Свою собственность. Ты должен быть идеальным. Любая твоя ошибка — это удар по его репутации. Ты помнишь, как он сорвал с тебя цепочку с крестиком, которую подарила бабушка, потому что она «выглядела дешево»? Под гипнозом, с помощью химической поддержки, в сознании Алексея возникали яркие, болезненные образы. Он «вспоминал» лицо отца, искаженное презрением. Он «чувствовал» боль от пощечины за двойку по математике. Он «слышал» унизительные комментарии о своих друзьях. Эти «воспоминания» не были пустыми. Они подкреплялись реальными артефактами. Олег однажды принес и бросил на пол перед Алексеем сломанную гитарную медиатор. —Твоя первая группа. Ты репетировал. Отец приехал, устроил скандал, сломал твой пульт и растоптал гитару. Это — все, что от неё осталось. Алексей смотрел на медиатор и чувствовал… ярость. Сначала наигранную, но с каждым таким сеансом — все более реальную. Его учили ненавидеть человека, которого он никогда не видел. Но главным врагом, конечно, был Арсений Ветринский. Работа с его образом была самой жестокой. Олег не просто внушал отвращение. Он связывал образ Арсения с самыми темными, самыми болезненными воспоминаниями , а затем и с физической болью. Во время сеансов с использованием VR-очков, Алексей оказывался в виртуальной копии того самого подвала, где он томился у Олега. Перед ним возникала его цифровая модель. — Смотри, — голос Олега звучал в наушниках, — он пришел за тобой. Он нашел тебя. Он хочет забрать тебя обратно. В грязь. В боль. Он скажет тебе, что ты — никто. Что твои новые воспоминания — ложь. И он будет прав? Ты позволишь ему быть правым? Виртуальный Арсений приближался, его лицо искажалось злобной гримасой. —Дмитрий! — рычал он. — Ты думал, сбежишь? Ты мой! Навсегда мой! И в этот момент Алексей получал разряд тока от ошейника, гораздо более сильный, чем во время обычных тренировок. Боль была невыносимой. Она ассоциировалась с голосом, с образом Арсения. После таких сеансов Алексей лежал в изнеможении, его тело била дрожь, а в ушах стоял голос виртуального мучителя. Олег подходил к нему, его лицо могло быть разным. Иногда — холодным. —Встань. Соберись. Ты позволяешь ему ломать тебя даже сейчас? Иногда — почти сочувствующим. Он мог присесть рядом, положить руку на его лоб. —Терпи. Эта боль очищает. Он — прошлое. Я — будущее. Держись за меня. И Алексей держался. Он цеплялся за Олега, как утопающий за спасательный круг. Олег был его единственной защитой от кошмара по имени Арсений, единственным источником хоть какого-то подобия безопасности и одобрения.